новый путь рисуется тонкими полосами предрассветных облаков по широкому градиенту неба, прямо поверх угасающих звезд. иголки сосны выше всех деревянных крыш с чердачными окнами. несколько часов назад босые ступни шагали по утоптанной земле с осколками стекла, в которых отражалась луна. уже на утро, оставив на кухне свет и не заперев дверь, человек уходит в бегство. это становится ясно, когда весенний ветерок колышет занавески давно не открывавшихся окон. может быть, это так. оставив проблемы, их не решишь, а только умножишь вдвое. как должник, берущий один займ, чтобы отдать предыдущий, бег ускоряется, минуя знакомые улицы, дома, лес, автозаправки. а дальше ночи холодных отелей, где в окнах отражается хвоя и аптечные вывески. музыкальный аппарат надрывается в случайном баре. теперь, когда перед тобой чистый жизненный лист. чистый в кавычках. случайный момент дает фантазию, что впереди бесконечность свободного времени. еще пожить, еще проехать несколько километров, уснуть в машине, завтрак, официант наливает крепкий кофе, обед, ужин в компании кого-то, еще одна жизнь. жена, ребенок, дом? субъекты недавнего прошлого. набросок бесполезного будущего. одно место сменяется другим, первая кровать второй. человек бежит от человека к человеку, от проблемы к проблеме, каждый раз, когда его что то не устраивает.
круг времени замкнется. жена родит второго. холодное сидение в приемной больницы морозит ягодицы. ноги ноют от долгого бега через темные перекрестки, после того звонка. по рваному линолеуму пропахшим эфиром неторопливо возвращается на пост медсестра, молча показывая на кучку людей. родители жены, которые делают вид, что никого здесь больше нет. прошло несколько месяцев, но разводиться не стали. теперь точно семья, новая постоянная работа недалеко от дома. но этого все оказалось пустым. проблемы, из за которых ускорялись ноги в случайном направлении на том же месте. это был фарс, он снова идет к той, кого встретил первый раз после бегства. наручные часы показывают 4 утра, никого нет дома. для собственного спокойствия убийство времени в окрестностях еще несколько часов, но свет в окнах так и не загорелся. промелькнула мысль - она уехала делать аборт. теперь остается лишь бежать, бежать, бежать.

текст выше написан в ответ роману апдайка «кролик, беги» (1960). в сборник входило еще произведение американского автора начала шестидесятых. после этих двух захотелось почитать чего-нибудь написанное на русском языке с отчаянной долей ебанутости. пока ждал неделю, когда с авито придет нормальная книга. идеально подошел сборник рассказов вадима калинина "килограмм взрывчатки и вагон кокаина" (2002). читал с телефона, т.к даже фото этой книги, не то что саму книгу, физически найти невозможно (хотя с трудом одну фотку издания нашел. все же, она настоящая, кто-то это печатал и продавал. ну как «кто-то»? довольно известное издательство "колонна"…). это настоящий литературный андеграунд. оно и понятно. главного героя постоянно ебут в жопу в совершенно разных ситуациях. сначала где-то в ебенях, в машине скорой помощи, внутри которой вместо сотрудников какие-то бомжи. потом он становится милиционером, который работает в отеле по борьбе с наркотикам, ловит юных наркоманов. но вместо того, чтобы отвезти их в участок, ведет в злачные квартиры, где привязывает детей к стулу, употребляют все наркотики, которые нашли у них в карманах, потом с напарником вытворяет совершенно аморальные вещи, богохульствует, издевается над классикой русской литературы, переделывая слова в исключительно пизданутом ключе, танцуют канкан под чайковскго и т.д (там еще полно жести, но я просто не буду здесь это писать даже). или в качестве исправительных работ за частое употребление наркотиков он становится подручным инвалида без ног. работа заключается в том, что он ставит этого человека к верстаку, потом 12 часов созерцает как он работает, а потом пьет с ним водку (потом ебет). или, гуляя по парку, находит режиссёра "ну, погоди!" вячеслава котеночкина, который валяется в пьяном бреду под кустами и говорит о том, что всегда хотел свести волка и зайца, чтобы они стали парой. кстати, килограмм взрывчатки ему понадобился, чтобы взорвать останкинскую телебашню (т.е совершить теракт. осуждению в этой книге нет конца). всего в сборнике около 20-ти рассказов, но я бросил где-то на половине. после каждого в голове был только один вопрос "зачем я это прочитал??!! что это за хуйня!!??" там в некоторых проскальзывают темы иудаизма. может быть, просвещённый контркультурщик найдет в этом что-то. но в целом, я вообще не понимаю зачем это существует. я могу поверить, что в 2002 году это спокойно напечатали и продавали в книжных магазинах (хотя, скорее всего, уже тогда в магазины это не пускали, а продавали через интернет). для понимания, каждый рассказ занимает примерно 3-5 минут чтения. сейчас в этом, конечно, виднеется шлейф жизни людей в конце 90-х, начале 2000-х, но это настолько извращенно и похабно, что тянет немного блевать. ну, типа, употребление слова эфедроновый (не путать с мефедроновый), слышал об этом последний раз примерно в 2008 году. упоминание вытрезвителей или еще чего-то такого, чего давно нет. не знаю. может, это и был какой-то глоток свежего воздуха для культуры российских геев начала 2000 х, но, мне кажется ,сейчас даже современный гомосексуалист покрутит у виска, причитав это. в какой-то момент стало даже немного интересно, реальный ли это человек или повторяется история с ильей масодовым (до сих пор неизвестно кто это). вадим калинин и правда настоящий. сейчас живет в тайлайнде (судя по википедии), в 90-х у него была группа "радио электронное подавление", авангардное чтение стихов в хуёвый микрофон под странные южные барабаны (что-то около гражданская оборона и сектора газа (очень грубое сравнение)). даже ведет жж относительно активно. есть сборник стихов "пока", обложка которого почему-то вызывает во мне смутные чувства от теплоты забытого родного дома до непонятного страха все же существующей параллельной реальности. естественно, этот сборник рассказов не стоит читать никому. но раз я прочитал какую то часть, пусть будет этот текст.

И.Б.
(Е.Зеленов)

I

Твоя слава не даёт мне покоя.
Каждая мысль тобой проклята.
Ты слишком долго прожил для изгоя,
слишком много мотался по свету.

Слишком много молился Времени
и слишком долго от него бегал.
Ты с богами делился сплетнями
на земле, а теперь на небе

ты нужен им? Скажу честно, ты
никому не нужен даже внизу.
Ты знал, что пусть и тесен мир -
необъятное в твоём мозгу.

И тебя не объял никто.
Ты, за вызовом вызов бросая,
растекался тысячей строчек, но
о тебе так никто и не знает.

II

В честь побежденных тобой именуют бессчётные улицы - /
длинные вещи жизни, театры, площади, парки, /
что-то было еще. Ты брел вдоль них, чуть ссутулившись, /
не оставляя памяти за собой и даже памятки.

Твои воды льются теперь на мою мельницу. /
Над моей головой повис твой бомбардировщик. /
Когда умирает феникс нужно срочно опорожнять пепельницу, /
когда умер ты, мир стал намного проще,

но прежним больше не станет. Беспокоясь о вечном, /
ты не воздвиг себе памятника, отправив сердце на приступ /
крепости Времени. Так ты сделался Частью Речи. /
Доволен теперь собой? Скажи, а доволен ли Уистан /

Оден тобой? Для тебя это столько значило. /
Оды ему слагал, назывался его именем. /
Ты лишился Веры на мосту Прачечном. /
Позже лишишься и родины, тебя не принявшей.

III

Для поэта ты слишком очеловечен. /
Не гуманностью, нет - своими пороками. /
Обрастая плотью, ты не стал как другие пророки /
полой формой из бронзы, и тем навечно

обрек себя на непонимание, забвение, неприятие, /
вопросы "А кто это? В школе не проходили. /
Как Ахматова? Блок?" Что-то среднее между ними /
и общее между чертовым колесом и чертовой матерью.

Кто тебя станет читать? Для кого ты писал? /
Ан-
жам-
бе-
ма-
ны
кому? Маяковс кому? Кому амфибрахий? /
Его Татьяне? Впрочем, дело, должно быть, в страхе, /
трусости? На это ты должен ответить сам.

Перед глазами список твоих побед, Иосиф. /
А может быть - неудач. По тебе разобрать непросто. /
Бесстрастным маятником твой размеренный голос /
рассекает Время, "до" отделяя от


после.

Памяти Тедди Рузвельта
(Е.Зеленов)

На диком западе не посыпают голову пеплом.
Украшают перьями, не открывают двери
ни первым, ни третьим встречным,
тут вечно
в сухом воздухе расплываются человечки.

Дилижансы держат путь на закат. Обречённо
сыпят соль на рану для пущей убедительности,
для лучшего восприятия местного колорита.
Здесь, прекрасно известно, лучшее время для визита -
после гудка поезда, идущего в Миссисипи.

Тут играют в вист, иногда на рояле,
хотя, чаще, всё-таки, на пианино.
Оно веселее, и у него тоже педали...
Малыш Билли на глазах становится стариной, с сединой, Уильямом.

Дикий запад должен оставаться диким.
Иначе придется менять название, а старое уже прижилось.
Запах виски, хохот янки и крики
стервятника. Добро пожаловать в гости.

а чем вас не устраивают полуфабрикаты - колбасный цех

Парк швейцаров
(Е.Зеленов)

Узкий клочок земли плавно уходит вверх, /
чтобы сорваться в бездну, не добравшись до горизонта. /
Неровные ряды войск деревьев выпроваживают всех, /
кто пришел сюда, вопреки новостям, без зонта.

Да и он не спасает от круговорота воды, /
плавно поднимающейся, а затем бьющейся оземь. /
Ветер задаёт направление точно слепой поводырь. /
Так здесь чаще всего о себе напоминает осень.

Деревья! Бессчётные исполины, среди которых /
крадется, петляет, пробивая свой путь, брусчатка, /
слагаясь в бесконечные линии, орнаменты, узоры /
и кружева, по которым весной, сняв перчатку

зимы с ее снегом, можно гадать о будущем этого парка. /
Можно что-то найти о его прошлом, заглянув внутрь себя. /
Вода бьётся оземь и вновь поднимается плавно. /
Плавно уходит вверх узким клочком земля.

поль сидел в гостиной за столом в своей тесной, цвета горчицы сорочке с логотипом наездника. напротив меня. все остальные уже ушли на послеобеденный сон, когда fusion jazz колыхал пустой воздух гостиной. он пил чай, и тихо, почти шепотом, говорил об орхидеях. брюнон, люскор, вивьен. он может делать это часами. какой должна быть идеальная температура и влажность для созревания. оттенки и полутона. он долго выбирал между тремя поставщиками земли, пока не решил, что для каждого вида подходит каждый по-своему. пока я слушал его неспешную речь, пылинки танцевали в парфюмерной невесомости, janeen en provance acqua. этот тонкий шлейф вперемешку с легким дуновением из приоткрытого окна уводит мое внимание от этой монотонной речи куда-то в прошлое, к берегу. юность я провел в белорусском районе полесья. наша деревня была разделена водоемом на две части. нет, не так. наш дом был практически единственным, оказавшимся по ту сторону. всякий раз к середине весны я коротко брил голову, практически под ноль. это удобно, волосы не так пекли в жару. особенно сподручно после плаванья. а плавал я много. каждый раз, чтобы добраться до той стороны. были и другие пути, но вплавь напрямик оказалось самым быстрым. я часто плавал ночью, после работ в поле и на участке. моя вечная скука не давала покоя. еще при свете я ставил фонарь на своем берегу, который служил мне маленьким маяком на пути назад. плыть приходилось примерно полтора километра. мне хватало часа, чтобы в спокойном темпе добраться до берега. как правило, после заплыва я еще час бродил в окрестностях, чтобы высохнуть. по выходным местные собирались в доме культуры. люди приезжали из соседних поселений, толпой набившись в разваливавшееся шестерки, вылезая из них под вопли навеселе, вперемешку с ором кассетной магнитолы. для них я был местным. в целом, это правда. было и несколько друзей, радовавшихся моему присутствию. они угощали меня водкой и закуской в виде кабачковой икры с хлебом. сигареты я с собой не носил, в этом не было никакого смысла, если они все равно промокнут. поэтому приходилось каждый раз угощаться. надрывая умирающие моторы, все разъезжались примерно к часу ночи, обязательно исполнив пару резвых кругов по чему-то вроде клумбы. кто-то уходил в глубину поселка, а я, потупившись, шел в сторону озера. каждый раз я подходил к плескающейся воде, глубоко вдыхал запах ночи, и, сверху вниз, от звезд к уровню берега, неспеша искал блеклую точку моего фонаря, которую ни один раз ловил взглядом, поднимая голову из воды, в момент очередного вдоха. перед каждым таким заплывом я выкуривал чью-то сигарету, бросая полупустой коробок спичек в траву. думал о прошедшем вечере, по порядку вспоминая минувшие часы, прокручивая лучшие в моем понимании моменты. по началу такие заплывы давались мне с трудом, но уже спустя всего одно такое лето, уже осенью, когда плыть становилось невозможным, я начинал скучать по этому времени наедине с собой. иногда, доплывая до середины, я замирал, слушая тишину воды, луны и леса. представлял себе, что времени не существует и где-то там, по ту сторону неба, кто-то молча наблюдает. как это часто бывает, первые впечатления, то время, когда все только начинается - ощущается с особой романтической нотой. признаюсь, сейчас некоторых из тех людей мне не хватает. не знаю, остались ли они там. может быть и остались, но не ходят никуда дальше магазина. а может и этот дк уже закрыли. несмотря на дружеское отношение, по-настоящему друзьями мы никогда не были. все как-то поверхностно, между делом. и этого мне было достаточно.

зимой я тоже иногда ходил пешком по снегу и льду. это не приносило мне никакого удовольствия. скорее наоборот, нагнетало тоску. людей было в два раза меньше. тех, ради кого я мог туда, по моим представлениям сейчас, идти - не было вовсе. «все, что застает нас врасплох, оно то и подтверждает смысл жизни», поль заканчивает свой монолог на чистом французском. делая вид послушного собеседника, я благодарю его, надевая фартук. мой обед закончен, время продолжить работу над садом чужих цветов.