Как ни странно это для читателей перестроечного "Огонька", но Сталин был гораздо умереннее Ленина. Это хорошо видно по так называемому "делу Сафарова".

Сафаров - полуармянин, пошедший в революционное движение благодаря влиянию дедушки - участника польского восстания 1863 г., - в 1919 г. был командирован в Туркестан и развернул в Семиречье настоящий террор против русских крестьян-"колонизаторов", выбрасывая людей из домов и - голыми и босыми - высылая в Россию. Освободившиеся земли в рамках "деколонизации" отдавались "киргизам". Опорой советской власти в регионе, кстати, на тот момент были именно русские крестьяне, посылавшие своих сыновей в Красную Армию, но Сафарова это не останавливало. "Колонизаторов" он усматривал и в русских представителях советского аппарата.

Устроенный Сафаровым "деколониальный" террор привел к экономическому разорению региона и голоду, он ужасал всех столкнувшихся с ним. Про художества Сафарова в Москву последовательно писали А.А. Иоффе, Я.Х. Петерс, Я.Э. Рудзутак, М.П. Томский. Наркомнац Сталин писал: "Два года сафаровской политики показали, что Сафаров не может вести ни систематической, ни осмотрительной, ни разумной политики, – он, обычно, утрирует некоторые истины нашей национальной политики, грубо перегибает палку и выскакивает за рамки всякой разумности".

Но у Сафарова был защитник - Ленин. "Сафаров прав", - писал Ленин. Он выгородил Сафарарова и даже навязал его Сталину в содокладчики по национальному вопросу на X съезде РКП(б). Комментируя сафаровское дело, Ленин одобрял "деколониальный" террор против русских крестьян Семиречья - во имя мировой революции: "Для всей нашей Weltpolitik дьявольски важно завоевать доверие туземцев; трижды и четырежды завоевать; доказать, что мы не империалисты, что мы уклона в эту сторону не потерпим. Это мировой вопрос, без преувеличения мировой. Тут надо быть архистрогим. Это скажется на Индии, на Востоке".

Сафарова расстреляли только в 1942 г., к тому времени в аду ему давно ставили прогулы.

Незачем таким людям возвращаться. И некуда. Им Россия не мать, и даже не мачеха. Они не родные с нашим народом, народ наш презирают. В лучшем, для них случае - их не пустят в страну. В худшем, пустят и их убьют, в одном из этих баров - и это будет правильно. Любишь медок - люби и холодок.

https://news.1rj.ru/str/taumos/10185

Т-щ, Достоверкин, живет в каком-то вакууме наверное.
Потому и не понимает, как это принято говорить «дел на земле». А дела таковы, что нравится вам или не нравится - всем похую)
Особенно - тем кто пострадал от действий всу.

Еще т-щ, Достоверкину не нравится, что участников СВО могут быть какие то привелегии и мнение, что очень странно. Мнение есть даже у Достоверкина, и его никто этого мнения не лишает, хотя в чем его ценность ( мнения Достоверкина), понятно мало.
Мнение солдата, насчет врагов, коллаборационистов и предателей - имеет ценность. Потому что это солдат будет рисковать жизнью исправляя последствия вредительства от действий этих людей, а Достоверкин не будет.

Поэтому - гайд Достоверкина летит в мусорную корзину, а врагам России, если они вернутся - летит в лицо ботинок ветерана.
Так правильно, и никак по другому)

https://news.1rj.ru/str/nedostoverkin/8778

Проясню - не никаким.
А тем из них - кто одобрял Украину, поддерживал Украину, был против своей страны и своего народа.
Этим людям - тут не рады. Это не их дом, они нам не сограждане, их паспорт - это недоразумение.


Тем же кто уехал почилить на Бали и откуда донатил пацанам на фронт - к тем вопросов нет - никаких)

https://news.1rj.ru/str/taumos/10215

Даша, отвечают и на этот вопрос. В смысле что? Сидеть в тюрьме, если в неё посадят. И не сидеть, если не посадят.

Если человек воевал за украину и всу, если человек донатил украине и всу , если человек помогал украине и всу, то он соучастник убийства моих соотечественников.
А убийцам - смерть. Принцип Талиона - око за око, зуб за зуб. Это по библейски - Левит 24:20.

Если за это посадят - значит посадят.
Dura Lex, sed Lex - закон суров, но это закон.



https://news.1rj.ru/str/taumos/10216

Нужно немало цинизма, чтобы назвать диктатором президента защищаемой от вторжения страны, заявил президент Чехии Петр Павел.

Но история с Кадафи, или с Хусейном его конечно совсем не смущает)

Представляю их лицо, когда договонячка не будет, и страна даст шанс закрыть 10 ипотек)

Отбоя не было - борьба продолжается!

Смешно вам, т-щ Достоверкин, было потому, что ничего вы не понимаете, т.к. далеки от народа.

А то вы бы знали, что писали так: не «ватники», а добрые русские люди, которые своей волей, своим упорством и своим непосредственным участием - приближали тот день, когда это крылатое выражение станет реальностью. Я вам больше скажу - хохлы заплатят за все, даже если договорнячка не будет) особенно! - если его не будет)

Согласен я или не согласен; готов или не готов – я призванный участник дела. Эхо участие означает, что настал для меня час принять лишения, вероятно, тяжелые физические мучения и, может быть, смерть. Это участие означает, что по внешнему принудительному приказу я должен оставить главное и любимое дело моей жизни, которому я обычно отдаю все мои силы; оставить дорогих мне людей, без которых мне, может быть, трудно прожить и один день – жену, детей, отца и мать, друзей; оставить мое жилище, мои удобства, мои привычки и удовольствия; одеться в непривычную, неудобную, тяжелую одежду и начать жить по чужому приказу; неудобно и мало спать, невкусно есть, может быть, голодать, носить тяжелые вещи, много ходить; переносить непогоду, рискуя здоровьем и жизнью; жит с чужими и чуждыми мне, нелюбимыми людьми; по приказанию стрелять и рубить, ранить и убивать других, незнакомых мне людей; самому подставлять себя под чужие удары и выстрелы; жить так недели и месяцы, может быть, год; наверное, видеть насилие, кровь и смерть; вероятно, получить телесное мучительное повреждение; может быть, стать калекою на всю жизнь; может быть, в мучениях умереть.
Да, именно смерть, возможность личной смерти, ставит перед нами война. ее наступление властно обрывает обеспеченность моей личной жизни, мою безопасность, мое спокойствие за себя. Война как будто говорит мне: «доселе ты жил так, как ты впредь жить не будешь; и, может быть, ты вообще больше не будешь жить». И в большей или меньшей степени этот голос звучит для всех: и для военных, и для запасных, и для их семей, и для врачей, и для пограничного и не пограничного населения. Помимо воли моей, без всякого повода с моей стороны, в моей жизни состоялся какой-то перелом, непоправимая беда: передо мною встало начало конца моей жизни.
И в ответ на это у человека пробуждается инстинктивный протест и желание отклонить от себя эту беду. Угроза смерти и мучений будит в душе инстинкт самосохранения.
Почему я должен обрывать мое жизненное дело и идти на смерть? Разве я ответственен за то, что другие не сумели мирно и полюбовно сговориться? Разве нельзя было не воевать? И почему эта гнетущая и разрушающая мою жизнь повинность падает именно на меня? Почему остаются дома столь многие другие?
И если нет разумного, удовлетворяющего ответа на эти инстинктивные вопросы, то в душе вспыхивает бессильная досада и злоба, жажда забыться it одурманить свое сознание: в народе разыгрывается пьяная мобилизация и погромы запасных; и снова повторяется «глуповская» трагикомедия: толпа ищет виновного и, не найдя его, сбрасывает с раската первого попавшегося. Темный протест нуждается в опьянении и жертве и в результате – вместо духовного подъема воцаряется деморализация.
Здесь впервые обнаруживается, что война есть не только потрясение, но духовное испытание и духовный суд.
«Доселе ты жил так, как ты впредь жить не будешь», – вот голос войны. Но чем же я жил до сих пор?
Всегда, когда человек стоит перед лицом смерти и видит, что будущего нет или что он бессилен перед ним, что он уже не строит его, – он обращается вспять и пересматривает свой жизненный путь. И если это бывает даже при стремительном наступлении смерти, когда прошлое проносится вихрем в угасающем сознании, то война вызывает этот пересмотр с особенной силой и отчетливостью.
Итак, чем я жил до сих пор? Почему, за что я оказываюсь обреченным на смерть? И, пересматривая мою жизнь, я вижу, что мне нет оснований умирать за что-нибудь. За мною нет никакого особенного преступления, которое должно было бы привести меня по закону к смертной казни. Я не совершил ничего особенно дурного. Да и может ли быть такое дурное дело, чтобы человека, совершившего его, следовало лишить навсегда возможности исправить себя и искупить свою вину? Преступник, кто бы он ни был, большее всех нуждается в долгой жизни, полной внутренних, очищающих усилий, труда и борьбы с собою.
И вот, с одной стороны, я не повинен смерти за преступление или в наказание.
Но, с другой стороны, защищать то, чем я жил доселе, рискуя своею жизнью, совершенно не стоит.

Если я даже любил свое дело и увлекался им, то все же жизнь всегда будет мне дороже всех дел. Лучше какая-нибудь жизнь, чем ее преждевременный, нежданный, насильственный конец. To дело, которому я посвятил мою жизнь, не сто́ит того, чтобы я защищал его, не останавливаясь даже перед смертельной опасностью.
Но не заключается ли в этом признании приговор моему делу? He значит ли это, что я жил тем, чем вообще жить не сто́ит и не стоило? В самом деле, какая же цена мне и моему делу, если я при первой угрозе готов бросить его, если я при первой опасности обращаюсь в бегство? Если мое дело было правое и святое, то за него сто́ит и умереть; если же его не стоит отстаивать всеми силами, тогда оно есть дело не верное и не стоящее... Тогда им не стоило и жить; и не стоило любить его и отдавать ему все свои силы.
Вот в чем состоит духовный суд, перед которым война ставит человеческую душу. Стоит ли жить тем, чем мы живем; стоит ли служить тому, чему мы служим? Война, как ничто другое, ставит этот вопрос с потрясающей силой и вкладывает в него простой и глубокий ответ: «жить сто́ит только тем, за что сто́ит и умереть». Ибо смысл войны в том, что она зовет каждого восстать и защищать до смерти то, чем он жил доселе, что́ он любил и чему служил. Что бы ты доселе ни делал; чем бы ты ни занимался; чему бы ни служил, – словом, чем бы ты ни жил – умей умереть за то, чем ты жил. Этим война ставит перед человеком начало ответственности: каждый отвечает за то, чем он жил и как он жил.
Какова была твоя жизнь доселе? Что ты любил? О чем старался? Что создал? Чему радовался? О чем мечтал? К чему стремился? Встань и прими это достояние твое, худо оно было или хорошо. И если предмет твоей жизни и содержание твоей жизни были плохи или не стоящи, то зачем же они были плохи и не стоящи? Встань, прими на себя это не стоящее содержание, раз что оно было твое, сумей ответить за него, постоять за него и, если понадобится, умереть за него. Потому что война зовет тебя защищать свободу твоей жизни от насилия поднявшихся врагов-иноземцев. Худо ты жил или хорошо, но идти к врагам в невольники ты не можешь и не должен хотеть. И если ты жил хорошо – ты с бодрою решимостью встанешь на защиту твоей свободы. Но если ты жил плохо, то война заставит тебя защищать свободу твоей дурной жизни; ты имел эту свободу и не замечал ее; пользовался ею, не ценя ее, и пользовался дурно. И вот пришел час для тебя утратить ее совсем или отстоять ее во что бы то ни стало.
Если бы ты знал, что скоро пробьет этот час суда, ты, может быть, жил бы лучше; но теперь он уже пробил и тебе остается одно: воспрянуть, чтобы отстоять свободу, и, отстояв свободу, жить потом иною жизнью. Ты можешь, конечно, убоявшись, не принять на себя этого нового бремени и ответственности и не выдержать этого испытания. Но только человек, который вступит на этот путь, добровольно признает себя рабом: он жил тем, чем не стоило жить, и трусливо бежал от ответственности; он жил, рабствуя своим инстинктивным влечениям и мелким интересам, и испугался первого окрика. Он жил, как раб, и не сумел умереть, как свободный. И народ, который вступит на этот путь, есть народ духовно погибающий: придут иноземцы, покорят его и сделают его духовным невольником, живущим не по своей воле, a по чужой.
Так, война несет людям и народам духовное испытание и духовный суд. И перед лицом этого испытания инстинкт самосохранения зовет человека на путь духовного падения и деградации: сохранить себя, как живую особь, но ради этого признать себя неспособным ответить за себя и свою жизнь. Каждый из нас имеет свой крест, свою плохость и свои качества; и война учит нас брать на себя свой крест и свои дела и отвечать за них, памятуя, что каждый человек, кто бы он ни был и чем бы он не занимался, есть сам творец своей жизни. И если жизнь его плоха, то он сам сделал ее плохою, потому ли, что не видел ее недостатков, или потому, что они ему нравились. От него зависело жить тем, что есть самаго важного в жизни; главным, объективно прекрасным: душою, открытою для добрых чувств, прекрасных образов, истинного знания.

И тогда оказалось бы, что ему поистине стоит защищать до самой смерти то, чем он жил; и что смерть в этой борьбе не поразила бы его своею неожиданностью и ненужностью.
Война учит нас всех, – призванных под оружие и не призванных, – жить так, чтобы смерть являлась не постылым и позорным окончанием озлобленного и хищного прозябания; но естественным увенчанием жизни, последним, самым напряженным, творческим актом ее; чтобы действительно каждому стоило защищать дело его жизни хотя бы ценою мучений и смерти. И это простое правило сосредоточивает в себе всю вековую нравственную мудрость человечества. Оно дает преодоление смерти потому, что превращает самую смерть в подлинный акт духовной жизни.
Война учит нас проверять нашу жизнь, ее достоинство, ее качество, ее верность, ее правоту – поставляя ее перед необходимостью защищать дело ее до конца; война учит нас судить и испытывать жизнь – смертью и превращать смерть в высшее жизненное и духовное проявление. Она указывает нам путь героя и требует, чтобы этот путь стал общим, универсальным; и этим она дает разрешение основной жизненной проблемы.