Повествование с большой силой и точностью описывает агонию американских войск в Тихоокеанской кампании. Разведывательный патруль из американцев низшего класса отправляется на удерживаемый японцами остров Анапопей. Мы ощущаем запах горячих грязных джунглей и пота. Мейлер дополняет образы солдат приемом, заимствованным у Джона Дос Пассоса, — эпизодическим фрагментарным импрессионистическим флэшбеком, который он называет «Машиной времени». Это что-то вроде мельницы или мясорубки: кажется, что прошлое всех персонажей перемешивается и превращается в общую муку сексуальной озабоченности.

Хорошо показана тщетность войны. Остров, который предстоит захватить, не имеет стратегического значения. Бунтарский дух среди солдат пробуждается из-за несчастного случая: патруль натыкается на осиное гнездо и убегает, бросая оружие и снаряжение, оставляя мертвых. Импульс может содержать в себе семена человеческого выбора: мы еще не полностью превратились в машины. Пессимизм Мейлера проявился позже в его следующих романах. А здесь, когда люди дали себе право отказаться от коллективного самоубийства в виде войны, мы видим образ надежды. Это удивительно зрелая книга для двадцатипятилетнего романиста. Она остается лучшим романом Мейлера и, безусловно, лучшим романом о войне, написанным в США.

Это одно из немногих антиутопических видений, которые изменили наши привычки мышления. Можно сказать, что ужасное будущее, описанное Оруэллом, не наступило просто потому, что он его предсказал: нас вовремя предупредили. В нем государство вечно и абсолютно, оно единственное хранилище истины. Олдос Хаксли признавал, что Оруэлл представил более правдоподобную картину будущего, чем он сам. Незабываемым впечатлением от «1984», как и от «О дивный новый мир», является осознание хрупкости человеческой свободы, уязвимости человеческой воли и подлинной силы прикладной науки.

«1984» — не идеальный роман, и некоторые утверждают, что он слишком дидактичен, чтобы вообще считаться романом. Лучшие работы Оруэлла можно найти в четырех посмертно опубликованных томах критических и полемических эссе, а также в его басне «Скотный двор» (1945).

Англия восстанавливается после Третьей мировой войны. Были ядерные атаки и общество только недавно перестало прятаться в пещерах. Новое государство охвачено глубоким чувством вины. Попытка сформулировать новую мораль приводит к запрету зависти и соревновательного инстинкта. Не должно быть никакой исключительной красоты — ни в теле, ни в лице. Главная героиня в плане лица сверхпривилегирована, ее красота должна быть сведена к унылой норме. Но она эксцентрична и хочет сохранить ее. Бунт против режима не приводит к жестокому насаждению конформизма — только к убеждениям здравого смысла.

Это не оруэлловское будущее. В этом мире не может царить тирания. Даже погода всегда холодна и пасмурна, в ней нет места иссушающему огню или льду. Это блестящая проекция тенденций, уже очевидных в послевоенном британском государстве всеобщего благосостояния, но, поскольку в книге отсутствуют ожидаемые ужасы антиутопической фантастики, она получила меньше признания, чем «1984». С точки зрения воображения и оригинальности — прекрасная книга.

Как и в случае со многими более поздними произведениями Хаксли, трудно сказать, можно ли назвать эту книгу настоящим романом. В нем не столько рассказывается история, сколько излагается отношение к жизни, он силен в разговорах, насыщен идеями и бескомпромиссно интеллектуален. Хаксли показывает нам воображаемый тропический остров, где можно вести достойную жизнь по той простой причине, что ограничения и возможности человека полностью понятны. Роман — конспект этой жизни, начиная от способов сексуального поведения и заканчивая техникой смерти. Этот мир многому научился у восточной религии и философии, но и взял лучшее из западной науки, технологий и искусства. Сами люди представляют собой своего рода идеальную евразийскую расу, оснащенную прекрасными телами и мозгами.

Все это звучит как интеллектуальная игра, безнадежная мечта в рушащемся мире, но Хаксли всегда был реалистом, который понимал, что есть место оптимизму. На протяжении сорока лет читатели прощали Хаксли то, что он превратил роман в интеллектуальный гибрид — учение все больше и больше вытесняет искусство рассказчика. Потеряв его, нам теперь не за что его прощать. В эпоху после Уэллса не было романов, которые были бы более вдохновляющими, захватывающими или по-настоящему поучительными. Хаксли больше, чем кто-либо другой, помог современному роману стать интеллектуальным.

Еще не родившаяся Англия, которая после ядерной войны и полного уничтожения индустриальной цивилизации пытается организовать племенную культуру. Прошлое забыто и даже искусству добывания огня нужно учиться заново. Роман примечателен не только своим языком, этаким новым английским диалектом, но и созданием целого набора ритуалов, мифов и поэм. Хобан построил целый мир с нуля. Иногда эти странные англичане находят остатки старых машин, но они забыли их значение. Этот роман не мог рассчитывать на популярность из-за того, что так сложно написан, но, мне кажется, что его вклад в литературу огромен.

«У меня никогда не бывает ничего интересного. Вот я и молчу»

Город напоминал мне своего рода громадный электрический механизм, что гальванизирует людей, богатых и бедных без разбору, гонит свой ток по каждой улочке, переулку и проезжей дороге в такт пульсации жизни. Лондон, словно некий туманный фантом, шествующий по миру, казался неуправляемым, послушным законам, неведомым себе самому.

«Простейшее воображение, — сказал Кольридж, — я считаю живою силой и главным двигателем всего человеческого восприятия, а также — воплощением вечного акта мироздания в индивидуальном сознании». Стало быть, люди способны уподобиться богам. Не в этом ли заключалось значение его слов? То, что подвластно твоему воображению, может принять в твоих глазах образ истины. Видение возможно создать.

Трупа прекраснее, чем этот, я никогда не видел.

— Жалкое зрелище.
— Отвратительное.
— Как я рад, что попал на него!

Его талант был таким же естественным, как узор из пыльцы на крыльях бабочки. Одно время он понимал это не больше, чем бабочка, и не заметил, как узор стерся и поблек. Позднее он понял, что крылья его повреждены, и понял, как они устроены, и научился думать, но летать больше не мог, потому что любовь к полетам исчезла, а в памяти осталось только, как легко ему леталось когда-то…

Каждая из этих нейросетей стала метафорической капсулой времени для выбранных в этом десятилетии книг. Они ведут себя как общее коллективное настроение 50-х, 60-х и 70-х годов. Опрашивая их, можно выявить шаблоны и предубеждения, о которых мы даже не задумывались.

В криминальных романах, как и в любой жанровой литературе, нужна интересная история с неожиданными поворотами. Это необходимо, но недостаточно для меня. Мне нравится, когда персонаж развивается, меняется, проходит испытания и эмоции. Мне также очень важно «чувство места», так как я думаю, что в этом глобализированном мире все становится все более и более похожим. Мне приятно иметь сильное «чувство места» и погружаться в локальную историю.

Это не детективная книга в современном ее понимании, а экзистенциальный психологический триллер. Главный герой думает, что совершил идеальное преступление, однако идеальных преступлений не существует, так как человек всегда должен нести ответственность за последствия. Сила романов Достоевского в том, что независимо от того, насколько плохи персонажи, вы всегда видите, почему они ведут себя таким образом и какие последствия это имеет для них и окружающих их людей.

Эта писательница мне не родственник, хотя, как ни странно, наши матери очень хорошие подруги! Она немного похожа на Достоевского в том, что использует экзистенциальный триллер и криминальный жанр как способ исследования отношений личности с обществом. У нее есть очень интересный главный герой Рильке, который находит снафф-фильм и пытается выяснить его происхождение. Он проникает в атмосферные недра Глазго, который предстает очень темным, готическим и викторианским городом. Здесь есть прекрасные описания прогулок по паркам, туманам и дымке. Возникает много спектральных образов. Рильке — это своего рода ходячий труп, крадущийся по городу.

В этой книге есть химический завод, который всех отравляет и становится своего рода персонажем. Джон Бернсайд — фантастический писатель и великий поэт и в написании романа чувствуются именно его поэтические корни. Очень жуткая книга, которая затягивает и погружает читателя. Город, пораженный безработицей, — это может быть где угодно. В нем начинают пропадать дети и появляются подозрения, что на свободе разгуливает какой-то хищный серийный убийца. Один ребенок проникает на химический завод и оказывается в мире его тайн.

Классический детективный роман от классического писателя детективов. Его «чувство места» в этом романе, действие которого происходит в Бостоне, практически непревзойденно. Он один из немногих классических писателей триллеров, которые действительно пишут о современных социальных проблемах. Качество написания абсолютно превосходное, оно двигает роман вперед. Я часто разочаровываюсь в стандартных детективных книгах, потому что жанровая литература — это прежде всего сюжет, а не персонажи. Но Лихэйн очень силен в характерах и к его книгам это не относится.

Я выбрал эту книгу, потому что, будучи родом из Эдинбурга, я вижу Тони Блэка как парня, который действительно хорошо пишет о рабочем классе Эдинбурга с его главным героем Гасом Дьюри. И это персонаж, которого я узнаю. Большинство художественных книг об Эдинбурге рассчитаны на туристов, но эта на самом деле рассчитана на молодых парней на пособии, сидящих днем в баре ​​с пинтой пива и книгой, которая, вероятно, является одной из книг Тони Блэка. Роман действительно вызывает ассоциации с Эдинбургом. В Гасе Дьюри показан очень эдинбургский персонаж. Если бы младший брат Бегби из «На игле» поступил в университет и стал журналистом, он мог бы быть кем-то вроде Гаса Дьюри.

решительно все в его жизни стало неопределенным, начиная с него самого, как будто его постепенно вытеснял некий непонятный двойник, который тайно сопровождал его уже многие годы, а может быть, и всегда.

не по себе от этих креативных бургеров, дзен-кабин, где во время пути можно заказать массаж шейно-воротниковой зоны под щебет птиц, от причудливых багажных наклеек “для контроля безопасности”, короче, от общего направления, которое принял ход вещей, от этой натужно-развлекательной атмосферы, а в действительности чуть ли не фашистской стандартизации жизни, постепенно отравившей каждый закуток повседневного существования.

Мир людей вдруг привиделся Полю скоплением самовлюбленных какашек, иногда эти какашки возбуждались и совокуплялись на свой манер, кто во что горазд, в результате чего на свет появлялись новые какашки, совсем крошечные (...) В последние годы, надо сказать, какашки совокуплялись не так массово, они явно научились отвергать друг друга и с отвращением отстранялись от себе подобных, учуяв вонь, так что в среднесрочной перспективе нельзя исключить вымирание человечества.

Она спросила его о возрасте и этнической принадлежности – белый, около пятидесяти лет, отлично, именно таким клиентам она отдает предпочтение; очевидно, критерии эскорт-услуг никак не вписывались в систему ценностей, провозглашаемых левоцентристскими медиа.

На самом деле, в отличие от какого-нибудь Казановы или Дон Жуана (проще говоря, от ёбарей), для которых секс – дело житейское и, образно говоря, нужен им, как воздух, каждое мгновение секса в его жизни было лишь несуразностью, нарушением нормального порядка вещей, и поэтому они застряли у него памяти

Будучи представителями класса привилегированных специалистов с очень высокими доходами, они и не помышляли о нарушении общепринятых правил, им было крайне важно, чтобы их союз шел ко дну цивилизованно, в оптимальных условиях.

Он чувствовал, что скоро, очень скоро в ее присутствии он вовсе перестанет стесняться, и тогда они действительно будут вместе, больше чем когда-либо, они будут наедине постоянно, как сейчас в сексе, и вместе пройдут долиной смертной тени. Их плотская любовь продлится до самого конца, уж как-нибудь Прюданс приладится.

им обоим вообще нет места в реальности и они просто прошли сквозь нее с испуганным недоумением. Но им повезло, очень повезло. Большинство совершает этот путь в одиночку, от начала до конца.

Марк любит Спедузу

Филерос — евнух

Секундус здесь нагадил

Атиметус заставил меня забеременеть

19 апреля я испек хлеб

Лабиринт. Здесь живет Минотавр

Вся­кий влюб­лен­ный — сол­дат

Пою о муже, что из Трои изначально

1380 Вест-авеню, убей мою мать, ЗАБЕРИ ЕЕ ЦАЦКИ

Мне далеко не безразличен главный герой, страшно одинокий человек; от души надеюсь, что все у него будет хорошо. В первом варианте так оно и было, но Билл Бьюфорд из журнала «Нью-Йоркер» предложил сделать более неопределенный финал. Возможно, он прав, однако единственное, что мы можем сделать для Альфи Зиммера, это молиться за него всем миром.