Нормализация порока.

В личном общении с одним из своих товарищей я услышал тезис, который сильно резанул ухо. Мол, раз человек по природе склонен к страстям, раз акт грехопадения неискореним, то борьба с его последствиями, словно с ветряными мельницами, вечна, а потому бессмысленна и обречена на провал. Мол, если соблазн к пороку будет преследовать человека всегда, то сопротивление ему - лишь создание невроза. Всё это подкреплялось конкретными примерами - легалайзом наркотиков и проституции. Довод был таков, что эти сферы всё равно никуда не денутся, как бы сильна ни была пропаганда ЗОЖ и семейных ценностей, так не лучше ли вывести их из теневой зоны права, тем самым их общественно нормализовав, что снизило бы криминогенность и увеличило базу налогообложения.

Но вот какой нюанс. Из сущего не следует должное. Из того, что есть какая-то социальная практика, от которой не избавиться, не следует, что сам этот факт приводит нас к необходимости её нормализации. Иной же вывод совершенно антихристианский. Всё христианство в своём этическом аспекте, по сути, построено на том, что свои пороки надлежит преодолевать, что с ними нужно бороться. Да, эта борьба не имеет конца. И в этом её глубокий экзистенциальный смысл, который делает её борьбой высшего порядка. Посопротивляться и закончить сопротивление - это легковесно. Сопротивляться до конца своих дней - это доблестно.

Но дело не столько в этом. Дело и в том, что социальная нормативность внешне крепка, но внутренне хрупка. Всеобщее следование определённым ценностным стандартам, не важно, искреннее или нет, создаёт субстрат для пролонгирующего себя представления о нормальности. Поколеби эти стандарты - и вся конструкция может рухнуть словно Дженга. Иначе говоря, это необходимо и даже желательно, когда остаются некие серые области права, поскольку введение их в юрисдикцию автоматически ввело бы их и в этическую нормативность. Здесь закон стыкуется с моралью.

Как бы то ни было, представление о том, что коль порок не искоренить, то ему надо дать волю, - просто капитуляция перед злом, роспись в своей мелочности и неспособности следовать высшим идеалам. Это представление не просто максимально далёко от моей картины мира - оно чрезвычайно опасно и деструктивно.

Глубина языка.

Некоторые устойчивые выражения, за которыми мы не привыкли видеть никакого двойного дна, имеют крайне интересную и подчас неожиданную историю.

Так, восклицание "святая простота!" мы сейчас произносим, когда имеем ввиду наивного человека, прикрывающегося мнимым благодушием. Оказывается, оно восходит ещё к Яну Гусу - вождю чешского национального религиозно-политического движения начала XV века. "Sancta simplicitas!" воскликнул он, когда уже будучи на костре заметил, как верующая старушка подбрасывает в огонь охапку дров, думая, что мучениями "еретика" купила себе "царствие небесное".

Ещё один характерный пример - выражение "вернёмся к нашим баранам". Сейчас мы его произносим, когда надо прекратить отклоняться от основной темы разговора. Оказывается, оно восходит к французскому фарсу конца XV века" Адвокат Пьер Патлен". "Revenons à nos moutons" - вернуться к нашим баранам - предлагает в пьесе судья: речь идёт о тяжбе между суконщиком и пастухом, который украл овец у суконщика; во время процесса суконщик вспоминает о том, что защитник пастуха — адвокат Патлен, не заплатил ему за шесть локтей сукна; разговор постоянно уходит от главной темы — и судье приходится напоминать присутствующим о пресловутых баранах.

Наш язык гораздо интереснее и глубже, чем мы можем думать.

Воспринимать задачу не как проблему, а как возможность. Видеть за препятствием путь вперёд. Эта мысль изменила мой фокус деятельности.

Раньше, если я сталкивался с чем-то неизвестным, то боялся этой неизвестности, она меня тяготила, я чувствовал себя тревожно. Сейчас я воспринимаю её как возможность - возможность узнать что-то новое, чему-то научиться, расширить горизонт понимания, очутиться в необычных обстоятельствах.

Моё остаточное впечатление после интервью Егора Жукова у Дудя в одной пикче:

Pax et bonum - мир и добро.

Эта кованая латинская надпись находится на воротах перед храмом Святого Бруно Кверфуртского в городе Черняховске. Церковь возвели в 1902 году. А назвали в честь "апостола Пруссии" - известного миссионера и архиепископа XI века. Что интересно - в 1008 году Бруно Кверфуртский посетил Русь и встретился с Владимиром Святославичем, при поддержке которого отправился крестить печенегов.

Иногда мне кажется, что я смотрю в суть всех вещей, а иногда - что безнадёжно глуп.

Подсказка: Данте был белым гвельфом, то есть сторонником папской теократии, поэтому выбрал того спутника, который активно её защищал

Итого 3 человека ответили верно, господа, правильный вариант - Бернард Клервоский!

Бернард, когда он увидал, как властно

Сковал мне взор его палящий пыл,

Свои глаза к ней устремил так страстно,

Что и мои сильней воспламенил

Бернард Клервоский (1091-1153), богослов-мистик,
принимавший живое участие в политической жизни своего времени. Данте видел в
нем тип "созерцателя", и в Эмпирее он является таким же наставником поэта, какою в Земном Раю была деятельная Мательда. Бернард возглавлял цистерианский монашеский орден. Наиболее крупным событием, на котором Бернарду удалось настоять, стал Крестовый поход против венедов — это средневековое германское собирательное название всех соседних немцам славян.

Бернард Клервоский считается родоначальником западной средневековой мистики. Согласно его взглядам, путь к духовному совершенству и соединению с Богом состоит из 7 ступеней: сердечное сокрушение; благоговение; труд покаяния; дела милосердия; усердная молитва; покой созерцания; полнота любви (In Cantica, XVIII.6). Основу мистического, непосредственного общения с Богом Бернард Клервоский видел в смирении, которое есть путь, ведущий к истине (De gradib. humilit., I.1–2).

- Кстати, почему это бёдра у девушек всегда прохладные?

- Такой проблемы, - сказал Гаргантюа, - нет ни у Аристотеля, ни у Александра Афродизийского, ни у Плутарха...

Франсуа Рабле, "Гаргантюа и Пантагрюэль" (1534 г.)

Один из самых известных философских споров Средних веков - о природе универсалий. То есть, грубо говоря, о том, обладают ли общие понятия единичных вещей собственным бытием, существуя до вещей, или не обладают, проявляя себя лишь в словах и существуя после вещей. В такой оппозиции друг к другу оформились два главных направления - реализм и номинализм. Но было и третье, в некотором смысле промежуточное - концептуализм. Согласно ему, хоть общие понятия и существуют вместе с единичными вещами, будучи от них неотделимы, но всё-же они способны быть отвлечённо мыслимыми разумом человека. В сязи с этим опрос:

Почти половина проголосовавших ответила верно, господа, правильный ответ - Пьер Абеляр!

Посмотрите, что о его "концептуалистском" подходе пишет известный медиевист Фредерик Коплстон в своей "Истории философии средних веков".

Друзья, мне интересно узнавать вашу осведомлённость через такие опросы, если вам тоже понравилось участвовать, залайкайте это сообщение - периодически буду пулять на темы философии, истории, литературы и прочего сопутствующего)

- а можешь описать свои политические взгляды названием одной книги?

- хмм, дай подумать...

Cryptoradical x Русский спинозист

Хайдеггер в работе "Introduction", по всей видимости, говорит, что -

подлинная функция философии состоит в том, чтобы бросить вызов историческому существованию

- и здесь вырисовывается столкновение времени и вневременности. Историческое существование всегда обусловлено текущим контекстном. Оно здесь и сейчас, оно пассивно реагирует на тенденции момента. Универсализм философии не удовлетворяется таким уделом. Он притязает на вневременную историческую субъектность. На то, чтобы формулировать тенденции, а не следовать им. На то, чтобы реставрировать формы мысли утраченных эпох. В случае с Хайдеггером - гераклито-парменидовский универсум.

Для меня важна идея иерархии. Даже в такой частности, как выбор книг для прочтения. Ну какой, простите, Акунин, если я ещё не прочёл все диалоги Платона? Ну какой Быков, какая Яхина, Лукьяненко, Глуховский и иже с ними, если не вполне освоенными лежат Пруст, Толстой, Бердяев, Гегель? Я не привык разменивать своё время на мелочи.

Ницше на перепутье: между интернальной онтологией lebensphilosophie и метафизическим национализмом мифотворчества.

Одно из центральных направлений "философии жизни" Ницше - реабилитация имманентности. Да, главной причиной европейского декаданса, по его мысли, является всё-же христианство, с его переносом ценностей из посюстороннего в потустороннее, с его предпочтением души телу, с его вверением Богу главного морального регулятора. Об этом Ницше пишет в работе "Ecce Homo" (1888 г.). Но первопричины, имеет ввиду он, кроются глубже - так, первый нигилистический жест по отношению к реальности окружающего мира сделал ещё Платон с его делением на подлинный мир идей и неподлинный мир вещей. Можно пойти ещё дальше, до Гераклита, который говорил, что "тайная гармония сильнее явной" (κρυφὴ ἁρμονία ἀμείνων ἐστὶν ἡ φανερὰ). Позднего Ницше всё это не устраивает - в этих установках он видит бегство от действительности.

Однако ранний Ницше периода "Рождения трагедии из духа музыки" (1872 г.), можно сказать, был совсем иных онтологических воззрений, близких к романтизму - а романтизм, вне сомнения, постулирует трансцендентность. Близких, потому что видел в дионисийском начале дух, возрождающий новую германскую идентичность, или потому что предложил мифическую фигуру Зигфрида в качестве героической модели национальной жизни. И в этом аспекте мысль Ницше можно назвать метафизическим национализмом.

Таким образом, его перепутье между "поздним" и "ранним" выводится в выборе между падталкиванием падающего здания трансцендентных ценностей и манифестацией этой самой трансценденции под ракурсом национального мифа.