В целом ситуация такова. Пока главный вопрос — что будет с Венгрией. Нас обошли стороной в ловушке замороженных богатств, и нас обошли стороной в военной ловушке. Но поскольку я убеждён, что европейские лидеры движутся к войне и хотят победить Россию, наша задача — постоянно работать над тем, чтобы не позволить им втянуть нас в это.

Это исторический вызов, стоящий перед нами. И это самый большой политический вызов ближайших лет. Его нельзя решить за несколько месяцев — на это уйдут годы.

Ответственность лежит на ЕНП. Европейская народная партия — ведущая партия войны. Все проблемы исходят оттуда, и они имеют немецкое происхождение. Теперь это стало ясно: это по сути немецкая партия.

В Германии будут выборы, но только региональные. Проведение национальных выборов в настоящее время невозможно. Шансы на победу миролюбивых сил в Германии сейчас крайне малы. Поэтому мы должны оставаться вне войны, живя бок о бок с Германией, которая пытается в неё вступить, так же, как мы должны были поступать в 1914 и 1939 годах.

Премьер-министр Словакии также оказал достойное сопротивление, как и чешский премьер-министр, который ясно дал понять, что был избран не для того, чтобы отправлять чешские деньги на Украину и не отступит от этого принципа. Это был неожиданный аргумент.

В какой-то момент мне пришло в голову, что мы могли бы наложить вето на это решение. Для совместного заимствования требуются изменения в бюджете, а для этого необходимо единогласие. Я поговорил со всеми, с кем нужно было поговорить, с так называемыми «взрослыми», чтобы понять последствия.

Я пришёл к выводу, что хотя юридически я мог бы это защитить, одновременное давление со стороны Германии, Франции и Италии могло бы оказаться невыносимым, даже при всей нашей выносливости. В ситуации, когда все крупные европейские страны, поддерживающие войну, одновременно становятся нашими прямыми противниками, Венгрия не смогла бы с этим справиться.

Поэтому мы согласились на меньшую цель. У нас не хватило сил на большее. Я решил использовать то, что у нас есть, ради достижимой цели. А достижимая цель заключалась в том, чтобы не мешать. Этого мы и добились.

Вы смотрите футбол? Это очень поучительно. Как люди сражаются — за столом переговоров или на открытом воздухе. И если вы посмотрите, как играют немцы, суть там в структуре. Не в остроумии — хотя сегодня структура иногда размывается, — но в основе своей, традиционно, немецкий футбол строится не на интуиции и блестящих идеях, а на структуре.

Есть определённая структура: мы давим, давим, давим, давим — и в конце концов они обычно побеждают. Это политика. Это культура. Поэтому они думают так: да, есть контраргументы, но если мы что-то задумали, мы будем давить, давить, давить, давить и в конце концов, если потребуется, на рассвете, доберёмся до цели.

Это и была немецкая тактика — отпугнуть рациональных людей. Конечно, здесь могут быть блестящие идеи, но это не имеет значения. Есть намерение, есть воля, нам нужны эти деньги. Немцы не хотят брать кредит, и за всем этим, конечно, стоит мысль: если кредит будет взят сейчас и всё рухнет, то это будет выглядеть так, будто мы либо победим Россию, либо всё рухнет.

Тогда понимаешь, что, например, обязательства по замороженным активам составили бы порядка 50 миллиардов евро, что создаёт давление прежде всего на немцев. Таким образом, немцы, находясь в очень специфической ситуации, в любом случае платят больше всех и пытаются уравновесить многочисленные риски, выбирая, по их мнению, наименьшее зло.

Кстати, вчера в повестке дня стоял и вопрос следующего семилетнего бюджета. Там немцы спорили логически. Но, возвращаясь к сути, аргументы действительно были на столе, однако немцы не хотели отвечать на них традиционным способом — они не хотели убеждать оппонентов, а хотели продавить решение, как они обычно это делают. Но в эти игры играют не только они.

И я думаю, что решающим фактором стал человек, который находился в Брюсселе, — премьер-министр Бельгии. Потому что французы не возражали против заморозки активов, поскольку хотели продемонстрировать собственную жёсткую позицию. Они сказали: «Но Бельгия — страна-основатель. Наш друг. Мы не оставим их одних».

Если бы бельгийский премьер-министр не выступил против, то германский план по принуждению был бы реализован. Этого не произошло, потому что другие смогли через бельгийского премьера донести: мы не можем так поступить, мы должны взять ответственность на себя.

Я опишу логику ответственности в общих чертах. Речь идёт о замороженной российской собственности. Мы её забрали, Россия пойдёт в суд. Обсуждалось, насколько это возможно. Да, это возможно. Мой бельгийский собеседник ясно объяснил, где, как и почему. В ряде случаев Россия уже начала соответствующие процессы.

Существует практика, при которой Россия оспаривает действия европейских стран в подобных ситуациях. И в итоге Россия выиграет. В их юрисдикции такие процессы длятся в среднем около 16 лет. Они нанимают множество юристов, контролёры постоянно присутствуют, документация запутана, рейтинговые агентства и финансисты следят за процессом. Это долгий путь.

В конце концов, Россия выиграет. В этом нет сомнений. Это, по сути, форма изъятия собственности, судебная ошибка и нарушение закона. И тогда эти деньги придётся вернуть России. Причём логика международной юридической практики такова, что вернуть придётся не столько, сколько было изъято, а значительно больше — возможно, не 230, а, скажем, 400 миллиардов евро.

И тогда бельгийцы задают вопрос: хорошо, если мы потерпим неудачу, кто будет платить? Либо компания Euroclear, либо бельгийское государство. Или вы берёте на себя ответственность? И если эта ответственность заранее не распределена и не зафиксирована, то немец всё равно платит 25 процентов, а если не распределена — значит, её просто не существует.

Никто не хотел брать на себя ответственность публично. Никто не вышел и не сказал: я готов заплатить. Потому что каждому премьеру потом нужно идти в свой парламент и объяснять, почему страна втянута в авантюру, которая может стоить сотни миллиардов.

Если бы Венгрия ввязалась в эту авантюру с замороженными активами и проиграла, мы потеряли бы сумму порядка 400 миллиардов форинтов. А итальянцы или другие страны в лучшем положении? Есть ли более крупная авантюра?

Так возник главный вопрос: кто будет покрывать эти расходы и в каком объёме — только 230 миллиардов или значительно больше после судебных решений. И стало ясно, что ни один парламент не может принять на себя неограниченную корпоративную ответственность за непредсказуемый ущерб.

И тут бельгийский премьер-министр встал. Это был смелый поступок. Несмотря на сильнейшее давление со стороны Германии, он сказал «нет». Другие тоже дали понять, что не готовы закрывать глаза на риски.

В этот момент вопрос был снят с повестки дня. Если бы не было альтернативного решения, у них возникли бы огромные проблемы. Потому что вместо права вето мы добились исключения, и этого оказалось достаточно.

Так всё и произошло. Это реальная история. И ситуацию переломили именно бельгийцы, а не французы или итальянцы. Они были важны, но именно бельгийский премьер-министр стал ключевой фигурой.

Трудно комментировать или оценивать что-либо в рамках заданного временного промежутка. У него есть общие замечания, поэтому комментарии американского президента относительно переговоров всегда носят тактический характер. Мы имеем дело с бизнесменом, поэтому стратегических терминов здесь нет.

Мы привыкли к тому, что чем больше страна, тем более стратегическими становятся её заявления. Именно так мы хотим позиционировать себя и именно так мы хотим реагировать на происходящее. Но с приходом нового президента в Америку ситуация изменилась: продолжается непрерывная, прагматичная политика, и каждое заявление носит тактический характер. Сейчас хорошо, если я скажу это — это продвинет дело вперёд. Если завтра это будет сформулировано иначе, значит, мы скажем иначе.

Это не следует интерпретировать с моральной точки зрения и не следует рассматривать через призму венгерской политической культуры. Мы должны видеть, что процесс стал транзакционным — я не могу подобрать лучшего слова. Западная политика становится всё более транзакционной, прежде всего в Америке. Это реальность.

Поэтому, вероятно, американские лидеры исходили из того, что подобное заявление станет инструментом для достижения цели. Так и произошло. И, на мой взгляд, это в общих чертах отражает реальность. Позиции сейчас действительно сближаются.

Если говорить точнее, различия между позициями теперь чётко видны и определены. Самая большая проблема всей этой войны — это неразбериха. Нет фиксированных точек. Мы даже не знаем, что считать победой и поражением. Нет чётко установленных военных целей, признанных всеми сторонами, которые можно было бы соотнести с происходящим. Вместо этого царит неопределённость.

Это происходит потому, что цели и конкретные параметры не были определены. Но теперь мы, по крайней мере, понимаем, в чём заключаются три или четыре ключевые проблемы и чем они в итоге могут закончиться. Думаю, это сигнал для американских лидеров: мы ещё никогда не были так близки к точному пониманию того, какие противоречия нужно игнорировать, а в каких — добиться ясности.

Могут ли европейцы сыграть в этом какую-то роль? Я слушал их вчера. Они считают, что, изъяв российские активы на долгосрочной основе вместо продления заморозки каждые шесть месяцев, они приняли общее решение. Я это прокомментировал и возразил: они считают, что именно так сегодня «хранятся деньги». Я думаю, это ошибка.

В современном мире деньги не привязаны к физическому месту. Это не мешок, за которым нужно прийти и силой его забрать. Это не так работает. Если американцы договорятся с русскими, они легко смогут заключить финансовые соглашения, которые будут использованы как залог при оценке конфискованного российского имущества.

Поэтому представление европейцев о том, что они теперь полностью контролируют эту сумму, — ошибка. Но они в это искренне верят и считают, что приняли важное решение, отказавшись от продления заморозки каждые шесть месяцев.

Что сейчас представляют собой эти деньги? Скажу так: сейчас эти деньги находятся в подвешенном состоянии. Поэтому я считаю, что решение, которое они хотели принять вчера относительно российской собственности, или то, которое они продолжают рассматривать, не предотвратит конечный результат.

Если они примут его сейчас, это не будет компенсировано кредитом в 90 миллиардов евро. Я так не думаю. Эти 90 миллиардов не «вытащат» Украину из воды.

Поэтому я считаю, что Украина вынуждена проводить стратегию, проявления которой будут становиться всё более жёсткими. Этого невозможно избежать. Вопрос в том, кто в итоге станет мировой державой.

Более того, ситуация, о которой я говорил польскому коллеге — не в шутку, — заключается в том, что чем дольше длится война, тем слабее становится переговорная позиция Украины. Потому что события на поле боя развиваются не в её пользу.

Мы уже приводили множество примеров, указывающих на то, что отступление украинских сил на фронте будет продолжаться, а не сменится обратной динамикой. Поэтому без прямого военного участия Европейского союза — как говорят американцы, без сухопутных войск — эту войну с Россией невозможно завершить победой.

Считать, что поставки оружия и денег изменят ход войны, — стратегически и военно ошибочно. Эта война развивается по траектории, которую невозможно изменить только финансовыми средствами.

Даже если украинцы сейчас могут чувствовать себя в более устойчивом положении, в военном отношении их ситуация не улучшается. Напротив, она ухудшается с каждым днём. Следовательно, давление, подталкивающее их к миру, сохраняется.

Когда-нибудь стоило бы провести всестороннее исследование этого вопроса. Американцы по-прежнему предоставляют Украине ресурсы, прекращение которых привело бы к немедленной остановке украинской военной машины. Речь идёт об информации, средствах связи и данных, необходимых для нанесения ударов.

Поэтому, сколько бы денег Европа ни передавала Украине, зависимость Украины от Соединённых Штатов остаётся стопроцентной. И дело здесь не в деньгах, а в особом, невосполнимом характере военных возможностей, которые предоставляет Америка.