Мы не собираемся строить наш подход к достижению мира здесь, основываясь лишь на чьих-то словах. Мы будем основывать его на том, на что люди готовы согласиться, на что готовы согласиться страны. Наша роль очень проста: мы пытаемся понять российскую позицию, на какие уступки они могут пойти и что им необходимо получить. Мы понимаем украинскую позицию и пытаемся найти точки соприкосновения. Может быть, это случится на этой неделе.

Может быть, в следующем месяце. А может, для этого потребуется еще несколько месяцев. Это зависит не от нас. Это зависит от обеих сторон. В конечном счете, именно им предстоит заключить сделку. Мы не можем заставить Украину пойти на сделку. Мы не можем заставить Россию пойти на сделку. Они должны сами захотеть ее заключить. Роль, которую мы пытаемся играть, — это выяснить, есть ли здесь какие-либо точки соприкосновения, по которым они могут договориться. Именно в это мы вложили много времени и сил и продолжаем вкладывать. Возможно, это и не удастся. Я надеюсь, что удастся.

Я надеюсь, что это можно будет сделать в этом месяце, до конца года. Я хочу, чтобы это закончилось как можно скорее. Я знаю, что президент глубоко привержен идее помочь в этом. И я знаю вот что: мы единственные, кто может это сделать. Если бы мы не были вовлечены, никто бы не разговаривал с обеими сторонами. ООН не может этого сделать. Кто еще этим займется? Никто в Европе не может этого сделать. Поэтому я думаю, что люди должны быть благодарны президенту Трампу за то, что он готов продолжать этим заниматься, несмотря на то, что мы еще не достигли результата, на который он надеется, потому что никто другой не смог бы этого сделать. Вот что мы пытаемся здесь сделать.

Так что все эти разговоры о том, что мы пытаемся что-то навязать Украине, — это глупости. Мы не можем этого сделать. Мирного соглашения не будет, если на него не согласится Украина, но его также не будет, если на него не согласится Россия. Мы просто пытаемся выяснить, есть ли общая почва, на которой мы можем что-то построить. Возможно, это невозможно. А может, и возможно. Может, это невозможно прямо сейчас, но мы считаем, что наша работа потенциально может послужить основой для этого в будущем. Возможно, это возможно и сейчас. Мы будем продолжать проверять и смотреть, чего мы сможем достичь.

Готовы ли США признать оккупированные территории? Я не буду говорить о каких-либо конкретных деталях сделки, потому что мы не сможем договориться о мире, особенно о таком, через СМИ. Достаточно сказать, позвольте мне выразиться так: мирного соглашения не может быть, если на него не согласится Украина, и, конечно же, его не будет, если на него не согласится Россия. Но помните, что любое мирное соглашение должно быть одобрено Украиной, потому что она является воюющей стороной. Если Украина скажет: «Мы не согласны», — мира не будет. Так что наша задача — не навязывать что-либо кому-либо, а попытаться выяснить, можем ли мы подтолкнуть обе стороны к общему знаменателю.

И, ребята, вы же знаете, в таком конфликте, в такой войне это нелегко. Это требует много времени. Нам придется набраться терпения. К сожалению, это уже затянулось дольше, чем хотелось бы, но поймите, почему это волнует президента, хорошо? Потому что, давайте будем честны, и я не пытаюсь это приуменьшить, окей? Потому что это интересная позиция. Соединенные Штаты поставляют... Мы не поставляем оружие России. Мы поставляем оружие только Украине. Соединенные Штаты не вводят санкции против Украины, санкции введены только против России. И тем не менее мы остаемся единственной страной в мире, которая может говорить с обеими сторонами. Так что давайте внесем ясность в ту роль, которую мы играли до сих пор. Я имею в виду, мы единственные, кто на это способен.

Я не хочу показаться пренебрежительным к важности этого вопроса, потому что это происходит на другом континенте. У нас есть проблемы в нашем собственном полушарии, которыми нам нужно заниматься, и если говорить о приоритетах, я бы сказал, что что-то в нашем полушарии с точки зрения наших национальных интересов важнее, чем что-то на другом континенте. Но это не делает Украину и Россию неважными. Нас это волнует. Поэтому мы этим и занимаемся. Но в то же время, почему это волнует президента? Я вам скажу почему. На этой неделе погибнет 8000–9000 человек, включая 5000–6000 еженедельных потерь среди российских военных. Это кровавый, грязный конфликт.

В то же время вся электросеть, вся инфраструктура Украины разрушается почти так же быстро, как восстанавливается. С каждой неделей стоимость восстановления этой страны растет в геометрической прогрессии. Речь уже идет о восстановлении, которое займет целое поколение. Разрушение. Это очень разрушительная война, которая будет иметь невероятные последствия. Сейчас сотни тысяч, а возможно, и миллионы украинцев уже много лет не живут в Украине. Они были перемещены в другие страны. Долгосрочные последствия этого для Украины драматичны, и для России тоже, но мы сосредоточены на Украине. Вот почему президент хочет это прекратить. Он считает, что это кровавая, грязная, ужасающая война, и он не любит войны. Он действительно не любит войны.

Он считает их пустой тратой денег, времени и талантов. И он хочет, чтобы эта война закончилась, и мы делаем всё возможное для этого. Может получиться, а может и нет, но мы, безусловно, будем продолжать пытаться.

Страны взяли на себя обязательство в НАТО на встрече, на которой я присутствовал, где они обязались выделять 5%, что является значительным и историческим обязательством. Исключение, конечно, составляет Испания, которая такого обязательства не давала. И у нас нет никаких признаков от других стран, согласившихся на это, что они не собираются этого делать, потому что это в их собственных интересах. В конечном счете, наращивание их оборонного потенциала в их интересах, потому что это их оборона. Что касается открытости...

Послушайте, одна из самых больших проблем, с которыми сталкивается Европа, — это наводнение дешевыми китайскими товарами, включая китайские автомобили. Их просто затапливает. Их собственная промышленная база подвергается атаке со стороны недобросовестной экономической практики Китая. Так что, знаете, я не знаю, о какой риторике или примерах вы говорите, но это реальная угроза, с которой сталкивается Европа, и им тоже нужна перебалансировка. Они также, как и мы, сталкиваются с нарушениями в цепочках поставок и другими проблемами в экономической сфере, которые очень проблематичны и опасны для национальной безопасности. Поэтому мы ожидаем, что они будут действовать в своих национальных интересах, как на уровне континента, так и на уровне отдельных стран.

Любая массовая миграция несет серьезные потрясения. Для любой страны, где она происходила. Мы говорили об этом здесь, в Соединенных Штатах. Когда вы сталкиваетесь с массовой миграцией — я не говорю об иммиграции, я говорю именно о массовой миграции, — это негативное явление. В этом нет ничего позитивного, и любому обществу очень трудно абсорбировать и принять сотни тысяч, если не миллионы людей за короткий промежуток времени, особенно если они прибыли с другого конца света. С этим связаны проблемы культурной ассимиляции и так далее. И это те опасения, которые... это опасения, которые у меня есть в первую очередь по поводу нашей собственной страны.

Решение этой проблемы было приоритетом для этой администрации. Но я думаю, что это растущая проблема и в Европе. В Европе, и очевидно, в Австралии тоже, есть и другие голоса, которые выражают обеспокоенность по этому поводу. Это факты. Это не делает вас настроенным против кого-либо. Это означает, что вы, как суверенная страна, имеете право контролировать, сколько людей вы принимаете, скольким разрешаете въезд и кто эти люди. Это основополагающее суверенное право. Это не значит, что вы вообще никого не впускаете. В эту страну каждый день приезжают люди, чтобы посетить ее, работать, жить постоянно, но вы должны знать, кто они, и у вас должны быть определенные лимиты и контроль над их численностью.

И очевидно, из-за некоторых явлений, которые мы наблюдали, массовая миграция за последнее десятилетие вызвала серьезные потрясения не только в Соединенных Штатах, но и в континентальной Европе, а в некоторых случаях и в Индо-Тихоокеанском регионе. Так что я просто считаю, что это реальный вызов, с которым сталкиваются многие западные развитые промышленные страны, и я думаю, что он особенно заметен в некоторых частях Европы

По поводу Украины, на этих выходных пройдут встречи между делегациями. Они проходят в Майами. Начинаются сегодня и завтра. Возможно, я буду там завтра на части встречи. Сегодня проходит еще одна, но она с турками, катарцами и ОАЭ по плану Газы. Так что если меня там не будет, то потому, что у нас есть дела здесь сегодня, например, поговорить с вами.

Возвращаясь к Европе… В основе и в краеугольном камне наших отношений, например, с Европой, лежит тот факт, что у нас действительно есть общая культура, общая цивилизация, общий опыт, а также общие ценности и принципы в таких вопросах, как права человека, свобода, воля, демократия, всевозможные права личности — все те вещи, наследниками которых мы в этой стране во многих случаях являемся, потому что многие из идей, приведших к основанию нашей страны, зародились в некоторых из этих мест в Западном альянсе. Если вы уберете это, если это будет уничтожено, потому что по какой-то причине это больше не является приоритетом, я действительно думаю, что это создает напряжение и угрожает альянсу в долгосрочной перспективе и в более широком смысле.

Теперь, какие бы внутриполитические причины ни заставляли людей оспаривать это, я не буду комментировать, кроме как сказать, что я действительно считаю, что в основе этих особых отношений, которые у нас есть, лежит тот факт, что у нас есть общая история, общие ценности, общие цивилизационные принципы, за которые мы не должны извиняться. Эта нация была основана на западных принципах, таких как свобода, ценность и право личности, право на самоуправление. Все это — западные ценности. Да, другие могли перенять их в разных частях мира, но они исходят из западной истории. И это то, за что мы не должны извиняться. Почему мы должны за это извиняться? Любой, кто не признает, например, что многие черты нашей системы правления уходят корнями в римскую и греческую историю, — глупец. Это просто неправда. И поэтому я думаю, что мы должны понимать и принимать это, а не отрицать. И я думаю, именно на это мы здесь и указываем: мы обеспокоены тем, что, особенно в некоторых частях Западной Европы, то, что лежит в основе нашего союза и нашей связи с ними, может оказаться под угрозой в долгосрочной перспективе. И, кстати, в этих странах есть лидеры, которые это также признают. Некоторые говорят об этом открыто, некоторые — в частном порядке. В восточной и южной частях Европы они говорят об этом гораздо более открыто. Тем не менее, это фактор, который необходимо учитывать.

Уважаемые товарищи! Дорогие ветераны!

Сердечно поздравляю вас с Днём работника органов безопасности.

В этот праздник мы чествуем профессионалов, мужественных и сильных людей, которые выбрали для себя трудную и ответственную стезю, тех, кто оберегает суверенитет и конституционный строй страны, защищает её национальные интересы, отстаивает права и свободы граждан, своей неустанной, напряжённой работой и в России, и за её пределами вносит неоценимый вклад в развитие и укрепление нашей державы.

Сотрудники органов безопасности всегда ценили и берегли лучшие традиции своих служб, сохраняли преемственность поколений, щедро делились с молодыми коллегами бесценным опытом, который не заменят никакие учебники и пособия.

И сегодня вы с самыми тёплыми чувствами вспоминаете своих легендарных наставников, отдаёте дань уважения ветеранам. Их верность Отечеству всегда будет для нас нравственным ориентиром. Они мужественно сражались с нацистами и их пособниками, приближая Великую Победу. Навсегда в истории страны останется роль специальных служб, которые с честью и триумфом выходили из напряжённых поединков «холодной войны».

Мы будем помнить и тех наших боевых товарищей, которые на переломном рубеже ХХ и ХХI веков отдали свои жизни, сделали всё, чтобы отстоять суверенитет и территориальную целостность, само будущее России, отразить агрессию международного терроризма.

Нынешнее поколение сотрудников ФСБ, СВР, ФСО и Главного управления специальных программ достойно продолжает дело своих предшественников, надёжно обеспечивает безопасность России и наших граждан.

Хочу поблагодарить руководство и личный состав отечественных спецслужб за чёткую и слаженную работу в любой, самой сложной обстановке, за выверенные и решительные действия при отражении внешних и внутренних угроз.

Особые слова благодарности сотрудникам, выполняющим сегодня задачи по защите прав и свобод граждан, интересов государства в условиях специальной военной операции.

Уверен, что вы каждый на своём участке и впредь будете оперативно решать все поставленные задачи, отдавать свои силы, знания, опыт службе Родине и нашему великому народу. Ещё раз поздравляю вас с праздником и, конечно, с наступающим 2026 годом!

Крепкого здоровья и новых успехов вам и вашим близким.

Вчера Европейский совет провёл заседание в необычайно напряжённой обстановке, обсуждая, пожалуй, самый сложный вопрос из возможных.

Это была не столько политическая встреча, сколько военный совет. Потому что, если я оглянусь назад и попытаюсь понять, что именно обсуждалось, я должен сказать, что 90 процентов комментариев касались того, как победить Россию. Не того, как украинцы её победят, а именно — во множественном числе — как нам победить Россию. Оставшиеся 10 процентов — это словацкие и венгерские комментарии о том, как заключить мир.

Ситуация такова: существовала прямая, непосредственная и серьёзная опасность. И это вопрос изъятия российских богатств, который, как мне кажется, не воспринимается достаточно серьёзно даже в Венгрии, хотя мы, пожалуй, наиболее чувствительны к аргументам против войны.

Речь идёт о российских богатствах, которые в начале войны были заморожены здесь, в Западной Европе, на сумму от 210 до 230 миллиардов евро. Большая часть находится в Брюсселе, крупнейшая — в компании Euroclear, но некоторая часть также размещена в различных других финансовых структурах. Есть также резервы в Великобритании, Франции, Люксембурге, Японии и немного в Соединённых Штатах Америки. Кстати, у нас, венгров, тоже есть валютные резервы здесь, на Западе, в Западной Европе.

И если бы российские активы, которые были заморожены, были бы конфискованы, чего нам удалось избежать, то уже на следующий день нам потребовалась бы отправная точка для обсуждения в венгерском правительстве вопроса о том, куда перемещать наши валютные резервы. Потому что мы точно не оставили бы их там, где произошла конфискация.

Поэтому пока мы оставили этот вопрос в скобках, но мы готовы, если потребуется, спасти валютные резервы от этой ситуации с безопасностью по принципу «2S», в которую превратилась ситуация с валютными резервами в Западной Европе.

Представьте себе ситуацию: есть две враждующие стороны. А затем третья сторона — то есть мы — приходит, забирает у одной из них огромную сумму денег, замораживает активы и передаёт их другой стороне. Это объявление войны. Это не финансовый манёвр и не предоставление военного займа.

Военные займы тоже имеют последствия, но военный заём — это не война на следующее утро. А изъятие средств у одной стороны и передача их противнику с ожиданием, что другая сторона воспримет это спокойно и рационально, — это настолько идеалистичная, необоснованная и наивная идея, что я буквально содрогнулся, когда услышал её. И при этом увидел, что в умах многих эта логика просто отсутствует.

Однако речь идёт о валютных резервах. И поэтому я считаю, что непосредственная опасность войны была предотвращена вчера. И премьер-министр Бельгии сыграл в этом огромную роль.

Он сделал это не из геополитических и, возможно, не из моральных соображений, а из расчёта. Это такая огромная сумма денег, даже по бельгийским меркам, что если эта операция провалится — если деньги будут изъяты у России, переданы другой стороне, а Россия выиграет судебный процесс, а у неё на это более чем серьёзные шансы, — то в этот момент кто-то должен будет нести ответственность. И это будет бельгийская компания или, точнее, бельгийские компании, а за ними — бельгийское государство.

Вчера Бельгия оказалась на грани финансового банкротства, и её премьер-министр спас страну от этого. Несмотря на чрезвычайно сильное давление, особенно со стороны Германии. У немцев был план, согласно которому решение по этим деньгам должно было быть принято уже вчера вечером.

В целом я должен сказать, что в Западной Европе происходит нечто похожее на коллективное самообманное мышление. Лидеры ясно признали это друг другу вчера вечером. В Западной Европе распространяется миф, легенда о том, что эта война не обойдётся народам Западной Европы ни в одну копейку.

Согласно этому представлению, ни один француз не платит за войну, ни один испанец, ни один немец. Потому что, как предполагается, когда мы победим Россию, именно она заплатит репарации. А до тех пор мы якобы сможем использовать её замороженные активы, не понеся никаких издержек.

Вот во что сегодня верят жители Западной Европы. Они завтракают дома, пьют кофе и думают, как это прекрасно и морально правильно: была страна, подвергшаяся насилию, мы помогаем, и это ничего нам не стоит.

Но вчерашнее событие, связанное с замороженными и недоступными активами, показало, что этого не существует. Это иллюзия. Этих денег нельзя использовать так, как будто они уже в распоряжении. Это огромная политическая проблема для каждого премьер-министра, поддерживающего войну.

Потому что теперь, если они захотят продолжать, станет очевидно, что это стоит денег. И очень больших денег. Потому что этих активов фактически нет, их нельзя свободно использовать, их нельзя просто взять и обжаловать. Тогда возникает главный вопрос: кто будет оплачивать военные расходы?

Например, из национального бюджета или из бюджета ЕС с участием Брюсселя, который, конечно же, также поддерживается национальными правительствами. Это техническая деталь, но суть в том, что народы Европы заплатят за неверные решения своих лидеров. Этот факт с невероятной силой обрушится на западноевропейскую политику в ближайшие недели, потому что всем придётся разойтись по домам, а затем, как было решено, снова собраться, о чём я скажу чуть позже. Им нужно будет пойти в парламенты и задать вопрос: что происходит?

И тогда те, кто против войны, встанут и спросят: как это возможно? Появятся цифры, и станет ясно, что за всё платят, как, например, военные офицеры. Поэтому я считаю, что мы были и остаёмся в решающем моменте с точки зрения продолжения войны.

Теперь давайте посмотрим на заём. Это военный заём, верно? Вы знаете цифры: 90 миллиардов траншами. На сколько лет, какой льготный период, как именно их погашать — это будет уточнено позже или уточняется прямо сейчас.

Есть три страны, которые говорят: строительство — это Украина, мы дадим им кредит. Таким образом, Европейский союз даёт кредит Украине, который Украина должна будет вернуть. Европейский союз выходит на финансовые рынки, берёт заём, поскольку у него нет собственных средств, и передаёт этот заём Украине в форме кредита. При этом он сможет расплатиться с теми, у кого взял деньги на финансовом рынке, только если Украина будет платить. Таким образом, два кредита оказываются связаны.

Но Украина не может платить. Следовательно, кто-то должен будет погасить кредит, взятый на финансовом рынке. Это будет не Украина. Тогда обязательство ложится на Европейский союз. Союзу придётся расплачиваться. И вопрос был в том, кто не желает в этом участвовать. Такими странами стали Словакия, Чехия и Венгрия.

Когда окажется, что Украина не может платить и Союзу придётся взять это на себя, государства-члены должны будут внести необходимый капитал и выплатить проценты. Мы в этом участвовать не будем. Это интересный математический вопрос — рассчитать, какое финансовое бремя ляжет на плечи венгров в тот момент, от которого мы сейчас отстранены или освобождены, поскольку не участвуем в этом механизме.

Я также могу сказать, что это своего рода военный заём, когда европейские лидеры решили взять военный кредит, передать его одной из воюющих сторон, и если эта сторона не победит, то её дети и внуки должны будут возвращать этот кредит. Это долгосрочный заём. Таким образом, мы закладываем долг в будущее наших детей и внуков.

Мы этого не допустили. Если только — и это была самая сложная часть вчерашней встречи — они не победят Россию. Потому что если они победят Россию, Россия заплатит. Вот почему вчера велись такие рассуждения. Как и мы, я, возможно, говорил об этом вчера. Мы проиграли Первую мировую войну — нам пришлось платить репарации. Проигравший всегда платит.

Это покрывает, по крайней мере, издержки войны, вложения победившей стороны и даже стоимость разрушений. Даже в этом случае репарации — это форма возмездия. После Первой мировой войны немцы и венгры испытали последствия этого на себе. Во Второй мировой войне произошло то же самое: мы проиграли — и мы расплачивались.

Люди, которые теперь решили взять военный заём, направили Европейский союз на путь, по которому Россия должна быть побеждена. Это уже не политический и даже не геополитический вопрос. Это вопрос денег. Если Россия не будет побеждена, платить придётся им самим.

В эту военную обстановку вмешался фактор, который раньше существовал лишь косвенно. Раньше были абстрактные финансовые интересы, теперь они стали прямыми. С этого момента европейские лидеры начинают защищать уже собственные деньги, и это ведёт весь Европейский союз по пути войны.

Нужно понимать: это не ситуация, когда мы стоим на вокзале, а затем 24 страны покупают билеты на поезд, идущий к войне, а трое спрашивают: «Где выход, ведущий к миру?» — и их начинают вежливо подталкивать. Это именно такая ситуация.

То, что произошло вчера, было крайне серьёзно. Когда Германия начинала Вторую мировую войну, звучали те же аргументы, которые я услышал вчера: мы победим и оплатим военные издержки за счёт военной добычи, за счёт оккупированных территорий. Кредиты, которые Германия брала для финансирования войны, должны были быть погашены за счёт будущей прибыли после победы.

Мы находимся в опасной зоне. Я знаю, что это может казаться далёким — давайте будем честны, это венгерская особенность восприятия. Но я хотел бы напомнить, что во время Первой мировой войны, когда был убит наследник престола, в Европе царило то же настроение. Горожане сидели на террасах кафе и помешивали кофе.

Наши лидеры не считали себя настолько глупыми, чтобы втянуть Европу в войну. Но именно это и произошло. Постепенное скатывание к войне — хорошо известная европейская история. И то, что я вижу сейчас, — результат всех моих исторических исследований того, как Европа вошла в Первую мировую войну, которая полностью изменила европейский контекст.

Мы находимся в крайне опасном моменте.

В целом ситуация такова. Пока главный вопрос — что будет с Венгрией. Нас обошли стороной в ловушке замороженных богатств, и нас обошли стороной в военной ловушке. Но поскольку я убеждён, что европейские лидеры движутся к войне и хотят победить Россию, наша задача — постоянно работать над тем, чтобы не позволить им втянуть нас в это.

Это исторический вызов, стоящий перед нами. И это самый большой политический вызов ближайших лет. Его нельзя решить за несколько месяцев — на это уйдут годы.

Ответственность лежит на ЕНП. Европейская народная партия — ведущая партия войны. Все проблемы исходят оттуда, и они имеют немецкое происхождение. Теперь это стало ясно: это по сути немецкая партия.

В Германии будут выборы, но только региональные. Проведение национальных выборов в настоящее время невозможно. Шансы на победу миролюбивых сил в Германии сейчас крайне малы. Поэтому мы должны оставаться вне войны, живя бок о бок с Германией, которая пытается в неё вступить, так же, как мы должны были поступать в 1914 и 1939 годах.

Премьер-министр Словакии также оказал достойное сопротивление, как и чешский премьер-министр, который ясно дал понять, что был избран не для того, чтобы отправлять чешские деньги на Украину и не отступит от этого принципа. Это был неожиданный аргумент.

В какой-то момент мне пришло в голову, что мы могли бы наложить вето на это решение. Для совместного заимствования требуются изменения в бюджете, а для этого необходимо единогласие. Я поговорил со всеми, с кем нужно было поговорить, с так называемыми «взрослыми», чтобы понять последствия.

Я пришёл к выводу, что хотя юридически я мог бы это защитить, одновременное давление со стороны Германии, Франции и Италии могло бы оказаться невыносимым, даже при всей нашей выносливости. В ситуации, когда все крупные европейские страны, поддерживающие войну, одновременно становятся нашими прямыми противниками, Венгрия не смогла бы с этим справиться.

Поэтому мы согласились на меньшую цель. У нас не хватило сил на большее. Я решил использовать то, что у нас есть, ради достижимой цели. А достижимая цель заключалась в том, чтобы не мешать. Этого мы и добились.

Вы смотрите футбол? Это очень поучительно. Как люди сражаются — за столом переговоров или на открытом воздухе. И если вы посмотрите, как играют немцы, суть там в структуре. Не в остроумии — хотя сегодня структура иногда размывается, — но в основе своей, традиционно, немецкий футбол строится не на интуиции и блестящих идеях, а на структуре.

Есть определённая структура: мы давим, давим, давим, давим — и в конце концов они обычно побеждают. Это политика. Это культура. Поэтому они думают так: да, есть контраргументы, но если мы что-то задумали, мы будем давить, давить, давить, давить и в конце концов, если потребуется, на рассвете, доберёмся до цели.

Это и была немецкая тактика — отпугнуть рациональных людей. Конечно, здесь могут быть блестящие идеи, но это не имеет значения. Есть намерение, есть воля, нам нужны эти деньги. Немцы не хотят брать кредит, и за всем этим, конечно, стоит мысль: если кредит будет взят сейчас и всё рухнет, то это будет выглядеть так, будто мы либо победим Россию, либо всё рухнет.

Тогда понимаешь, что, например, обязательства по замороженным активам составили бы порядка 50 миллиардов евро, что создаёт давление прежде всего на немцев. Таким образом, немцы, находясь в очень специфической ситуации, в любом случае платят больше всех и пытаются уравновесить многочисленные риски, выбирая, по их мнению, наименьшее зло.

Кстати, вчера в повестке дня стоял и вопрос следующего семилетнего бюджета. Там немцы спорили логически. Но, возвращаясь к сути, аргументы действительно были на столе, однако немцы не хотели отвечать на них традиционным способом — они не хотели убеждать оппонентов, а хотели продавить решение, как они обычно это делают. Но в эти игры играют не только они.

И я думаю, что решающим фактором стал человек, который находился в Брюсселе, — премьер-министр Бельгии. Потому что французы не возражали против заморозки активов, поскольку хотели продемонстрировать собственную жёсткую позицию. Они сказали: «Но Бельгия — страна-основатель. Наш друг. Мы не оставим их одних».

Если бы бельгийский премьер-министр не выступил против, то германский план по принуждению был бы реализован. Этого не произошло, потому что другие смогли через бельгийского премьера донести: мы не можем так поступить, мы должны взять ответственность на себя.

Я опишу логику ответственности в общих чертах. Речь идёт о замороженной российской собственности. Мы её забрали, Россия пойдёт в суд. Обсуждалось, насколько это возможно. Да, это возможно. Мой бельгийский собеседник ясно объяснил, где, как и почему. В ряде случаев Россия уже начала соответствующие процессы.

Существует практика, при которой Россия оспаривает действия европейских стран в подобных ситуациях. И в итоге Россия выиграет. В их юрисдикции такие процессы длятся в среднем около 16 лет. Они нанимают множество юристов, контролёры постоянно присутствуют, документация запутана, рейтинговые агентства и финансисты следят за процессом. Это долгий путь.

В конце концов, Россия выиграет. В этом нет сомнений. Это, по сути, форма изъятия собственности, судебная ошибка и нарушение закона. И тогда эти деньги придётся вернуть России. Причём логика международной юридической практики такова, что вернуть придётся не столько, сколько было изъято, а значительно больше — возможно, не 230, а, скажем, 400 миллиардов евро.

И тогда бельгийцы задают вопрос: хорошо, если мы потерпим неудачу, кто будет платить? Либо компания Euroclear, либо бельгийское государство. Или вы берёте на себя ответственность? И если эта ответственность заранее не распределена и не зафиксирована, то немец всё равно платит 25 процентов, а если не распределена — значит, её просто не существует.

Никто не хотел брать на себя ответственность публично. Никто не вышел и не сказал: я готов заплатить. Потому что каждому премьеру потом нужно идти в свой парламент и объяснять, почему страна втянута в авантюру, которая может стоить сотни миллиардов.

Если бы Венгрия ввязалась в эту авантюру с замороженными активами и проиграла, мы потеряли бы сумму порядка 400 миллиардов форинтов. А итальянцы или другие страны в лучшем положении? Есть ли более крупная авантюра?

Так возник главный вопрос: кто будет покрывать эти расходы и в каком объёме — только 230 миллиардов или значительно больше после судебных решений. И стало ясно, что ни один парламент не может принять на себя неограниченную корпоративную ответственность за непредсказуемый ущерб.

И тут бельгийский премьер-министр встал. Это был смелый поступок. Несмотря на сильнейшее давление со стороны Германии, он сказал «нет». Другие тоже дали понять, что не готовы закрывать глаза на риски.

В этот момент вопрос был снят с повестки дня. Если бы не было альтернативного решения, у них возникли бы огромные проблемы. Потому что вместо права вето мы добились исключения, и этого оказалось достаточно.

Так всё и произошло. Это реальная история. И ситуацию переломили именно бельгийцы, а не французы или итальянцы. Они были важны, но именно бельгийский премьер-министр стал ключевой фигурой.

Трудно комментировать или оценивать что-либо в рамках заданного временного промежутка. У него есть общие замечания, поэтому комментарии американского президента относительно переговоров всегда носят тактический характер. Мы имеем дело с бизнесменом, поэтому стратегических терминов здесь нет.

Мы привыкли к тому, что чем больше страна, тем более стратегическими становятся её заявления. Именно так мы хотим позиционировать себя и именно так мы хотим реагировать на происходящее. Но с приходом нового президента в Америку ситуация изменилась: продолжается непрерывная, прагматичная политика, и каждое заявление носит тактический характер. Сейчас хорошо, если я скажу это — это продвинет дело вперёд. Если завтра это будет сформулировано иначе, значит, мы скажем иначе.

Это не следует интерпретировать с моральной точки зрения и не следует рассматривать через призму венгерской политической культуры. Мы должны видеть, что процесс стал транзакционным — я не могу подобрать лучшего слова. Западная политика становится всё более транзакционной, прежде всего в Америке. Это реальность.

Поэтому, вероятно, американские лидеры исходили из того, что подобное заявление станет инструментом для достижения цели. Так и произошло. И, на мой взгляд, это в общих чертах отражает реальность. Позиции сейчас действительно сближаются.

Если говорить точнее, различия между позициями теперь чётко видны и определены. Самая большая проблема всей этой войны — это неразбериха. Нет фиксированных точек. Мы даже не знаем, что считать победой и поражением. Нет чётко установленных военных целей, признанных всеми сторонами, которые можно было бы соотнести с происходящим. Вместо этого царит неопределённость.

Это происходит потому, что цели и конкретные параметры не были определены. Но теперь мы, по крайней мере, понимаем, в чём заключаются три или четыре ключевые проблемы и чем они в итоге могут закончиться. Думаю, это сигнал для американских лидеров: мы ещё никогда не были так близки к точному пониманию того, какие противоречия нужно игнорировать, а в каких — добиться ясности.

Могут ли европейцы сыграть в этом какую-то роль? Я слушал их вчера. Они считают, что, изъяв российские активы на долгосрочной основе вместо продления заморозки каждые шесть месяцев, они приняли общее решение. Я это прокомментировал и возразил: они считают, что именно так сегодня «хранятся деньги». Я думаю, это ошибка.

В современном мире деньги не привязаны к физическому месту. Это не мешок, за которым нужно прийти и силой его забрать. Это не так работает. Если американцы договорятся с русскими, они легко смогут заключить финансовые соглашения, которые будут использованы как залог при оценке конфискованного российского имущества.

Поэтому представление европейцев о том, что они теперь полностью контролируют эту сумму, — ошибка. Но они в это искренне верят и считают, что приняли важное решение, отказавшись от продления заморозки каждые шесть месяцев.

Что сейчас представляют собой эти деньги? Скажу так: сейчас эти деньги находятся в подвешенном состоянии. Поэтому я считаю, что решение, которое они хотели принять вчера относительно российской собственности, или то, которое они продолжают рассматривать, не предотвратит конечный результат.

Если они примут его сейчас, это не будет компенсировано кредитом в 90 миллиардов евро. Я так не думаю. Эти 90 миллиардов не «вытащат» Украину из воды.

Поэтому я считаю, что Украина вынуждена проводить стратегию, проявления которой будут становиться всё более жёсткими. Этого невозможно избежать. Вопрос в том, кто в итоге станет мировой державой.

Более того, ситуация, о которой я говорил польскому коллеге — не в шутку, — заключается в том, что чем дольше длится война, тем слабее становится переговорная позиция Украины. Потому что события на поле боя развиваются не в её пользу.

Мы уже приводили множество примеров, указывающих на то, что отступление украинских сил на фронте будет продолжаться, а не сменится обратной динамикой. Поэтому без прямого военного участия Европейского союза — как говорят американцы, без сухопутных войск — эту войну с Россией невозможно завершить победой.

Считать, что поставки оружия и денег изменят ход войны, — стратегически и военно ошибочно. Эта война развивается по траектории, которую невозможно изменить только финансовыми средствами.

Даже если украинцы сейчас могут чувствовать себя в более устойчивом положении, в военном отношении их ситуация не улучшается. Напротив, она ухудшается с каждым днём. Следовательно, давление, подталкивающее их к миру, сохраняется.

Когда-нибудь стоило бы провести всестороннее исследование этого вопроса. Американцы по-прежнему предоставляют Украине ресурсы, прекращение которых привело бы к немедленной остановке украинской военной машины. Речь идёт об информации, средствах связи и данных, необходимых для нанесения ударов.

Поэтому, сколько бы денег Европа ни передавала Украине, зависимость Украины от Соединённых Штатов остаётся стопроцентной. И дело здесь не в деньгах, а в особом, невосполнимом характере военных возможностей, которые предоставляет Америка.

Это было очень важное и позитивное решение для нас — оказать финансовую поддержку Украине на два года. Это решение также в определённой степени подразумевало использование замороженных российских активов. Я очень благодарен всем нашим близким друзьям, особенно Польше, которые боролись за это решение. Некоторые лидеры проявили особое рвение, и я благодарен за то, что за это решение боролись и что мы его получили.

Это крайне важно для Украины. Мы также обсуждали мирное соглашение с польской стороной. Конечно, мы постоянно поддерживаем и продолжаем поддерживать тесный контакт. Именно поэтому я делился этим с польскими партнёрами во время наших недавних встреч и говорил о том, на что мы надеемся.

Наша команда сейчас находится в Соединённых Штатах Америки и вскоре встретится с американскими переговорщиками. Мы не являемся крупным игроком, но мы очень серьёзно относимся к ситуации на Украине — как до начала войны, так и в целом ко всем вопросам, связанным с европейской безопасностью.

И, безусловно, нет сомнений в том, что принятое вчера вечером решение — поддержать и укрепить нашу поддержку — усиливает нас. Это даёт нам дополнительные козыри. Россия рассчитывала на нашу слабость, по крайней мере в финансовом плане. А это, разумеется, влияет на боевой дух солдата, который не уверен, хватит ли завтра дронов, не возникнет ли проблем с боеприпасами, или всего будет достаточно.

Это оказывает огромное влияние и на жизнь мирного населения, потому что таким образом мы восполняем дефицит бюджета, покрываем наши финансовые потребности. Этот дополнительный пакет, это дополнительное решение, безусловно, обеспечивает такие возможности.

Во-вторых, Европа таким образом продемонстрировала единство. Несмотря на скептицизм некоторых лидеров, большинство — и достаточное большинство — продемонстрировало его. Европа показала, что, независимо от давления со стороны России и других акторов, у Европы есть собственная позиция, собственные лидеры, и она способна демонстрировать лидерство.

Я благодарен за то, что он находится на украинской стороне. И, смотрите, без займов, без обязательства Украины погашать кредиты — которые будут погашены только в случае репараций, — это было для меня принципиально важно. Не только с финансовой точки зрения, но и с моральной и операционной.

Россия должна понести последствия начала этой войны. Все эти деньги так или иначе связаны с вопросом репараций. Для меня это ключевой момент, потому что мы поддерживаем репарации. Мы считаем, что Россия должна быть наказана за всё зло, которое она принесла нашей стране.

Это очень важно для меня. Дональд Туск сделал многое в этом направлении, и я ему за это благодарен. Доволен ли я? Конечно. 90 миллиардов евро на два года — это 45 миллиардов в год. Это ещё не 210 миллиардов, но это шаг вперёд к этой цели.

Мы сделаем всё возможное, чтобы положить конец этой войне и использовать гораздо большие средства на восстановление нашей страны. Но даже если война не закончится, мы всё равно сможем поддерживать наших солдат.

Я считаю, что мы всегда были благодарны Польше, и могу честно сказать: на мой взгляд, мы едины. Между нами не может быть никакой вражды. Если бы мы были неосторожны, мы могли бы разрушить этот альянс, который имеет решающее значение для выживания Европы и безопасности Польши.

Украина уже вовлечена в войну, и Россия отчаянно хочет, чтобы польско-украинский альянс был разрушен. Поэтому этот миф крайне важен. Это искажение российской риторики. Речь идёт не только о вооружённой агрессии, но и о целенаправленных попытках подорвать наше единство в Европе.

Именно поэтому риторика польских и украинских лидеров должна быть осторожной и сосредоточенной исключительно на укреплении собственной обороны и развитии альянса между Польшей и Украиной. Такова моя позиция.

Украина в этой войне защищает не только себя, но и Европу, включая Польшу. Польша поддерживает нас и помогает нам, за что мы ей искренне благодарны, как и другим европейским странам, хотя не все из них одинаково заинтересованы в помощи Украине.

Я считаю, что сегодня каждый выполняет важную миссию — не только для других, но и для себя, для своих граждан.

Путин во время конференции заявил, что Россия не считает себя ответственной за гибель людей, потому что, по его словам, Россия не начинала эту войну. Честно говоря, трудно отвечать на подобные заявления. Это всё равно что отвечать глухому человеку — и это не физическая проблема, а проблема менталитета, отношения, абсолютно нецивилизованного отношения к другим странам и к правам человека.

Он говорил, что не оккупировал Крым, затем — что не собирался этого делать, а потом всё-таки сделал. Он утверждал, что не вводил людей в Крым, а затем под дулами автоматов провёл псевдореферендумы. Он говорил, что не развяжет полномасштабную войну, но он это сделал и хотел уничтожить Украину.

Сегодня он говорит, что не виноват. Но виноват именно он. И виновата Россия. Эта полномасштабная война — его ответственность.

Меня пугают сигналы, которые от него исходят, когда он заявляет, что не собирается начинать войну в Европе. Именно такие заявления — самые опасные. Они не о жертвах на Украине и не о бомбардировках. Мы с этим уже сталкивались.

Новым является то, что в его словах звучит намёк на дальнейшие шаги. И это сигнал, который мы должны воспринимать серьёзно и остановить его, а не просто сдерживать.

Здесь важны игроки — Соединённые Штаты, возможно, Китай, которые способны повлиять на ситуацию. Им необходимо это осмыслить.

Он постоянно повторяет одни и те же тезисы. У него есть заранее подготовленный список оправданий. Он не ищет первопричины войны — он ищет оправдания. Завтра он может сказать, что это из-за НАТО, хотя Украина никогда не была в НАТО. Потом — что опасно само приглашение. Теперь он говорит о «буферных зонах».

Всё это служит оправданием агрессии. Это попытка объяснить свои действия собственному обществу. Я хотел бы, чтобы это производило меньшее впечатление на Соединённые Штаты.

Я безмерно благодарен Соединённым Штатам и президенту США за стремление положить конец войне. Но когда я говорю, что Путин не хочет заканчивать эту войну, я говорю это потому, что он не намерен ограничиться Украиной. Он хочет идти дальше.

Вопрос не в том, кто прав. Вопрос в том, кто его остановит. Суть в том, чтобы заставить его остановиться — сначала на Украине, чтобы у него не возникло желания двигаться дальше.

И ключевой вопрос заключается в том, кто действительно способен остановить его — с помощью санкций, военной силы и других государственных инструментов. Соединённые Штаты — один из таких игроков.

Сегодня Путин — коренная причина этой войны, убийства наших детей и гибели наших людей. И сегодня произошла очередная бомбардировка. Прошло всего несколько недель и дней с тех пор, как бомбили Одессу, а он при этом говорит о том, как сильно любит Одессу.

Жители Одессы — и поэтому он так «любит» её, что хочет задушить. Сегодня он разрушил инфраструктуру и производство продуктов питания, так что в Одессе и окрестностях стало невозможно продавать или распределять продукты питания, медикаменты и бензин. Сегодняшняя операция была направлена именно на это.

Это не случайность. Такие бомбардировки — с огромным количеством беспилотников, ракет, бомб и атаками на инфраструктуру, которая поддерживает всё, о чём я говорил, — это истинное лицо этой войны, лицо Путина. И это корень проблемы.

И это главная причина, по которой он в конечном итоге погубит и свою собственную страну. Даже разрушение нашей страны и его страны, его собственной страны, будет его виной. Так было и так будет всегда.

Что касается выборов — упомянули выборы. Поэтому моя реакция как президента на сигналы, поступающие из Соединённых Штатов, была абсолютно открытой. Я сказал, что у меня нет никакого намерения цепляться за президентское кресло.

Конечно, если будут обеспечены все возможности для проведения надлежащих, достойных демократических выборов, то это, разумеется, не дело Соединённых Штатов. Это наше внутреннее дело, наше законодательство. Состав парламента может меняться, но мы должны обеспечить безопасность, необходимую для проведения выборов.

Для этого нужны изменения в сфере безопасности и законодательства. Однако если спросить граждан Украины, хотят ли они этих выборов и готовы ли они к ним, то, возможно, мой ответ кого-то разочарует, но, несомненно, все боятся и опасаются проведения выборов в военное время. Никто не может представить, как это можно сделать безопасно и справедливо.

Таким образом, существуют серьёзные проблемы. Однако я хочу ещё раз подчеркнуть: если во время таких выборов можно обеспечить безопасность, чтобы люди не погибали просто из-за явки на избирательные участки, то я полностью поддерживаю их проведение.

В настоящее время у нас идут очень продуктивные дискуссии с командой президента Соединённых Штатов. Мы обсуждаем целый ряд вопросов: гарантии безопасности, детали развития, возможные шаги по восстановлению Украины. Я не знаю, удастся ли нам достичь всего этого, но дела продвигаются хорошо, и процесс идёт в правильном направлении.

Тем не менее существуют определённые вопросы, касающиеся как восстановления, так и будущего Украины, по которым у нас есть разногласия. У меня есть сомнения, и я не могу их игнорировать. Я президент Украины, президент этой страны, и я защищаю её интересы.