​​Да здравствует российский суд, самый бесчестный суд в мире!

Несмотря на неутешительные новости, это определённо было очень весело! Как я и обещала, мы смогли как следует оторваться, уже заранее зная результат. Предвкушая настоящее шоу, я купила в Москве двадцать четыре бутылки Пепси для всех, кто готов был приехать на мой суд.

– Выпьем за российскую систему правосудия!

– Не чокаясь!

Нашлось место и политической акции в поддержку арестантов московского дела: я вошла в зал суда в наручниках, демонстрируя, что на месте узников совести может оказаться абсолютно каждый.

Члены комиссии начали недоуменно спрашивать друг у друга, почему на меня надели наручники – они, видимо, подумали, что это дело рук полицейских.

Выглядит абсурдно, правда? Так же, как и всё происходящее здесь.

– Снимите это, у нас тут не цирк всё-таки...
– В смысле? Не цирк? – Мой голос ещё более удивлённый, чем взгляды членов комиссии.

Адвокат заявляет ходатайство об отводе всего состава комиссии в связи с их необъективностью: раньше рассмотрения выписанный штраф, поданные в мэрию ходатайства от имени адвоката, отказ допрашивать свидетеля.

Комиссия просит всех выйти на время совещания, а потом ожидаемо отказывает себя отводить.

В коридоре нас уже ждёт корреспондент Russia Today. Я по привычке ему улыбаюсь и только потом опускаю взгляд к чёрным буковкам на зелёном микрофоне.

– Знаете, друзья, я всегда хотела сказать, что RT – мой любимый канал, и я обожаю Маргариту Симоньян, – обращаюсь к своей группе поддержки.

– Эх, жаль, в самый подходящий момент камеру не включил, – замечает корреспондент.

Я читаю Конституцию, статьи о праве на честный суд, и держу её в руке, когда мы заходим в зал.

Нас зовут обратно. Цирк продолжается.

По второму (или десятому?) кругу идиот-председатель пытается вывести мою маму на эмоции, задавая тупые вопросы, которые, как ему кажется, призваны меня дискредитировать. И так забавно обижается на любой намёк на сравнение КДН с судом.

Какая-то женщина из КДН спрашивает, какие ЕГЭ я сдавала.

Максимально шизофренично.

Адвокат заявляет заново своё самое первое ходатайство – о прекращении дела. Произносит такую проникновенную речь, что она действует даже на меня. Напоминает о главной функции КДН – защите прав несовершеннолетних, а не осуждении их. Я вспоминаю, с каким сочувствием они отнеслись к ОМОНовцам и с каким безразличием – ко мне.

Интересно, что в этот момент в голове у комиссии? Той тётке, может быть, немножко стыдно, но этому придурку-председателю точно плевать.

Вопрос выносится на голосование. Я поворачиваюсь лицом к членам комиссии.

Я улыбаюсь. Совершенно искренне. Возможно, их решение сейчас важно, но есть вещи намного важнее.

Священник и две женщины, напоминающие школьных учителей, поднимают руки. Трое. Из двадцати.

– Признана виновной.

Я продолжаю улыбаться.

Стихийное возмущение окружающих выливается в крики "Позорище!", эхом отскакивающие от стен просторного зала, наполняющие его божественной музыкой солидарности и заглушающие недовольные ругательства КДНщиков.

Я заражаю своей улыбкой всех остальных.

В целом, мы же этого и ожидали, верно?

Журналист просит комментарии, встречая нас на выходе.

– Прекрасный денёк! – восклицаю я и открываю новую бутылку Пепси. – Как и каждый день в моей жизни.

Все вокруг возмущаются. Но у меня всё слишком хорошо, чтобы возмущаться.

Мы выходим под ливень, и кто-то шутит, что даже небо недовольно приговором суда.

А потом появляется радуга.

Денёк действительно прекрасный.

Я предпочитаю читать плохие новости не потому, что они лучше, а потому, что хороших нет. И многие каналы сейчас специализируются именно на них: задержали, убили, репрессировали, разворовали... Именно поэтому я очень люблю Медиазону и Страну и Народ, которые не пытаются сделать вид, что мы живём в счастливом государстве. Год назад я с недоверием и шоком приняла мысль, что кто-то действительно сидит за свои убеждения. Вот то есть по-настоящему сидит. В тюрьме. Срок отбывает. Самый реальный, не выдуманный. Так бывает?

То, что происходит, – это не изнанка жизни. Это и есть наша жизнь. Федеральные каналы могут сколько угодно отвлекать наше внимание и убеждать, что в стране всё благополучно. И мы будем даже верить им какое-то время. Но стоит только один раз отодвинуть штору, приподнять полог – и мы уже не вернёмся к неведению обратно.

И чем раньше каждый человек всего один разок увидит реальное положение дел, тем быстрее люди захотят его изменить.

Но так было всего лишь у меня. Рискну предположить, что я не единственная.

Я самый неподходящий для политики человек.

У меня нет чёткой непоколебимой позиции ни по одному политическому вопросу. Я не уверена на сто процентов ни в одном своём утверждении.

Я одновременно люблю полицейских и презираю их. Я убеждена, что смена власти – это медленный и долгий процесс, но согласна штурмовать Кремль здесь и сейчас. Я противница насилия, но готова к любым жертвам.

Я заявляю, что нельзя быть однозначными в своих суждениях, но придерживаюсь радикальных взглядов. Я считаю, что акции должны быть чистыми и добрыми, но восхищаюсь Pussy Riot. Однажды я не могла уснуть всю ночь, потому что мне было жалко корреспондента RT, которому я отказалась давать комментарии.

В какие-то моменты я всех люблю, а в какие-то – ненавижу, но иногда одновременно. Я стараюсь вдохновлять других людей и готова к любым свершениям, но сама не верю в возможность перемен.

Я на триста шестьдесят градусов спектр.

Можно быть верующим противником церковного произвола. Можно уважать доблестную полицию, но с отвращением называть ментов мусорами. Это не лицемерие, не противоречие – это желание перевоспитывать и менять.

А может, и нет: касательно мнения по этому поводу я тоже очень удачно контрастирую сама с собой.

У меня действительно нет сформированных взглядов хоть на что-нибудь. Но это и не нужно.

Как-то мы с Олафом, организатором датского фестиваля демократии, ехали на машине по Копенгагену.

– It's a very beatiful building! – воодушевлённо воскликнул он, указывая на широкий и очень красивый небоскрёб.

Здание поразило меня своей необычной формой и удачно подобранной цветовой гаммой: чёрно-белое, лихо закрученное, со множеством пристроек и башенок, оно резко отличалось от обычного дизайна датских домов, но успешно вписывалось в общий интерьер города. В России я ни разу не видела ничего подобного.

Я прошептала восхищённо:

– What is it?

– Prison.

Вот так вот, совершенно свободно и спокойно, он мне и ответил. Тюрьма.

В России у этого слова липкий и жестокий привкус страха и страданий. Я не представляю, чтобы можно было вот так легко и равнодушно сказать – а это тюрьма. В центре столицы. Красивее, чем любое здание Москвы.

От удивления у меня приоткрылся рот.

– In Russia prison is a very terrifying place.

– Yes, I know. And prisons are very far from cities.

Не помню, Олаф ли это сказал или я сама так подумала – в России тюрьмы нужны для наказания. Наказания за преступление, которое человек часто вообще не совершал.

В Европе тюрьма перевоспитывает, а в России калечит. Заставляет ненавидеть страну и ту систему, по чьей вине он сейчас здесь.

Российские тюрьмы делают из оступившихся людей настоящих преступников.

А обычные граждане – узники России живут намного хуже, чем преступники в Европе.

Вот такое вот сравнение. Russia is a prison.

Когда я летела в Копенгаген, я переживала, как выживу одна в незнакомой стране, не зная там никого и не понимая ни слова по-датски. До этого я даже в другой город не ездила без сопровождения, а тут сразу Европа.

Как выяснялось, это совсем не страшно. Датчане очень дружелюбные, все говорят по-английски, а кто-то даже по-русски. Копенгаген совсем крошечный, всего две ветки метро и двадцать минут из одного конца города в другой.

Столица Дании – очень провинциальное место с изысканными домами. Там нет ни одного небоскрёба, ни одной высотки. Чем-то напоминает архитектуру позапрошлого века.

Город маленький, поэтому очень легко найти человека, готового помочь или что-то объяснить. В отличие от Москвы, которая пытается соответствовать статусу мегаполиса, там совсем не страшно гулять ночью и болтать с незнакомыми людьми.

Вот такая вот столица.

​​Вера или религия?

К православию у меня отношение неоднозначное – я поддерживаю веру, но отрицаю религию.

Что это значит? Я не скажу ничего нового, если заявлю, что вера – очень личное дело, её нельзя навязывать и провозглашать единой.

А религия – это культ. Это попытка государства контролировать веру. А такие сугубо интимные вещи, как чувства, мысли, вера, контролировать невозможно. Поэтому они и превращаются в своё подобие, со всякими поклонениями, запретами и ритуалами.

После одного из моих судов меня позвал поговорить священник. Я ожидала типичной истории вроде "Конечно, всё плохо, но бог велел терпеть, дитя моё", но он сказал, что я молодец, чтобы я продолжала в том духе, и однажды – может, через пятьдесят лет – я обязательно выиграю. Это – вера.

Патриарх с золотыми часами на Мерседесе – это религия.

Священники, спасающие демонстрантов в храме, – это вера.

Религия оскорбляется акциями Pussy Riot и покемонами.

А вера возмущена тем, что сажают невиновных, и подписывает за политзаключённых коллективное письмо.

Традиционные ценности веры – сочувствие и милосердие. Качества, которые прививает нам религия – смирение и стыд.

Важно отделять одно от другого. Искренность от культа. Молитвы от ритуала.

У веры нет посредников и идолов, присущих религии. Вера не будет противоречить поступкам совести.

Религия тоже не обязана противоречить. Религия – это вообще не о морали.

Существует легенда, что, если перед массовым мероприятием вбросить дизинфу о провокациях, туда обязательно придёт Окопный устраивать свои провокации.

Безумно забавная ситуация. Стою на улице с тремя чуваками, втыкаю в телефон, пишу пост на канал про то, что нам нужно лучше относиться к полиции. С трёх сторон из-за углов дома выбегает отряд оперативников, мы вообще сначала не поняли, что творится. Бегут как на спецоперации, с нами задержали ещё каких-то парней, случайных прохожих. Не верили, что я их впервые вижу. Потом к нам в автозак затащили ГРОБ, никак не могли засунуть его в клетку, все ржут, никто не понимает, что происходит. Самое шизофреничное задержание в моей жизни.

Меня выпустили, сижу дома и пью вторую чашку кофе, а мои друзья сидят в обезьяннике ни за что. Так что приезжайте к ОВД Дорогомиловское поддержать ребят. А я взамен завтра напишу очень интересный пост об одной очень смешной штуке в отделении, из-за которой участковому пришлось вызывать наряд.

P. S. Единственное, по поводу чего расстраиваюсь, – это то, что удалился пост о силовиках, который я сегодня весь день писала :(
А он очень бы подошёл иллюстрацией к сегодняшнему происшествию!

Обещанный мной классный отрывок из вчерашней истории.

Когда в автозаке нас второй раз обыскивали, из моего рюкзака неожиданно извлекли подозрительный пакетик с белым порошком.

То, что моим оправданиям не поверили и случай вовсе не замят, выяснилось только через несколько часов в отделении, когда я обнаружила там наряд оперативников из уголовного розыска и эшников.

Вместе с участковым и сотрудниками 2ОПП они сгрудились в кружок вокруг меня с пакетиком и вежливо попросили его вскрыть.

Я срезала верх, ссыпая горстку белого вещества на обрывок газеты.

– А теперь мы берём купюру, – достаю из кармана 20 евро.

– Таааак... – У них аж глаза загорелись.

– Сворачиваем в трубочку...

– Таааак...

Не выдерживаю и смеюсь.

– Да шутка, шутка.

Исторический момент. Беру щепотку порошка и кладу себе в рот, вокруг мёртвая тишина, то же самое делает чувак в штатском.

Какую-то секунду все молчат, а потом весь отдел наполняется громким смехом.

Сахарная пудра.