прочитал «разговор о трауре» ольги мартыновой. в 2018 году умер её муж, поэт олег юрьев, и эта книга — дневник с августа 2018 по 2021 год со вставками из 22-го. я читал спокойно до того момента, где она через деталь впроброс описывает степень своей обычной откровенности:

Он был гораздо более открытым, чем я. Когда продавщицы спрашивали меня, как я готовлю кофе, чтобы добиться правильной степени помола, я находила такой вопрос нетактичным и пыталась отвечать уклончиво.
И вот теперь я говорю о том, о чем следует молчать. Границы моего траура означают границы моего мира.

— тут стало понятно, насколько радикальной прозрачности эта книга жест.

я с февраля прошлого года после своей истории с раком живу беспрерывно очень счастливое время; у меня нет необходимости в книге о трауре (она пишет что люди в трауре ищут чтения о трауре), и даже на фоне брейкапа, который я из майнор-катастрофы расчесал в шахту по добыче пронзительного контента, у меня невысокий запрос на чтение о потере, об утрате. тем важнее было сейчас это прочитать, просто потому что эта книга безошибочно тебя возвращает в неопосредованное переживание мира; одна из мощнейших линий тут — разговор об особой темпоральности траура, когда время заканчивается и настоящее перестает разворачиваться в будущее; жизнь идет, но тебя это не касается; я для себя выяснил в прошедший год, что чтобы быть счастливым, нужно научиться — или не разучиться — замирать; замирание в радостном awe и замирание человека раздавленного трауром — разные, но в обоих что-то случается со временем, оно скрипит и показывает про себя, что сделано из частей.

в книге условно две части — чистая трансляция аффекта траура в речь и теоретическая обёртка, где авторка медиирует между книгами и текстами, написанными людьми по умершим близким или о трауре или о горе/скорби. мне кажется так хорошо, что это книга про неё и про её траур, а не про умершего мужа.

в 2022 мы были оказывается с ольгой в Неаполе с разницей в месяц; я почувствовал как удар из центра земли то, что она пишет про параллель между Неаполем и Петербургом — что это южные и северные ворота в потусторонний мира; оба города помещают меня в аффект, который кажется сложно вместить человеку; но я до сих пор думал что это разные аффекты: в Неаполе чувство как будто тебя ебёт зверь; в Петербурге чувство, как будто весь мир наконец построен вокруг твоей асексуальности и существует только любовь на расстоянии взгляда холодная и вечная; мне было так важно прочитать, что эти города одинаковые — связью со смертью, как пишет Мартынова, или чем-то другим.

мне — последние полтора года ведущему дневник каждый день, кажется что это идеальный дневник, хотя обозначить этот текст так значит его девальвировать

Чем дольше длится разлука, тем сильнее я скучаю по тебе, что всего лишь логично. Если связь двух людей выдержала тридцать семь лет совместной жизни, как может она отступить перед разлукой.

прочитал книгу еганы джаббаровой «руки женщин моей семьи были не для письма». под таким впечатлением, что хочется посвятить этому тексту много слов, он заслуживает всех и больше, но есть риск звучать как антондолин захлёбываясь рецензирующий феминистское кино своим тухлым языком. вместо оценки — бесконечная благодарность, хочется обнять егану.

в июле и августе этого года я два месяца марафонил, заканчивая фильм — по 16-18 часов каждый день сидел за ноутом. и в конце августа у меня отказали ноги, парез ступни сначала на левой, а потом на правой ноге. и почти месяц я не мог ходить. и первое что сказала неврологиня после долгого осмотра, что надо исключить рассеянный склероз (сейчас всё хорошо и рс не подтвердился). егана в книжке пишет про свою болезнь, отбирающую у неё тело и коротко про то, как всё меркнет перед телесными сбоями, когда тело тебе отказывает; я вспоминаю себя в январе прошлого года когда впервые в сознательном возрасте обмочился на пороге квартиры не добежав до туалета — из-за рака очень быстро развилось недержание, — и я стоял перед зеркалом долго смотрел на горячее пятно на серых трусах из юникло. егана пишет про то, как болезнь отбирала у неё речь, и разговор с ней становился мукой для окружающих; я с шести лет живу с логоневрозом и понимаю, как это. пишу об этом, потому что это опыт моего тела, опыт, который у меня есть и он параллелит меня с книгой.

опыт которого у меня нет и не будет: быть девушкой из азербайджанской семьи с агрессивным отцом алкоголиком, нести на себе груз из насилия и несвободы, жертвами которых были все женщины в твоей семье; стать жертвой болезни, которая отбирает у тебя тебя, но парадоксально дарит свободу от принуждений гетеронормативности; узнать, что эта болезнь, кажущаяся абсолютно случайной, является прямым следствием гендерного насилия, от которого ты не смогла увернуться ещё до рождения. то с каким полным отсутствием ярости егана об этом пишет вызывает шок и огромную горечь за всех и за всё.

прочитал сборник василия бородина «клауд найн»; местами прям оглушительные сумеречные стихи, тот случай когда не представляешь что человек так выглядевший может так писать

***
после славы воины стоят
не в своих не в собственных слезах
а в ничьих — как в море ростом с лужу
а потом идут — и лужа тоже
подбородки в ней отражены и не все подробности луны
спичка падает — и пароходом поворачивается, бела
...и деревья крадучись народом замерли, задумались дотла

прочитал роскошную книгу, которая нужна всем — «сциапонику» ильи долгова, которая вот буквально только что вышла в петербурге. илья — художник, подхвативший растениеводство и удаливший из него "рас" — он сам определяет занятие, о котором эта книга, как теневодство.

это не заявлено, но из формата и указаний на хронологию кажется, что это дневник, написанный с 20 по 22 год; дневник инициации растительной жизни в необычных средах, занимая при этом роль не профессионала, понимающего и контролирующего всё, а коллаборатора, часто беспомощного и растерянного. короче — как выращивать свой микро-сад как художник. книжка о приключениях, ожидающих между дисциплинами, за пределами слепоты профессионализма, в разломах между намерениями, в «нишах». у меня, как у человека делающего проекты, жанр которых невозможно определить, метод сциапоники вызывает тотальный восторг.

это такое шелестение между теорией и поэтикой и праксисом, но что больше всего меня заворожило — насколько важное место здесь занимает — не очень обширно описываемый — процесс чувствования автором процессов и вещей. и отдельное чудо, как это написано; в книге мне кажется половина слов неологизмы, язык плавится как у уверенного ребёнка, переопределяющего грамматику под собственные вайбы; я щас в эре влюблённости в режиссёра хулио торреса, его шоу my favorite shapes и серик phantasmas примерно такого же рода работы, единственно возможный не-политический (хотя сциапоника конечно имплицитно политична) тип искусства these days: ребяческий.

в квартиру на гагаринской, где я делал ремонт и где мы жили до начала войны, мы поселили довольно много горшечных растений, но я был конвенциональным любителем; тем не менее есть история страшная: в леруамерлен я купил огромную почти цветущую эхмею; она была растением с такими царскими/dom-вайбами, что у меня иногда было: возвращаюсь домой к ней. и видимо я залил её водой. однажды, пока она была ещё в яростном цвету с этим огромным розовым цветком или несколькими, я двигал горшок и она просто выпала из корня на пол, выскользнула с хлюпом; я поднял её, и от стебля и из сгнившего корня шёл такой сильный отвратительный запах, что я впервые почувствовал смерть растения как существенную, как предельно реальную. вспоминал её все время пока читал эту криминально красивую книгу. насколько я понимаю, илья тоже вынужден был уехать и оставить свою Цветочную.

***
Меня до сих пор беспокоит то, что маки погибли. Я должен предупредить, что впереди вас ждёт еще немало рассказов о болеющих и умирающих растениях — это одна из сердцевин сциапонической науки. И одна из её задач: попытаться понять, что происходит, когда умирает растение, о котором вы однажды решили позаботиться.
Вместе с маками я посеял колосник песчаный. Спустя три года этот злак жив и процветает.

прочитал "закрытые" рустема александера; довольно идиотски написанная, хотя автор в начале эксплицитно заявляет о своём намерении написать "простую" книгу.

кажется что проведена такая мощная работа с источниками, и из этого получился пшик; не то чтобы я много знал о жизни гомосексуалов в советском союзе и не то чтобы знаю сильно больше после этой книжки; некоторые истории конечно безусловно разъёбные, в остальном ну какое-то путешествие по ожидаемому, при этом никакой теоретической обёртки, просто демшизовые нравоучения местами; советую, но не от всего сердца

прочитал "а ты не вернулся" – французская сценаристка, писательница и режиссёрка, которая в 16 лет вместе с отцом попала в концлагерь и выжила, а её отец — нет; и она спустя 70 (!) лет пишет ему огромное письмо на маленькую книгу, в котором делает ревизию их опыта и своей жизни после; мне стало очень плохо, но вместе с этим как-то неожиданно поддержало в том, что я пишу и думаю; совершенно точно рекомендую всем прочитать, небольшая

прочитал "производство присутствия" гумбрехта; ничего не знал про автора и поэтому были другие ожидания от названия (мои проблемы); книжка душноватая и мутноватая, но энивэй очень полезно; она про то, как в последние сколько-то десятилетий оформлялся давно назревший материалистский (?) поворот от значения к присутствию в гуманитарных науках; как вообще сложилась такая ситуация, что западная наука и философия оторвала дух от тела и сделала человека бестелесным наблюдателем вселенной, а значение (смысл) — единственным извлекаемым из мира и вещей.

большая часть книги про это, и совсем немного собственно про присутствие, про материальность вещей, мира и тел, про феноменологию и тд, и как это может повернуть гуманитарные науки в будущем. у меня очень фрагментированное понимание направлений, школ и периодов, о которых гумбрехт пишет, поэтому часто было просто сложно понимать о чём речь, но в целом меня завораживает безусловно тема присутствия, и я для постлюбви ещё читал прекрасную книжку про возвращения корпореальности тела в глобальную политику и в целом в дискурс; короче в целом интересно

прочитал saving beauty бён-чхоль хана, у которого довольно много переведено на русский. странная книжка, с одной стороны мощная, с другой душная и конвенциональная.

он стартует с завораживающей идеи про гладкость [поверхностей] как идеал красоты в современном мире, объединяя скульптуры джефа кунса, бразильский ваксинг, тачскрины и что-то ещё, обсуждая рефлективные идеально гладкие поверхности без глубины и внутреннего содержания + т.н. haptic compulsions, которые такие поверхности вызывают. его идея в том, что неолиберальная современность заряжена на чистую позитивность, и любой выступ на гладкой поверхности препятствует smooth скольжению – по поверхности или скольжению объекта в глобальном капитализме. это мощная часть и крутая.

дальше начинается какое-то путешествие по большим философам гегель-кант-хайдеггер и довольно очевидные мысли про примитивизацию красоты в современном обществе; и что (но вот это кстати интересно) красота сегодня отсоединена от опыта возвышенного и (понятно) коммодифицирована. и про то что красота и настоящее эстетическое переживание приходит через негативность, рану, боль, глубину.

короче отчасти круто, отчасти демшизовые гетеро-откровения про отличия порнографии от эротики, и что настоящая красота всегда за-вуалированна, скрыта, а коммодицированная предстаёт прозрачно. мне не кажется это соображение таким самоочевидным сегодня, я, много думая про прозрачность и вывернутость, вижу много красоты в не-сокрытии, в выворачивании наружу; мне кажется, есть прямая связь между представлением о красоте и возвышенном как чём-то завуалированном с тем, что властные структуры функционируют на принципах сокрытия, но это конечно тема для отдельного поста; почитайте!

прочитал exhausting dance андре лепеки, выходившую на русском как «исчерпывая танец» (пдфку прикрепляю, потому что на либгене нет); это ОЧЕНЬ мощная книга, я ничего не читал у лепеки и в общем ожидал (рассчитывал) на узкоспециализированный теоретический разговор про современное движение и его политическое измерение, а это книга мощной широкоохватной теории, она — про танец как производство субъектности и как эта его часть появилась в современном виде и менялась за последние сколько-то веков; и ещё она — про кинетический корень культуры модерна как бытия-к-движению и про то, что в основе проекта модерности стоит солипсическая фигура гетеросексуального мужчины, двигающегося в изолированной комнате;

вот казалось бы читаешь столько разной теории, в тч прям мейнстримной, но в книге про танец вычитываешь блоунап мысль что проект модерности не завершён и не будет завершён, пока живо наследие колониализма; и много другого, что по идее должен был вычитать у какого-нибудь латура

меня ещё с позапрошлой жизни где я работал вокруг перформанса интересует теория и практика движения и я много думаю про кинетические и хореографические измерения авторитаризмов, вот недавно снова был повод когда пиндосский хуесос ракетозапускатель кинул зигу в честь победы другого хуесоса, — и вот зига как такой предельный жест праваков, концентрированный выпуск энергии, милитант-хорео — это всё интересно/смешно/страшно; и книжка лепеки собирает отличный контекст, чтобы обо всём этом думать.

но и не только про это, конечно, во второй половине он рассказывает про кризис репрезентации, развал нарратива, разрушение вертикали, игру с плоскостями, политическое измерение движения и тд., какие философские идеи сделали современный танец таким, какой он сейчас в западной части мира; во многом это в пандан к гумбрехту про которого рассказывал выше, про рефокус со значения на присутствие и телесную (мате)реальность; очень мощно и круто, прямо советую

ещё про(пере)читал "птицы" норвежского писателя тарьей весоса; эта книжка снова разорвала мне сердце, просто очень хочу посоветовать; роман, написанный гетеросексуальным мужчиной про гетеросексуальных людей, — мне кажется, я ничего более оглушительного про субъектность квир-человека [на спектре] в гетеронормативном мире не читал, как-то так чувствую

ещё прочитал прямо мощнейшую книгу urbicide: the politics of urban destruction мартина коварда; прочитал её потому, что мне внезапно впервые за год заказали текст для репаблика про урбицид (он вышел 20 января и в комментах на фб случился атомный пиздец). текст под пейволлом, но я энивэй перескажу основные мысли книжки:

есть некий коммон сенс, что разрушение городов и зданий в ходе военных действий — это либо collateral damage, либо просто варварство генералов; но ковард на протяжении книги подробно разворачивает такую идею: урбицид — это отдельный тип политического насилия, цели которого выходят далеко за пределы необходимости поражения противника, военной силы или даже уничтожения людей, живущих на этой территории.

он пишет, что целью урбицида становится urbanity, «городскость», некая эссенция города как живого организма, которая даёт почву для гетерогенности (разнообразия, совместной жизни самых разных людей вместе). и цель урбицида, совершаемого как правило этно-националистскими режимами в мечте о гомогенности, — как раз уничтожить разнообразие, возможность мирного сосуществования разных идентичностей на одном куске земли.

кроме того, урбицид — это атака на память и на идентичность (личные и коллективные), потому что идентичность базируется на памяти, и для обеих этих категорий жизненно важен материальный мир вокруг, который помогает и производить и сохранять и память, и идентичность; то есть город важен для жизни человека не просто в утилитарном смысле, как крыша над головой, а как сеть из материальных объектов-носителей памяти, обуславливающий не только идентичность, но и возможность устойчивого разворачивания прошлого в будущее через настоящее; я про это подробно рассказывал в проекте «сколько идёт война» — про связь между временем и идентичностью, про темпоральности памяти и то, как военное время разрывает все эти процессы.

книжка прямо фундаментальная и очень много мощных идей, кто приходит в ужас от фотографий урбицида в украине или на территории оккупированной палестины последние годы — очень советую, качественно собирает мысли

прочитал In the eye of the wild Настасьи Мартен, которая на французском и русском вышла с гениальными названиями (Croire aux fauves, Верю каждому зверю); абсолютно потрясающая книжка, порвала мне грудь

мартен, 29-летняя французская антропологиня, в середине 10х едет на камчатку изучать эвенков, живёт в лесу, и на неё нападает медведь, откусывая половину челюсти и чудом оставляя в живых; такая завязка у книги, и дальше автобио рассказ о последствиях и всём вокруг; очень поэтическая и постантропная в здоровом и диком смыслах; очень очень советую всем

прочитал наконец-то абсолютно роскошную и потрясающую книжку оксаны тимофеевой "мальчики, вы звери". на трёх примерах из практики фрейда она анализирует ситуацию мира, где даже если тебя не насиловали, ты всё равно изнасилована;

это книжка про то, как работает "машина маскулинности" и как происходит инициация ребёнка в мир, построенный на насилии, — через допущение насилия к животным и другое. мне очень нравится, как она пишет, и безусловно насколько интереснее читать феманализ дрочева фрейда, чем само дрочево фрейда, но осталось какое-то ощущение незавершённости, — есть задел на большой теоретический проект, собственно, объяснение машины маскулинности, и мне кажется у неё есть все ресурсы чтобы такой проект поднять, но формат и объём книжки — скорее такое хождение вокруг по касательной.

но это не проблема, а впечатление, — вообще книжка просто вау и очень очень хорошая, мастрид.

прочитал «удовольствие от текста» ролана барта; довольно мощная работа в промежутке между семиотическим/поэтическим исследованием и авантюрной эссеистикой; тут нет стройной теории или линейного разворачивания, он скачет между идеями о том, какой текст доставляет удовольствие, что происходит когда мы чувствуем жуиссанс/блисс от текста, и от чего ради этого нужно отказаться; такой тоже своего рода постгерменевтический жест в сторону материалистской техники чтения, техники проживания текста телом; мне понравилось, некоторые тейки (мой текст должен тебя хотеть) прямо золотые