Разбудила меня сухость во рту, словно я всю ночь бродил по пустыне. Жадно осушил стакан воды, но облегчение пришло лишь к горлу; сон, подобном ускользающему призраку, уже растворился без следа, так что ложиться обратно не имело смысла. Закончив с обжигающим душем и привычными утренними процедурами, я шагнул обратно в полумрак комнаты, с полотенцем, небрежно перекинутым через шею, и медленно вытирая влажные, еще холодные волосы.

Взгляд, сам того не желая, зацепился за Сампо. Он спал, безмятежно сопя в каком-то акробатическом кренделе на своей кровати: одна нога свисала, другая подтянута к подбородку. Немыслимое, странное, отвратительное желание возникло в моей голове. Это было нечто большее, чем просто любопытство, нечто, что выходило за рамки обычного интереса и заставляло внутри неприятно сжаться. Какое-то мрачное, почти инстинктивное притяжение, которое я тут же постарался подавить.

Капли с моих волос ритмично бились об пол, отмеряя каждый осторожный шаг. Приближаясь, я вгляделся в него.

Не знаю, что происходит и отчет себе дать в этом я совершенно не могу, но мне действительно захотелось взглянуть на его лицо, изучить еще раз. Брови, обычно вечно взметнувшиеся в ироничном удивлении или азартном предвкушении, сейчас были расслаблены, покоясь в своем изначальном, спокойном положении. Привычной, ехидной или самоуверенной улыбки не было и в помине, и без нее лицо Сампо выглядело совершенно иначе — то ли значительно старше, то ли удивительно серьезнее, лишенное всей той мишуры и манерности.

На какой-то миг, совсем короткий, в голове промелькнула странная, почти опасная мысль: «Если бы у него был другой характер, более спокойный, предсказуемый… смогли бы мы тогда ладить?»

Резкое, холодное «нет» пронзило мозг, отсекая эту абсурдную фантазию.

Ведь тогда, без этого фейерверка едкой иронии и безудержной энергии, он бы просто… растворился. Слился бы с толпой, стал бы очередным фоном, не вызывающим у меня ничего, кроме безразличия. А это, как ни парадоксально, было бы хуже. А так… его часто опасные, всегда непредсказуемые действия постоянно выводят меня из равновесия, раздражают, заставляют быть начеку. И как бы я ни хотел стереть его из памяти, ни вычеркнуть, ни забыть, этот фантом, эта заноза прочно отпечаталась там, где меньше всего хотелось бы.

Мне всем существом претят подобные шумные мероприятия, как Святочный бал. Искрящиеся гирлянды, навязчивая музыка, сутолока нарядных тел — все это вызывает лишь глухое раздражение. Но появиться на нем придется — очередная неотвратимая повинность, от которой уже заранее болит голова.

Ладно, с костюмом возиться не пришлось — родители, как всегда, похлопотали, прислав мне какой-то чрезмерно вычурный и, несомненно, баснословно дорогой наряд из тяжелого бархата и атласа. Мое лицо — это лицо Хиггинсов, и оно должно быть безупречным. К ткани, душившей горло высоким воротником, прилагалась записка, написанная изящным, каллиграфическим почерком моего отца на плотной гербовой бумаге:

«Блейд, не забывай о репутации. Мы наблюдаем за тобой.»

Ледяная хватка контроля, незримая нить, которой меня держит семья, вызывает дрожь по коже. Ненавижу.

Костюм я пока что с брезгливостью затолкал в дальний угол шкафа, а сам вышел из комнаты, чтобы найти себе пару на бал… Потому что без спутницы меня автоматически причислят к отбросам, с которыми никто не хочет водиться.

К моему легкому удивлению, девушки сами подходили ко мне в общих гостиных и коридорах. Некоторые робко, другие с напускной смелостью, бросая украдкой взгляды. Видимо, они считали, что в моей отстраненности, в вечной маске равнодушия, есть некая романтическая загадочность. Какая же это чушь. Я просто не выношу пустых разговоров и напускного веселья. В любом случае, хотя бы был выбор между тремя претендентками. Одна слишком болтлива, вторая — слишком напориста. Я согласился пойти с темноволосой девушкой, чуть ниже меня ростом, с гладко причесанными волосами и, кажется, с более или менее спокойным, почти незаметным нравом.

Мы вошли вместе с ней, имя которой, признаться, я так и не удосужился запомнить. Впрочем, это и не требовалось. Стоило переступить порог огромного, залитого искусственным светом зала, как я тут же резко отпускаю ее руку и ускользаю, подобно змее, куда-то в спасительную тень ниши между колоннами.

Отсюда, из полумрака, я наблюдал за этим клоповником. Вот компания исключительно парней, сбившись в кучу, что-то яростно обсуждают, их лица искажены страстями, будто решается судьба мира. Вот девушки, чьи лица покрываются естественным румянцем от смущения или восторга рядом со своими спутниками, пытаясь казаться заинтересованными. Вот те, кого принято считать «ботаниками», сидят где-то вдали, прижимаясь к стенам, словно призраки, не рискующие выйти на свет. А вот Сампо уже налетел на праздничный стол. На последнее я презрительно закатываю глаза и мгновенно отвожу взгляд. Пересекаться с ним сейчас — последнее, чего мне хочется.

Шумный гам праздного трепа, смех и чоканье бокалов прекращаются, стоит только из угла зала политься мелодии. Мягкого, почти призрачного вступления скрипок и флейт, словно нежный вздох из прошлого, шепот давно забытых воспоминаний. Она не обрушивается, а осторожно струится по воздуху, зовя погрузиться в мир. Парни приглашают девушек, и они уже сливаются в одно целое, кружась в вальсе, будто некая древняя магия поглотила их всех. Подол платьев, расшитый блестками и украшенный рюшами, красиво развивается в движении, создавая невероятно сказочную картину бала. А я беру с ближайшего стола бокал с каким-то сладким, приторным безалкогольным напитком, делая глоток.

Ко мне, как будто по сигналу, подходит моя партнерша. Она робко касается моей руки, привлекая внимание, и тихо зовет на танец. Какой стыд, подумалось мне с досадой, чтобы парня звала девушка… Но дело не в том, что я лишен правил интеллигентности или не знаю этикета, а в том, что не имею никакого желания светиться, привлекать к себе взгляды, становиться частью этой яркой толпы. Я сухо отказываю, ловя в ее взгляде несомненное, пусть и мимолетное, разочарование. Но она, к моему удивлению, не уходит, наоборот, остается рядом, молча поднимая свой бокал.

Словил в толпе знакомую мужскую фигуру. Сампо. Везде он… Танцует с какой-то девушкой, держа на лице такую улыбку, которую я никогда не видел. Даже не отводит взгляд от нее, поддерживая зрительный контакт. Не пытается залезть в чужие карманы, выпустить очередную шутку или совершить что-то безумное. Казалось, что ее присутствие смогло угомонить его энергичную натуру?

Сердце, казалось, не просто пропустило удар, а провалилось куда-то глубоко в грудную клетку, оставляя после себя ноющую, пустую полость. Это была не просто улыбка — это была другая улыбка. Не его обычный хитрый оскал, не маска любезного пройдохи, не натянутая гримаса для очередного обмана. Эта улыбка была... настоящей. И от осознания, что она предназначена не мне, что я никогда ее не видел, стало невыносимо больно.

Мой взгляд, словно пригвожденный, цеплялся за их фигуры. За его руку, что легко и уверенно покоилась на ее талии. За ее ладонь, что нежно сжимала его плечо. Каждое движение, каждый взгляд, каждое невысказанное обещание между ними было острым лезвием, царапающим сознание. Эта девушка, чье лицо я даже толком не мог рассмотреть в мелькающем свете, стала объектом всепоглощающей, жгучей ненависти. Мои руки сжались в кулаки, ногти впивались в ладони, но физическая боль была ничем по сравнению с тем, что разгоралось внутри.

Грязные руки...

Как она смеет касаться его? Как он смеет позволять ей? Это было искажением всего, что я знал о Сампо. Его хаос, его безумие, его беспринципность — все это было его частью, моей частью, его привычным обликом. А теперь энергия была угомонена, направлена на нее. Будто он стал другим человеком, специально для нее.

Эта темноволосая волшебница, пытающаяся привлечь внимание, почувствовала исходящую от меня волну агрессии. Ее улыбка сползла, глаза округлились, и она отступила, словно испуганная лань. Пусть. Мне было плевать на весь этот бал, на всех этих людей, на все эти пустые приличия. Бокал в моей руке дрогнул, и тонкое стекло ножки с жалобным звоном треснуло. Я резко поставил его на ближайший столик, чувствуя, как злость, прежде холодная, теперь начинает обжигать изнутри.

Коридор встретил меня могильным холодом, но он был желанным убежищем от удушающей фальши зала. Яркий свет танцпола сменился полумраком, гул музыки — тишиной, нарушаемой лишь мошами шагов. Пиджак полетел на подоконник с шуршанием. Следом за ним, словно змея, удавившая мою шею, сорвался галстук. Я глубоко вдохнул, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце, но воздух казался слишком разреженным, а легкие — слишком сжатыми.

Опершись руками о стену, я откинул голову назад, закрывая глаза. Передо мной все еще стояла та картина: Сампо, улыбающийся ей той улыбкой, которую я никогда не видел.

Почему он с ней такой?

Кажется я схожу с ума.

Не хотел его видеть. Ни его непринужденной походки, ни его лукавой улыбки, ни тем более — этих глаз, в которых еще минуту назад я видел нечто, предназначенное другой. Не хотел слышать его голос, который сейчас наверняка прозвучит беззаботно.

Я жмурюсь так сильно, что перед глазами пляшут разноцветные пятна, судорожно цепляясь за абсурдную надежду, что этот Сампо — всего лишь плод моего больного воображения. Что я просто схожу с ума от увиденного. Но нет. Шаги, легкие и знакомые до боли, замирают совсем рядом. Воздух наполняется его запахом.

Я медленно, словно нехотя, приоткрываю глаза. И он действительно здесь. Я окидываю его пронзительным взглядом сверху вниз, задерживаясь на расстегнутой пуговице рубашки, на слегка растрепанных волосах — следы чужих прикосновений?

Отстраняюсь от холодной стены, чья прохлада уже не приносила утешения, и встаю напротив него, сложив руки на груди. Я чувствую себя настолько уязвимым, настолько обнаженным, что хочется кричать. И в то же время, как жалкий проситель, я жду. Чего? Оправданий? Объяснений? Что он отвергнет ее, скажет, что это все не то, не всерьез? Проклятие, как же я жалок.

— Жарко?

Последняя, абсурдная и нелепая надежда, что, возможно, он вышел сюда, потому что искал меня, потому что заметил, что я исчез, с треском разлетелась вдребезги. Он просто прошел мимо, направляясь, наверное, в уборную, и наткнулся на меня. Я чувствую себя неопытным юнцом, нелепым влюб… нет, просто глупым парнем, который принял случайность за судьбу.

Я отворачиваюсь, избегая его взгляда, и отчеканиваю, стараясь придать голосу максимально равнодушное, даже презрительное звучание:

— Скорее противно наблюдать за толпами.

Опустив руки, я резко подхожу ближе к подоконнику, чтобы забрать свои вещи. Мои пальцы сжимают холодный шелк галстука, затем жесткую ткань пиджака, который я набрасываю на руку, не потрудившись надеть. Вся моя поза кричит о желании уйти.

И все же, не могу удержаться от последнего укола, брошенного ему через плечо, полным яда и желчи.

— Возвращайся к своей девице, Сампо. А то, не ровен час, помрет от скуки.

Мне больше всего на свете хотелось быстрее уйти. Я буквально чувствовал нутром, каждой обостренной до предела жилкой, что если задержусь здесь хотя бы на секунду дольше, то допущу ошибку — фатальную, непростительную. Мне нельзя… Нельзя было находиться рядом с ним дольше обычного, дольше того, безопасного минимума, к которому я привык. Все шесть лет все было нормально. Мы держались, вернее, я держал Сампо на дистанции, вовремя убегая от его навязчивой компании. В какой-то момент мне даже показалось, что он перестал пытаться привлечь мое внимание для дружбы, и тогда я ощутил странную, едкую радость, перемешанную с невыносимой горечью. Но хотя бы так, мне удавалось держать все под контролем.

Треск. Это был не только звон бокала, но и звук моей внутренней дамбы, давшей трещину. Я чувствовал, как медленно, с едва слышным стоном, ломаются все те барьеры, что я выстраивал годами. Он положил руку мне на плечо. Прикосновение было легким, но от него по всему телу пробежала электрическая судорога. Его пальцы мягко, но настойчиво развернули меня к себе, заставляя встретиться взглядом. И… На моем лице тогда был весь возможный спектр эмоций, который мне не удалось сдержать.

Он взял мою руку, пальцы сомкнулись вокруг моих. Другую руку он плавно переместил на мою талию, притягивая ближе, стирая все последние остатки моего личного пространства. Я сразу почувствовал, как жаркий румянец заливает шею, ползет вверх, опаляя уши. Он легко, почти невесомо, повел меня в танце. Я, как под гипнозом, не находил в себе сил даже взглянуть на него в ответ, лишь упрямо вглядывался в его грудь.

Как только он заговорил, словно по щелчку, мои глаза наконец-то встретились с его. Я нахмурился, пытаясь не выдать собственного удивления, которое так и норовило вырваться наружу. Но… Я не отступал. Не предпринимал ничего, чтобы прервать этот дурацкий танец. Не сопротивлялся, даже когда его хватка на талии чуть усилилась, а пальцы на руке сжались. Просто позволил ему унести меня в этом вальсе, кружа по коридору, где не было ни души, кроме нас двоих.

Я молчал, пока музыка из бального зала не стихла окончательно, пока последние аккорды не растворились в тишине. Молчал, пока его тепло, проникающее сквозь тонкую ткань рубашки, не пропало, когда он наконец отстранился. Танец закончился. Он сделал шаг назад, его глаза изучали мое лицо, и я видел во взгляде немое ожидание — ожидал, что я ударю, как это обычно бывало.

Но во мне проснулись незнакомые, чуждые сентименты. Что-то гораздо более сложное, чем просто гнев или обида. Это было какая-то первобытная жажда. Я вздохнул, не понимая, что именно двигает мной и чему я сейчас положу конец —
нашей дистанции, или же всему, что я знал о себе.

Резко, без предупреждения, я хватаю его за обе щеки. Мои пальцы впиваются в кожу, чувствуя жар под ней. Притягиваю Сампо к себе, почти рывком, и также яростно соприкасаю наши губы. Без углублений. Просто ощущаю его теплые, полные губы своими, словно пытаясь запечатлеть этот момент — запретный вкус.

Безумие.

Я был готов к тому, что меня оттолкнут с отвращением, что послышится оскорбление, что он просто развернется и уйдет, оставив меня наедине с моей стыдной ошибкой. Но никак не к тому, что он поймает мое запястье, которое все еще сжимало его щеку, и углубит это неловкое касание губ. Ладонь Сампо легла на мою, крепкая, теплая. И тогда я понял: он отвечает. Он не сопротивляется.

Эта мысль, словно искра, пробежала по моим венам, зажигая давно дремлющие чувства. Я тоже не стал больше робеть. Прильнул сильнее, всем телом, чувствуя его тепло сквозь ткань. Мои губы стали требовательнее, и я, словно одержимый, запустил между делом язык, слегка приоткрывая рот. В этот момент раскрыл глаза, внимательнее, почти хищно, смотря в его.

Казалось, мы оба не даем себе отчета в том, что делаем. Все это выглядело, как то, что мы лишились разума, погрузившись в какой-то лихорадочный, запретный транс. Без понятия, что делать, мой мозг не поспевал за сердцем, которое выбивало сумасшедший ритм в груди.

Сердце… Да, видимо, это безумное, всепоглощающее желание исходило именно из этого органа. Оно кричало, оно требовало, оно заглушало все доводы разума, все шестилетние правила, все осторожности.

Сейчас меньше всего хотелось думать, и больше всего — растянуть этот миг. С последствиями буду разбираться позже. Завтра. Когда-нибудь. А пока…

Еще немного, пожалуйста.

Уже увереннее, с нарастающей решимостью, я продолжил поцелуй, напирая на Сампо своими шагами, пока его спина не уперлась в стену коридора. Он не сопротивлялся, лишь податливо отступал, отвечая на поцелуй с такой же первобытной страстью. Я разрываю губы лишь тогда, когда понимаю, что нам обоим требуется немного воздуха.

Поднимаю на него затуманенный взгляд, его глаза тоже полуприкрыты, зрачки расширены. Моя рука, что только что сжимала его щеку, скользит вниз к шее. Пальцы нащупывают пуговицы рубашки — первую, вторую — и ловко расстегивают их, открывая вид на ключицы, на яремную ямку. Необдуманные действия, но я хочу… Хочу показать. Хочу оставить след. Хочу заявить. Хочу… чтобы он был мой. Нет! О чем я думаю?

Мои губы спускаются ниже, к его шее, оставляя горячую дорожку. Я слегка прикусываю нежную кожу, ощущая ее вкус, а затем целую, засасываю, чувствуя, как под моими губами проступает красноватый след.

Пока я корячусь над его шеей, мучаясь от навязчивого желания взять и сделать больше, ощущая под пальцами пульсацию сонной артерии, другая рука тянется к его волосам, хаотично взъерошивая в разные стороны, будто пытаясь вырвать что-то из головы.

В этот самый момент стены коридора, некогда тихие, словно оберегающие наш секрет, начинают отражать гулкие стуки чужих каблуков и обрывки голосов. « — Жарко невыносимо!» — раздается откуда-то. Зрачки расширяются, захваченные этим неожиданным звуковым вторжением. Я немедленно отстраняюсь, словно меня что-то ошпарило, резко отдергивая руки.

Смотрю вопросительным взглядом на Сампо. Делаю еще несколько шагов назад, полностью выходя из его личного пространства.

Голова начинает гудеть, нарастающий звон заглушает все вокруг. Хватаюсь за нее, стискивая виски, молчу. Между нами виснет тягучая, давящая тишина, прерывающаяся приближающимися, все более четкими шагами. Надо что-то сказать, придумать оправдание или объяснение, но слов совсем не находится, мысли разбегаются, как испуганные мыши. Я забираю свои вещи, спешно комкая их в руках, и также резко, торопливым шагом собираюсь уходить.

Но как только осознаю, что оставлю его здесь одного, и он вернется обратно к той девице, которая явно ждет, разум вновь наполняется едким, обжигающим негативом. Нет. Просто нет.

В итоге я резко хватаю его за запястье, и веду за собой, почти волоча, пока нас не заметили чужие глаза, пока любопытные взгляды не успели зафиксировать нас.

— Пойдём в комнату.

Зайдя в комнату, я небрежно бросаю куда-то на стол пиджак, почти не глядя, куда он падает. Пальцы сами собой расстегивают первые пуговицы моей рубашки — воротник сдавил горло так сильно, что дышать стало труднее. Зарываюсь руками в волосы, крепко сжимая их у корней, оттягивая назад, словно пытаясь вырвать из головы все те мысли, что роились там. За спиной чувствую его присутствие.

И что мне ему сказать? Как объяснить эту вспышку? Куда себя деть? Хочется под землю провалиться, раствориться, исчезнуть, лишь бы не смотреть на него и не видеть его, возможно, осуждающего взгляда.

Все еще не до конца осознаю свои действия. Отпускаю руки, позволяя им беспомощно упасть вдоль тела. Дергаю плечами, как от внутренней судороги, когда раздается его голос. Оборачиваюсь.

— Да… Я тоже не знал.

Не знал что? Что могу поцеловать парня, не испытывая отвращения, а лишь... желание? Что могу вести себя настолько иррационально, теряя всякий контроль над собой? Мысли мечутся, сталкиваясь друг с другом, не давая покоя.

Сажусь на край кровати, погружаясь в мягкий матрас, намеренно избегая его взгляда, уставившись в стену напротив, которая почему-то кажется очень интересной. Но слова сами льются дальше, неконтролируемо, как будто кто-то другой говорит за меня:

— Давай просто уснем.