Первый и последний раз, когда меня куда-то устроили по блату, был в 1994 году, когда я пошёл в школу. По адресу прописки я должен был пойти в школу №100 нашего привокзального района, но папа записал меня в школу №16, где он какой-то короткий период работал учителем русского языка и литературы. Бонусом я угодил безо всяких собеседований и экзаменов в «элитный» «А» класс, благодаря чему я весь август спокойно провёл в гостях у дяди в деревне под Омском. 31 числа мама привезла меня обратно в Кокчетав, а на следующий день я пошёл на свою первую линейку.

На этом весь блат закончился, потому что с началом учёбы я обнаружил, что опознавательное определение «сын Намовира» никаких бонусов не давало, а совсем даже наоборот: за любой промах и провинность учителя меня ругали и стыдили в двойном размере, дескать, что же ты позоришь отца, он у нас один из лучших педагогов был. А на протяжении следующих нескольких лет самой страшной угрозой для меня была фраза любого учителя «Неужели нам надо поговорить об этом с Владимиром Борисовичем?» Поэтому поневоле приходилось учиться хорошо и вести себя прилежно.

Впрочем, учителя в школе были, в большинстве своём, хорошие, сумевшие в разгар разрухи 90-х вложить в нас необходимые знания, а среди одноклассников я нашёл себе своего лучшего и самого верного друга. Поэтому, забирая после девятого класса документы из школы (переводился в другую) я искренне грустил. Но грусть моя была недолгой: открыв свежевыданный аттестат, среди четвёрок и пятёрок я увидел единственную тройку по физике – последний подарок от нашего завуча, завалившей меня на пересдаче со словами «Привет Владимиру Борисовичу!» И, глубоко вздохнув, я со спокойной душой пошёл относить документы в другую школу, где ни меня, ни моего папу никто, слава богу, не знал.

Neil Hilborn был тем, кто познакомил меня с жанром slam poetry и заставил полюбить его. На протяжении последних десяти лет поэзия Нила вдохновляла меня, поддерживала и давала силы двигаться дальше.

Три года назад я решил, что настала пора мне отплатить Нилу за то, что он дал мне, и единственное, что я могу сделать - это поделиться его даром с теми, кто не может оценить его в оригинале. И я стал переводить его стихи.

Это мой перевод его стихотворения "The Future".

Будущее

Самое худшее в том, когда ты голый, а затем тебя сбивает машина – это то, что ссадины от асфальта – проблема для кожи.

Почему я в полдень стоял голый посреди дороги? Рад, что ты спросил, мой воображаемый собеседник.

Понятия не имею.

Некоторые характеристики биполярного расстройства включают в себя расщепление личности, галлюцинации и реакции «бегства от реальности», так что иногда я просыпаюсь в местах, в которых не засыпал.

И, вот, я голый, распластанный на машине как развратная курица, кричу про тайный план правительства забрать мои ступни. Не мои реальные ступни, лишь мысленные ступни.

Я в шести дюймах от бетона, и в этот момент, словно нападение носорога наоборот, в замедленной съёмке, я осознаю…

Совсем не так я представлял, что сложится моя жизнь.

Когда я был маленький, я сломал обе лодыжки, прыгнув с крыши, потому что был уверен, что мой плащ позволит мне полететь.

Мои родители списали это на моё богатое воображение. В прошлом году, мой терапевт назвал это делюзией. Я не смог понять разницу.

Кстати, я реально могу летать и видеть будущее и делать так, чтобы тупые люди уходили из кофеен: получается в сорока трёх процентах из ста.

Иногда я вижу людей, как цвета. Например, вот этот парень фиолетовый, значит, он только что получил повышение. Или отсос. Повысос, если хотите.

Но дело вот в чём, вот в чём: вот список того, что мой мозг приказал мне сделать: вступить в секту, создать секту, стать краснодеревщиком, убить себя. То, есть, в целом, стать краснодеревщиком.

Вламываться в людские дома, а затем красить их, заняться сексом с буквально каждой, кто напоминает мне мою мать, драться с людьми, что гораздо драчливее меня… как полицейские. То есть, в целом, убить себя.

Я много думаю о самоубийстве. Это не как метка на карте, а скорее, светящийся знак выхода на шоу, которое всё же никогда не было настолько плохим, что мне бы захотелось выйти.

Видите ли… Когда мне хорошо, я не кончаю с жизнью, потому как, чёрт побери, мне ещё так много надо сделать!

А когда мне плохо, я не кончаю с жизнью, потому что тогда печаль закончится. А печаль – это моя старая краска под слоем новой. Печаль – это пожар в доме или сломанное плечо. Без неё я по-прежнему буду собой, но я буду таким скучным.

Они всё твердят мне, что видеть что-то, чего в реальности нет, называется расстройством когнитивного поведения. Я называю это суперспособностью.

Однажды я съехал на обочину трассы 110 и выпрыгнул из моего старого джипа, потому что увидел, как он загорелся, за 20 секунд до того, как он по-настоящему загорелся!

Я знал, что я и моя девушка будем вместе, потому что она стала ярко-розовой в первый раз, когда увидела меня.

Я знаю, что завтра наступит, потому что видел это! Восход обязательно придёт! Всё, что нужно сделать – это проснуться!

Будущее было на войне, но оно уже совсем скоро вернётся домой! Будущее выглядит как ребёнок в плаще! Будущее – это и карта, и сокровище!

Будущее – точь-в-точь как гравитация. Все медленно притягиваются ко всем. И все мы однажды станем частью друг друга.

Будущее – это синее небо и бак полный бензина. Я видел будущее, правда. И в этом будущем я был жив.

Мой перевод стихотворения Нила Хилборна "Love"

Любовь

Мне всегда хотелось знать:
любовь и здравомыслие – это одно и то же?

Когда я говорю: «Я влюблён», я также говорю
«прямо сейчас я понимаю этот мир».

Я знаю, что любить это не то же самое, что знать всё,
но поскольку она ушла,
поскольку есть неизвестные вещи о ней,
что теперь так и останутся неизвестными –
важно перечислить то, что перечислять лишь мне.

Она любит кофе с ароматом лесного ореха,
она водит лучше, когда коробка передач механическая;
и, хотя, она и не сможет назвать его –
её любимый цвет – цвет бакелитовой морской волны…

Когда-то она любила меня:
хоть это было и совсем недолго,
хоть это было и рассеянно,
хоть этого и не должно было быть…

Когда-то… Она любила меня.

Neil Hilborn - Moving Day

Мой перевод

День переезда

Сегодня, пока я заканчивал
Переезд в другой конец города,
И разве не забавно то,
Как банален буквальный катарсис
Выбрасывания всех тех вещей,
Что мне больше не нужны:

Моя лампа для лечения
Сезонного аффективного расстройства,
Все картонные упаковки из-под яиц,
Ну, которые для проекта.
Все вещи моей бывшей девушки,
Что пережили две предыдущие чистки:

Прибор для завивки, свечи, её автопортрет,
Купальник, открывашка, блендер,
Все теперь уже перегоревшие
Рождественские гирлянды,
Вся еда, что я не смог сохранить,
Стул и ещё один старый стул,

Простыня, на которой случилось
То, плохое,
Вещи на дне коробки,
Которую я попытаюсь
Вынести на свалку,
Но как всегда, не вынесу,

Игрушка, которую прислала мне моя мать –
Просто мягкое сердце, наполненное личинками,
Деталь от велосипеда,
Которую я не могу распознать,
Записка, почерк на которой
Я тоже не могу распознать,

Простыня, на которой случилось
То, плохое,
Сахарница, сахар,
Учебники,
Инструкции и знаки,
И границы.

Воробей только что пролетел у меня над ногами,
Его крылья бились о его собственное тельце –
Звук был похож на аплодисменты,
И он упал на землю.
И поскольку он был мёртв,
Он лежал неподвижно.

За три года моей преподавательской карьеры было достаточно курьёзных и нелепых случаев, но, пожалуй, суммировал в миниатюре этот период в моей жизни (равно как и мои преподавательские способности) эпизод, когда я встретил маму одной из своих бывших учениц. На мой вопрос, как успехи у моей бывшей подопечной, мама простодушно ответила "Ой, знаете, а английский-то ваш она совсем позабыла, как будто и не учила вовсе! Зато Вас помнит!"

Посреди рабочего дня зазвонил телефон. Я и так, в принципе, не особо тепло отношусь к этому виду связи, а уж когда звонят с незнакомого номера, то вообще впадаю в полную фрустрацию.
- Здравствуйте! – сказал в трубке незнакомый мужской голос.
- Здравствуйте...? – опасливо ответил я.
- Вы почему ещё не забрали Ваши заказанные футбольные ворота? – спросил голос. В голосе отчётливо слышались требовательные и раздражённые нотки и сознание собственной правоты, требующее немедленного исправления мною вменяемой мне оплошности.
- У меня мячик… сдулся… - в панике выпалил я, и на обоих концах телефонной линии повисла тишина. Я пытался понять, что произнёс мой рот и почему он это произнёс. Мой собеседник, видимо, был занят тем же.
- …и я не заказывал футбольные ворота! – добавил я, наконец, в молчащую трубку уже нечто более осмысленное.
- Так… у Вас мячик… или Вы не заказывали? – уже менее требовательно и уверенно спросил меня голос.
- И то, и другое! – гораздо увереннее ответил я.
- Бывает. - грустно согласился голос и положил трубку.
Как же я всё-таки терпеть не могу эти ваши телефоны, кто бы знал.

Мне до сих пор обидно, что когда-то увидев у нас в городе магазин с названием "Радуга звуков", я запостил офигенную шутку о том, что это идеальное название для магазина для синестетиков, но шутку никто не выкупил. Эх.😢

Обидно, когда говоришь залетевшей в квартиру мухе "Будешь со мной дружить?", а через десять минут находишь её самоубившейся в стакане с водой. *грустно слушает Radiohead*

О коммуникации

Меня как лингвиста по образованию всегда занимала тема человеческой коммуникации – не только как инструмента, обеспечивающего выживание и развитие вида Homo Sapiens, но и как явления, существующего вопреки имеющимся условиям нашей реальности. Почему вопреки? Потому что, по сути, коммуникативный барьер, присутствующий при любой попытке обмена сообщениями или содержаниями, должен быть фактически непреодолим.

Для успешного осуществления коммуникации необходимо соблюдение целого ряда условий – Хомски говорил о «лингвистической компетенции», Хаймс – о более широкой «коммуникативной компетенции», но даже коммуникативная компетенция, в которую входят лингвистическая, социолингвистическая и прагматические компетенции не вполне охватывает все препятствия, возникающие при любой попытке коммуникационного акта.

Самый первый барьер возникает уже при формировании мысли – сообщения в голове отправителя для последующей передачи получателю. То есть тот самый момент, когда импульсы/желания/ощущения из области бессознательного переходят в область сознания и мысль обретает первичную форму – уже на этом этапе возникает ограничение в виде степени психологической осознанности, саморефлексии, индивидуальных особенностей психологического и когнитивного развития, то есть того, насколько полно зарождающаяся мысль будет отражать все накопившееся сигналы. То есть – уже на этом этапе часть формируемого сообщения теряется.

Далее следуют барьеры лингвистической компетенции, психоэмоциональной компетенции, которые ещё больше урезают и/или искажают передаваемое содержание. Помимо этих двух барьеров в каждом отдельном случае попытки коммуникации так или иначе будет присутствовать ещё целый ряд ситуативных барьеров, и в итоге, когда адресат сообщения получает его (неважно в каком виде – устном, письменном, визуальном, смешанном и т.д.) – это уже далеко не то изначально рождённое сообщение, а скорее некий мутировавший огрызок оного.

И теперь в действие вступают барьеры получателя сообщения – они ровно такие же, что и у отправителя, т.е. когнитивные, лингвистические, психоэмоциональные и прочие компетенции, которые ещё больше кромсают/искажают дошедшее сообщение, так что конечная станция – сознание реципиента – получает что-то, что уже мало похоже даже на тот огрызок-мутант, что был послан отправителем.

А дальше получатель осознав и обработав полученное сообщение, начинает формулировать свой ответ – и… на колу мочало, начинай сначала. То есть, даже при самом простом и коротком акте коммуникации (схематично назовём его просто «вопрос-ответ»), степень потери/искажения информации не может быть незамеченной, а каждый последующий коммуникационный этап должен лишь усугублять степень потери и искажений, пока в итоге сам акт коммуникации не станет невозможен – акторы просто перестанут понимать друг друга.

В теории так. Однако, в реальности, вопреки всем существующим коммуникативным барьерам мы всё-таки время от времени способны понимать друг друга и даже иногда находить общий язык. Как именно нам это удаётся – я лично понятия не имею, да и люди поумнее меня затрудняются с ответом.

Поэтому, друзья, помните, что каждый раз, когда вы общаетесь друг с другом – происходит маленькое, пока ещё необъяснимое чудо - чудо взаимопонимания, на котором стоит и держится весь наш мир.

Несмотря на то, что ещё в институте я пообещал нашему преподавателю по русскому языку не писать стихов, я всё же не сдержал своего обещания. Порой, неожиданные события вынуждали/вдохновляли меня обращаться к поэтической форме изложения своих чувств и мыслей. Так, например, несколько лет назад пертурбации нашей резко континентальной южносибирской осени побудили меня написать этот стих:


Октябрьский снег,
Мог я понять и простить,
Когда он
Так нечаянно скоро
Прилёг
На зелёные листья деревьев.
Но когда
В середине
Последнего месяца
Этой шальной
И сумбурной осени
Градусник за окном
Уныло и робко
Мне показал
«Минус тридцать»,
То,
Презрев все приличья,
Мне хотелось спросить
Лишь одно:
«Мать-природа!
Ужель ты в конец ебанулась?»

Как Илья примерял на себя роль детского медбрата
(я уже успел даже забыть об этом случае, но архивы напомнили)

У соседей заболел ребёнок. Ребёнку три года. Бронхит. Врач назначил уколы антибиотиков, два раза в сутки, пять дней. Уколы попросили делать меня, потому что: 1) папа всё время на работе 2) папино сердце не выдерживает, когда он видит как любимую попу его наследника пронзает злая игла 3) мама уколы делать не умеет 4) мама выполняет роль держателя ребёнка на месте во время выполнения процедуры.
Пришлось согласиться, хоть я и предупредил родителей, что раньше детям мне уколы делать не приходилось.
В первый день я узнал, что боль в перепонках и шум в ушах после прекращения пронзительно-звонкого детского крика держатся ещё около десяти минут.
Во второй день выяснилось, что плохо закрепленная нога трёхлетнего ребёнка может нанести на удивление значительный ущерб мягким тканям рядом стоящих людей и окружающим предметам.
На третий день у ребёнка выработался условный рефлекс: услышав мой стук в дверь он стремглав бежал прятаться под кровать, начиная заранее реветь на ходу.
На четвёртый день я осознал, что могу узнавать мысли по глазам, потому что при виде меня во взгляде ребёнка явственно читалось "Гори в аду, тварь!".
На пятый день после последнего укола я пытался успокоить малыша, говоря ему, что это был последний укол, и какой он молодец, что всё вытерпел. "Иди на х%#!" - ответствовал мне мой маленький пациент, подняв зарёванное лицо от подушки. И я собрался и пошёл.

Предпраздничное

Сосед: На улице дедов морозов днём с огнём не найти. Одни ку-клукс-кланы кругом.
Я: В смысле, санта клаусы?
Сосед: Да какая разница.

Думал над альтернативными значениями слова "свинец". Свинец может быть самцом свиньи. Холодец из свинины тоже может быть свинец. Или когда вместо конца света Вам подложили свинью - это тоже свинец. Или когда на конец света вместо песца к вам пришла свинья - тоже полный свинец.

Самое трогательное, что я видел за постновогодние выходные: старый дворник, опираясь на лопату, уговаривает тощего рыжего кота, доедающего на улице дохлого голубя: "Вася, за*бал! Наелся, покушал? Пошли уже домой!"

С самого раннего детства и по сей день для меня никогда не было в мире ничего красивее новогодней ёлки.
Ночь за окном, все спят, лишь ты сидишь и заворожённо смотришь, как огни гирлянды окрашивают комнату в непривычные, таинственные цвета, как отражаются они в стёклах чешской «стенки», преломляются в праздничном хрустале, стоящем на полке, и рассыпаются по ёлочным игрушкам, создавая неповторимые мимолётные отблески на каждой из них.
А сами игрушки словно изнутри наливаются светом, сверкая в полутьме, каждая – как звезда на небе – со своим особым сиянием. И за каждой – своя история. Эта – память о бабушке с дедушкой, которых не застал, эта – из германского набора, купленного мамой ещё в студенчестве, эту, с трещиной – уронил кот в прошлый Новый год, эта – от крёстной, уехавшей в другую страну, а эту принёс в коробке из-под кофе папа. Все стеклянные, хрупкие как предвкушение праздника, - только в них есть душа, есть что-то настоящее. Они – метафора жизни, бесконечно прекрасной и способной в любой момент разлететься на тысячу осколков.
И поэтому в этой хвойной минивселенной нет места мёртвому пластику. Эта вселенная живёт, дышит, пульсирует светом, смолой и дурманящим сосновым ароматом.
И порой мне кажется, что когда я умру, то после неизбежной тьмы вновь открою глаза и увижу себя в окрашенной таинственными меняющимися цветами комнате, в углу которой стоит, упираясь в высокий потолок, наряженная ёлка – самая красивая, что я когда-либо видел. И чей-то родной голос скажет: «А вот и Илья! Зажигайте бенгальские огни!».

Жеппы и расизм

Надысь Илья узнал, что есть такая американская журналистка Хэзэр Радке. И что Хэзэр написала очень занимательную книжку «Butts: A Backstory», чьё название для не владеющих эльфийским будет звучать приблизительно как «История жепп». Помимо незамедлительно цепляющего названия сама книжка представляет собой небезынтересное антропологическое исследование самого феномена жеппы в истории человеческой культуры, - от Венеры Каллипиги до картин Рубенса, от песенных хитов 70-х до современного рэпа, — всё это написано занимательно и читается легко… если бы не одно большое «но».
«Но», собственно, заключается в том, что Хэзэр Радке – типичная представительница современной школы мэйнстримной американской журналистики 2020-х и поэтому предмет своего исследования рассматривает через призму расового нарратива. Причём, не просто расового нарратива, а гиперболизированного всепронизывающего нарратива американских СМИ эпохи пост-BLM.
200 с лишним страниц книги Радке посвящены одной центральной идее – права на женские жеппы (в особенности, крупные женские жеппы), на их обособление в качестве самостоятельного феномена и на их положительное восприятие принадлежат исключительно культуре чернокожих, а любой не чернокожий в данном контексте – вор и экспроприатор чужой культуры.
Вы белый мужчина, которому нравятся красивые круглые жеппы? Поздравляю, вы расист. Вы белая обладательница заметных упругих изгибов чуть ниже талии, не стесняетесь этого и, быть может, даже подчёркиваете это и довольны этим? Поздравляю вас - вы расистка.
Анализируя современный феномен фетишизации больших жепп Радке напрочь забывает про все ею же самой перечисленные исторические факты, подтверждающие, что женская жеппа привлекала мужской взгляд на протяжении всей истории человеческой культуры, и продвигает один единственный вывод: продвижение положительного восприятия крупной женской жеппы в современную мэйнстримную массовую культуру ( чему поспособствовали, к примеру, Дженнифер Лопез, Майли Сайрус, Ким Кардашьян и проч.) – это ультимативный акт культурной апроприации, колумбайзинга и вообще фу-фу-фу.
При этом ироничненько, что как раз-таки Радке и является одной из тех белых женщин, кому не посчастливилось стать обладательницей крупной круглой жеппы (на что она, кстати, сама обращает внимание в своей книге). Единственный выход из этой ситуации Радке нашла в том, чтобы просто принять свою жеппу «как факт». Мол, «Ок у меня большая круглая жеппа. Штош». Это же она настоятельно рекомендует и другим белым женщинам с похожей проблемой, ведь в противном случае (если они будут гордиться своими жеппами и выделять их) они будут бесстыдно использовать часть культуры, не принадлежащей им.
Поэтому, товарищи, каждый раз, когда вы обращаете внимание на чью-то красивую жеппу – задавайте себе вопрос «А не расист/расистка ли я?». И помните, что жеппа есть у всех, но сама эта жеппа – не для всех.

Профессиональный рост - это когда находишь в дальних закромах материал, который писал 15 лет назад, открываешь, смотришь, говоришь протяжное "Бляяяяя", закрываешь и снова убираешь материал в дальние закрома.

"Смерть революционера", "Армия Антихриста", "Что день грядущий готовит…", "Вонючие дыры США", "На гиблом месте", "Так звучит Германия", "Страх, война, Путин и любовь", - если собрать вместе все заголовки газеты "Завтра", то получается отличный трэк-лист группы "Гражданская оборона".

Если в слове "вебинар" в нужном месте поставить мягкий знак, то оно приобретает вполне нормальный русский фонетический окрас и наполняется реальным и актуальным смысловым содержанием.

Если из вас в адрес другого человека рвётся поток слов, из разряда тех, что не произносятся на федеральных телеканалах, то скажите просто "раффаэлло". Потому что раффаэлло - вместо тысячи слов.