Когда я узнал что Дарья Медведчук учится в ВШЭ на программе "Управление Бизнесом" мне действительно стали понятны цели и задачи СВО.

50 реакций и сегодня стрим

Не надо стесняться признания в собственной хитрости, от того что в агрессивной среде вы выйдете с символом вашего истинного сообщества, ничего кроме символической жертвы, в виде себя, вы не принесёте.

А любой алтарь мыслящего сообщества, в первую очередь, превозносит тех жертв, что пали не по собственной наивности, но по собственной храбрости, проявленной в нужное время и в нужном месте, однако по неконтролируемым (в известной мере) обстоятельствам приведшим именно к жертве, не напрасной.

Каждый раз когда я разочаровываюсь в Z дискурсе, зарубежная "оппозиция" даёт повод понять, что если не Путин, то всё будет только хуже.

Криптоколониальные, партноменкулатурные заявления о духовности, в криптоборьбе с влиянием интеллектуальной метрополии.

Геополитические шахматы, всё время крутящаяся доска,... переворачивание,... начало игры в "Го" культурная апроприация.

Познер, Ургант, Пугачёва - договорнячок?

Соцопрос - предмет политического противостояния, он должен выглядеть достаточно убедительно для того что бы в него можно было поверить. Но в то же время недостаточно достоверно что бы продвинуть свою картину о "молчаливом большинстве"

Безумие - предмет политического противостояния, оно должно выглядеть достаточно убедительно для того что бы в него можно было поверить. Но в то же время недостаточно достоверно что бы продвинуть свою картину о "сокрытом"

В истории РФ было 4 значимых рейса
1ый развернулся над атлантикой
2ой разбился с поляками
3ий обменял "уважаемых партнёров"
4ый в ходе перекидывания гранат в алкогольном помутнении, разбился над тверской областью.

На Бусти вышло новое интервью с ветераном, с офицерским званием. Училище, Донецк 14-15ых, спасение товарищей, много всего интересного.

⚡️Путин: забрать Крым — «абсолютная глупость», а главная проблема России — «тяжелое имперское наследие»

Премьер-министр РФ Владимир Путин выступил на телемосте «Москва — Киев 1999»:

«Мы не хотим забрать Крым, это абсолютная глупость. Если мы начнем что-нибудь забирать у кого-нибудь, то обязательно у нас самих что-нибудь отнимут»

«Главной проблемой является тяжелое имперское наследие России. Все почему-то считают, что Россия осталась империей. А это давно не так»

Сейчас будет один из самых важных опросов в этом канале

Россия которую мы потеряли...

Какие претензии могут быть к российскому государству за то что она недолюбливает русскую политическую нацию?

Ведь, мы все понимаем, что начало русской нации может стать началом конца, не то что бы других наций, но человечества.

Chat GPT
Интервью Егора Просвирнина и Дмитрия Галковского
*(Вымышленный диалог, предполагающий взаимодействие двух интеллектуалов)*

---

Ведущий: Егор, Дмитрий, спасибо, что согласились на это интервью. Начнём с текущей геополитической обстановки. Егор, что вы думаете о современном положении России?

Просвирнин: Я считаю, что Россия стоит на грани важнейших исторических перемен. Мы сталкиваемся с вызовами, которые требуют радикальных решений, но это одновременно и шанс для нации возродиться. Страна слишком долго находилась в состоянии компромиссов с собственной историей. Нужен новый национальный миф, который будет объединять всех и вести вперёд.

Галковский: Егор идеалистично мыслит, я вижу определённую эволюционную цикличность в российских процессах. Любые риторики о возрождении на фоне истощённого государства — это хороший эмоциональный толчок, но мы забываем, что все нации идут параллельно к своему распаду и возрождению. Моя позиция — прагматичнее. В данный момент во главе угла стоит управление процессами, а не стремление к национальной идентичности через противостояние с Западом.

Просвирнин: Но ведь управление без идеала — это как корабль без штурвала. Если ты сам не определяешь свой курс, за тебя его определяют другие. Именно поэтому нам необходимо утвердить новую русскую идентичность, которая будет не просто оборонительной реакцией на внешние вмешательства. Мы должны стать субъектом политики, а не её объектом.

Галковский: Ха-ха, ты слишком идеализируешь народ. Манипуляции — это часть любой системы, и я предлагаю смотреть на мир через призму реальной власти, экономики и человеческий эгоизм. Россия как была ведомой идеями извне, так и остаётся. Мы всегда славились способностью их поглощать, чем насиловать себя в поиске своих уникальных.

Ведущий: Интересно, такие разные подходы. Но что насчёт молодежи? Как вы думаете, хотят ли они пересмотреть устоявшиеся модели?

Просвирнин: Молодёжь нуждается в новом символе веры. Она растёт в мире, который ломает границы привычных идеологий. Старые ценности либо не работают, либо просто переформатированы под современные медиа. Задача нашего поколения — дать им цель. Я считаю, что они готовы её принять, просто пока не видят её.

Галковский: Молодёжь всегда такая, Егор, не обольщайся. Она просто отражает эпоху. И сейчас они поглощены тем, что работает по-настоящему: цифровой реализм, мемы, игра нарративами. Вопрос лишь в том, как продать им любые старые смыслы в новой упаковке. И неважно, какими лозунгами ты это называешь. Главное — адаптация.

Просвирнин: Ты прав в том, что форма важна, но я верю в силу содержательного посыла. Если его нет, продать можно только пустышку. А пустышка всегда уничижает того, кто её проглатывает.

Ведущий: Спасибо за столь разносторонние взгляды.

Дарон Ацемоглу уже давно наработал на Нобелевскую премию. Причем он мог ее получить и за исследования в области экономического роста (теория направленных технологических изменений), и в области политической экономики, и в области институциональной экономики. Получил за последнюю, а значит безальтернативно вместе со своими постоянными соавторами Саймоном Джонсоном и Джеймсом Робинсоном.

«Почему одни страны богатые, а другие бедные?» – один из самых интригующих вопросов в экономической науке. Неудивительно, что именно так перевели на русский главный бестселлер Ацемоглу и Робинсона «Why nations fail?». Но исходное название точнее. Развивающиеся страны в теории должны догонять развитые – это следует из теории экономического роста Солоу. Но не догоняют. А почему? А потому что государства проваливаются, будучи неспособны сделать то, что современные развитые страны сделали в прошлом: выстроить институты, способствующие экономическому росту.

Методологическая рамка современной институциональной экономики, выстроенная Ацемоглу, Джонсоном и Робинсоном, интуитивно предельно понятна.

Экономические институты имеют ключевое значение для экономического роста. Тот или иной набор институтов – это выбор общества, совершаемый в условиях конфликта интересов между различными политическими группами. Когда баланс сил смещается в пользу групп, заинтересованных в защите прав собственности и ограничениях рентоориентированного поведения, рождаются инклюзивные экономические институты, способствующие развитию предпринимательства, инноваций и технологического прогресса. Если баланс политических сил смещается в пользу тех, кто заинтересован лишь в защите своих привилегий, рождаются экстрактивные экономические институты, которые могут обеспечить быстрый экономический рост лишь временно, за счет экстенсивных факторов типа эксплуатации труда или вооружения его капиталом. Возможен и третий крайний вариант: когда конфликт интересов приобретает постоянный характер и построить централизованное управление в стране не получается, возникают failed states в духе Сомали или Афганистана.

На основе этой методологической рамки можно бесконечно заниматься классификациями государств современных и прошлых и проводить исторические мысленные эксперименты (от сравнения двух Корей до рассуждений о том, почему испанские колонии в Америке, в момент завоевания бывшие гораздо более богатыми, оказались затем далеко позади британских колоний).

Современная институциональная экономика набрала огромную популярность в последние десятилетия (в том числе благодаря активной популяризации новоиспеченными лауреатами), особенно в западных странах, где она широко используется в дискуссии о пользе демократии. И все же я вижу в ней два крупных изъяна (с которыми, кстати, и сами институциональные экономисты обычно не спорят).

Первый – феномен Китая. Конечно, авторы пишут, что и экстрактивные институты могут давать экономический рост, а в Китае при Дэн Сяопине институты были не в пример более инклюзивными, чем при Мао Цзэдуне, а сейчас экономический рост логично замедляется… И все же, почти 50 лет экономического роста в среднем по 10% в год требуют более фундаментального объяснения, чем констатация того, что это временно.

Второй – переход от позитивной к нормативной составляющей: а что собственно надо делать? Все согласны с тем, что инклюзивные институты хороши, но переход к ним должны по идее осуществлять те самые элиты, которые эксплуатируют для своей выгоды экстрактивные институты. Боязнь революции, мобилизация масс и внешнее вмешательство – вот каналы изменения институтов, которые рассматривают авторы, но взгляд в прошлое говорит о том, что на каждую историю успеха применения каждого из этих каналов приходится десяток провалов. Когда современные институционалисты ответят на вопрос, как целенаправленно изменить институты к лучшему, это будет Нобелевская премия на все времена.