Forwarded from Золотой век
В Британской библиотеке хранится просьба Ленина предоставить ему читательский билет. Подписался Ильич как Якоб Рихтер
Оказывается, Хрущев чуть не подорвался в терракте в Польше в свое время:
"С конца 1950-х годов до октября 1964 г. Н.С. Хрущев и В. Гомулка обменивались визитами довольно часто. Кроме официальных переговоров, советский руководитель, чтобы отвлечься от повседневных дел, любил поохотиться в польском правительственном центре отдыха в Ланьске. Во время визита Хрущева в Польшу в 1959 г. он посетил Катовицкое воеводство. От аэродрома его сопровождал первый секретарь воеводского комитета ПОРП Э. Герек, который хотел, чтобы маршрут гостя прошел через его родную местность Загуже.
Когда кортеж автомобилей приблизился к этому населенному пункту, взорвалась мина, спрятанная в придорожном дереве. Так как впереди ехала вторая колонна сопровождения, то гости даже не поняли, что произошло. В ходе следствия было установлено, что виновником взрыва был 33-летний житель Загуже, работавший электриком на шахте «Кажимеж-Юлиуш». Следствие пришло к выводу, что ни к каким тайным организациям он не принадлежал, просто хотел таким образом прославиться".
Интересно, что бы случилось, подорвись Хрущев в Польше?
"С конца 1950-х годов до октября 1964 г. Н.С. Хрущев и В. Гомулка обменивались визитами довольно часто. Кроме официальных переговоров, советский руководитель, чтобы отвлечься от повседневных дел, любил поохотиться в польском правительственном центре отдыха в Ланьске. Во время визита Хрущева в Польшу в 1959 г. он посетил Катовицкое воеводство. От аэродрома его сопровождал первый секретарь воеводского комитета ПОРП Э. Герек, который хотел, чтобы маршрут гостя прошел через его родную местность Загуже.
Когда кортеж автомобилей приблизился к этому населенному пункту, взорвалась мина, спрятанная в придорожном дереве. Так как впереди ехала вторая колонна сопровождения, то гости даже не поняли, что произошло. В ходе следствия было установлено, что виновником взрыва был 33-летний житель Загуже, работавший электриком на шахте «Кажимеж-Юлиуш». Следствие пришло к выводу, что ни к каким тайным организациям он не принадлежал, просто хотел таким образом прославиться".
Интересно, что бы случилось, подорвись Хрущев в Польше?
Новая неделя - новый эпизод "Твин Пикса". А вместе с ним - и мой рекап на "Сеансе"
"Говорить о перекличках и взаимном влиянии в творчестве двух Дэвидов можно долго; жизнь сводила их вместе не раз, и нет ничего удивительного в том, что Боуи не только снялся в свое время в приквеле «Твин Пикса», но и является чуть ли не главным закадровым персонажем продолжения сериала.
Новый эпизод We are like the dreamer не только вернул Дэвида Боуи в сериал (пусть только и в виде воспоминания из «Твин Пикс: Сквозь огонь»), но и оказался очередным размышлением Линча о том, как перемешаны сновидения и реальность. Причем размышлением, сделанным в духе Боуи — случайные, казалось бы, фразы и образы оказываются значимыми и ведут к другим образам, переплетаются с ними. Будучи вроде бы сюрреальными или абсурдными, они порождают вполне конкретные эмоции и чувства."
http://seance.ru/blog/twin-peaks-14-recap/
"Говорить о перекличках и взаимном влиянии в творчестве двух Дэвидов можно долго; жизнь сводила их вместе не раз, и нет ничего удивительного в том, что Боуи не только снялся в свое время в приквеле «Твин Пикса», но и является чуть ли не главным закадровым персонажем продолжения сериала.
Новый эпизод We are like the dreamer не только вернул Дэвида Боуи в сериал (пусть только и в виде воспоминания из «Твин Пикс: Сквозь огонь»), но и оказался очередным размышлением Линча о том, как перемешаны сновидения и реальность. Причем размышлением, сделанным в духе Боуи — случайные, казалось бы, фразы и образы оказываются значимыми и ведут к другим образам, переплетаются с ними. Будучи вроде бы сюрреальными или абсурдными, они порождают вполне конкретные эмоции и чувства."
http://seance.ru/blog/twin-peaks-14-recap/
Журнал «Сеанс»
«Твин Пикс», 14 серия: Снятся ли великанам парижские кофейни?
Дэвид Линч рассказывал, что снимая самый свой загадочный и странный фильм 1990-х «Шоссе в никуда» (согласно слогану, придуманному кинокомпанией CiBy2000 жанр фильма точнее всего определяется словосочетанием «психогенная фуга»; сам Линч от точного жанрового…
Из дневника Алелекова - студента Горного института, который в феврале 1917 года жил на Васильевском острове. Интересно не столько потому что события описываются, сколько потому что можно понять, как быстро распространялись слухи и информация в Петербурге.
"24. Расклеено объявление градоначальника о том, что в городе мука появилась и будет хлеб, но на самом деле нет ни того, ни другого. Происходят одиночные побоища. Бьет полиция, войска пассивны. Появились хулиганские погромы мелких магазинов.
25. Некоторые заводы бастуют. Движение разрастается. На Знам[енской] площади казак зарубил пристава. У Финл[яндского] вокз[ала убит] полицеймейстер Шалфеев. Ждут более обширных забастовок, хотя зловещих признаков нет.
26. У храма Воскресения Павловский полк стрелял в полицию и после чего был взят под стражу. Зловещие признаки.
27. Волынский, Преображенск[ий], Семеновск[ий] и нек[оторые] другие полки восстали, были сражения отдельных частей между собой (на Литейном), к вечеру число восставших человек (войск[овых] частей) возросло до 25 тыс. Кроме того присоединились воинские части, вызванные из Царского для усмирения восставших. В разных частях города происходят сражения. Разрушен Арсенал, подожжен окружной суд, взята Петропавл[овская] крепость, в кот[орой] будто бы находились казаки, заключен[ные] под стражу.
Из «Крестов», Литовск[ого] замка и других тюрем выпущены преступники. Совет министров подал в отставку (за исключ[ением] Протопопова) и скрылся. Объявл[ено] временное правительство из членов Государств[енной] Думы в числе 11 человек: Милюков, Родзянко, Керенский, Чхеидзе, Некрасов, Шульгин и…. Родзянко послал вторичную телеграмму царю, в кот[орой] говорит, что решается судьба империи и молит Бога, чтобы ответственность не легла на голову венценосца23. Посланы телеграммы (им же) Рузскому и Брусилову, в кот[орых] Родзянко просит оказать воздействие на царя. В ответ получены телеграммы, что «долг перед Родиной исполним».
28. За ночь присоединились остальные воинские части, в Финляндс[ком] полку27 и в Галерной гавани всю ночь была стрельба. В 180-м пехотном [полку] присоединение произошло б[олее] и[ли] менее спокойно. Полиция переоделась в штатское и стреляет по войскам из окон, после чего обычно добираются до полицейских и их убивают. По улицам разъезжают автомобили с красн[ыми] флагами и вооруженными людьми. Ходят патрули из солдат и рабочих. Хулиганства мало, хотя почти всё время и почти всюду идет стрельба; говорят, что стреляют полицейские и озорничают подростки. Я видел, как осаждали полицейский участок на Больш[ом] просп[екте] В.О.
1 марта. Есть попытки водворить порядок. Говорят, что государь арестован в Бологом. У Адмиралтейства идет пулеметная стрельба. Протопопов арестован. Англия и Франция признали Временное правительство. Назначены комиссары Исполнит[ельного] комитета. Опубликованы приказы члена Врем[енного] комитета Караулова, которыми преследуется цель водворить порядок. Приказ[ано] не отбирать оружия у офицеров. Арестованы: Штюрмер, Горемыкин, д-р Дубровин и друг[ие]. Вел[икий] к[нязь] Кирилл Владим[ирович] передал Гвард[ейский] экип[аж] Времен[ному] правительству. Офицерам приказано явиться в зал армии и флота и получить предписания".
"24. Расклеено объявление градоначальника о том, что в городе мука появилась и будет хлеб, но на самом деле нет ни того, ни другого. Происходят одиночные побоища. Бьет полиция, войска пассивны. Появились хулиганские погромы мелких магазинов.
25. Некоторые заводы бастуют. Движение разрастается. На Знам[енской] площади казак зарубил пристава. У Финл[яндского] вокз[ала убит] полицеймейстер Шалфеев. Ждут более обширных забастовок, хотя зловещих признаков нет.
26. У храма Воскресения Павловский полк стрелял в полицию и после чего был взят под стражу. Зловещие признаки.
27. Волынский, Преображенск[ий], Семеновск[ий] и нек[оторые] другие полки восстали, были сражения отдельных частей между собой (на Литейном), к вечеру число восставших человек (войск[овых] частей) возросло до 25 тыс. Кроме того присоединились воинские части, вызванные из Царского для усмирения восставших. В разных частях города происходят сражения. Разрушен Арсенал, подожжен окружной суд, взята Петропавл[овская] крепость, в кот[орой] будто бы находились казаки, заключен[ные] под стражу.
Из «Крестов», Литовск[ого] замка и других тюрем выпущены преступники. Совет министров подал в отставку (за исключ[ением] Протопопова) и скрылся. Объявл[ено] временное правительство из членов Государств[енной] Думы в числе 11 человек: Милюков, Родзянко, Керенский, Чхеидзе, Некрасов, Шульгин и…. Родзянко послал вторичную телеграмму царю, в кот[орой] говорит, что решается судьба империи и молит Бога, чтобы ответственность не легла на голову венценосца23. Посланы телеграммы (им же) Рузскому и Брусилову, в кот[орых] Родзянко просит оказать воздействие на царя. В ответ получены телеграммы, что «долг перед Родиной исполним».
28. За ночь присоединились остальные воинские части, в Финляндс[ком] полку27 и в Галерной гавани всю ночь была стрельба. В 180-м пехотном [полку] присоединение произошло б[олее] и[ли] менее спокойно. Полиция переоделась в штатское и стреляет по войскам из окон, после чего обычно добираются до полицейских и их убивают. По улицам разъезжают автомобили с красн[ыми] флагами и вооруженными людьми. Ходят патрули из солдат и рабочих. Хулиганства мало, хотя почти всё время и почти всюду идет стрельба; говорят, что стреляют полицейские и озорничают подростки. Я видел, как осаждали полицейский участок на Больш[ом] просп[екте] В.О.
1 марта. Есть попытки водворить порядок. Говорят, что государь арестован в Бологом. У Адмиралтейства идет пулеметная стрельба. Протопопов арестован. Англия и Франция признали Временное правительство. Назначены комиссары Исполнит[ельного] комитета. Опубликованы приказы члена Врем[енного] комитета Караулова, которыми преследуется цель водворить порядок. Приказ[ано] не отбирать оружия у офицеров. Арестованы: Штюрмер, Горемыкин, д-р Дубровин и друг[ие]. Вел[икий] к[нязь] Кирилл Владим[ирович] передал Гвард[ейский] экип[аж] Времен[ному] правительству. Офицерам приказано явиться в зал армии и флота и получить предписания".
Друзья! Такие дела, что у меня сегодня день рождения (весьма неожиданно). Я вообще не то, чтобы сильно отмечаю эту дату обычно, но я решил, что если вдруг вы давно хотели что-то мне сказать, то это как раз очень удобный момент.
Если все таки сказать, что-то хочется, то можно писать сюда: https://www.facebook.com/egor.sennikov
или сюда https://vk.com/egor.sennikov
Всем заранее спасибо!)
Если все таки сказать, что-то хочется, то можно писать сюда: https://www.facebook.com/egor.sennikov
или сюда https://vk.com/egor.sennikov
Всем заранее спасибо!)
ВКонтакте
Егор Сенников
Посмотрите его профиль ВКонтакте!
И немного о самозванцах
"В 1766 году в Черногории появился Стефан Малый. Его происхождение неизвестно. Сам Стефан постоянно менял версии своего происхождения, называя себя то крестьянином из Далмации, черногорцем, то «дезертиром из Лики». Говорил в другой раз, что родом из Австрии или Герцеговины. Патриарху Василию рассказывал, что родился в Требине, «месте, лежащем на Востоке», а русскому послу Ю. В. Долгорукову предоставил на выбор три версии — Раичевич из Далмации, турок из Боснии и, наконец, грек из Янины. Известно, что он говорил как на родном языке по-сербохорватски, и достаточно хорошо по-французски, по-итальянски, по-турецки, некоторые исследователи предполагают, что он понимал и русский язык.
Портретов самозванца не сохранилось, но в документах есть его словесное описание:
"Лицо продолговатое, маленький рот, толстый подбородок… блестящие глаза с изогнутыми дугой бровями. Длинные, по-турецки, волосы каштанового цвета… Среднего роста, худощав, белый цвет лица, бороды не носит, а только маленькие усики… На лице следы оспы… Его лицо белое и длинное, глаза маленькие, серые, запавшие, нос длинный и тонкий… Голос тонкий, похож на женский…"
Исследователи спорят над этимологией самого прозвища — «Стефан Малый». Обычно полагают, что идет оно от подписи самозванца, оставшейся на документах того времени: «Стефан, малый с малыми, добрый с добрыми, злой со злыми». Однако, существует альтернативная версия, что прозвище это не более, чем славянский перевод имени Стефано Пикколо, итальянца-знахаря.
Так или иначе, Стефан появился в январе 1766 года в сельской общине Маини близ Будвы на Адриатическом побережье и нанялся батраком в имение зажиточного крестьянина по имени Вук Маркович. Рассказывают, что чужак, называвший себя Стефаном, был искусным знахарем, лечил вытяжкой из змеиного яда и травами, причем — что неожиданно для этой профессии — брал деньги только после полного выздоровления пациента, а заодно вел с приходившими к нему людьми непривычные и потому удивительные беседы о необходимости прекратить вражду и объединить черногорцев против общего врага. Рассказывают, что весной того же года он сумел вылечить хозяина — Вука Марковича от тяжелой болезни и тот стал относиться к своему работнику с почтением и почти родственной привязанностью.
Считается, что первым «узнал» в нем русского царя капитан Марко Танович, находившийся в Петербурге на военной службе и в числе спутников митрополита Василия Петровича в 1753—1759 годах и видевший Петра. То же подтвердил архимандрит Феодосий Мркоевич и иеромонах Иосиф Вукичевич, также бывавшие в России вместе с митрополитом Василием.
Возможно, «узнаванию» способствовал сам Стефан, сохранились сведения, будто он передал проходившему мимо солдату письмо для венецианского генерального проведитора в г. Котор А.Реньера или самого венецианского дожа, уведомлявшее, что в Черногории надо готовиться к приему «свет-императора». Окончательно все сомнения отпали, когда в приморском монастыре Подмаине был найден портрет Петра.
Слухи о том, что Петр III не умер, как было официально заявлено, в Ропшинском дворце, а сумел бежать и скрывается в народе — ходили не только в России. Как бывало уже не раз, срабатывало «правило Эйдельмана»: император, убитый в начале правления, превращается в народной памяти в «доброго императора», который, конечно же, вернется в самый трудный момент, чтобы спасти свой народ от разорения и гибели.
Слухи о Стефане продолжали шириться и расти. Не прошло и месяца, как его признали царем — причем не только российским, но и черногорским все окрестные селения, с ним беседовали местные старшины, которых он поразил своим требованием дать отчет о том, что сталось с присланными Петром I золотыми медалями. Считается, что ему подчинился (по крайней мере внешне) сам правитель Черногории Владыка Савва.
"В 1766 году в Черногории появился Стефан Малый. Его происхождение неизвестно. Сам Стефан постоянно менял версии своего происхождения, называя себя то крестьянином из Далмации, черногорцем, то «дезертиром из Лики». Говорил в другой раз, что родом из Австрии или Герцеговины. Патриарху Василию рассказывал, что родился в Требине, «месте, лежащем на Востоке», а русскому послу Ю. В. Долгорукову предоставил на выбор три версии — Раичевич из Далмации, турок из Боснии и, наконец, грек из Янины. Известно, что он говорил как на родном языке по-сербохорватски, и достаточно хорошо по-французски, по-итальянски, по-турецки, некоторые исследователи предполагают, что он понимал и русский язык.
Портретов самозванца не сохранилось, но в документах есть его словесное описание:
"Лицо продолговатое, маленький рот, толстый подбородок… блестящие глаза с изогнутыми дугой бровями. Длинные, по-турецки, волосы каштанового цвета… Среднего роста, худощав, белый цвет лица, бороды не носит, а только маленькие усики… На лице следы оспы… Его лицо белое и длинное, глаза маленькие, серые, запавшие, нос длинный и тонкий… Голос тонкий, похож на женский…"
Исследователи спорят над этимологией самого прозвища — «Стефан Малый». Обычно полагают, что идет оно от подписи самозванца, оставшейся на документах того времени: «Стефан, малый с малыми, добрый с добрыми, злой со злыми». Однако, существует альтернативная версия, что прозвище это не более, чем славянский перевод имени Стефано Пикколо, итальянца-знахаря.
Так или иначе, Стефан появился в январе 1766 года в сельской общине Маини близ Будвы на Адриатическом побережье и нанялся батраком в имение зажиточного крестьянина по имени Вук Маркович. Рассказывают, что чужак, называвший себя Стефаном, был искусным знахарем, лечил вытяжкой из змеиного яда и травами, причем — что неожиданно для этой профессии — брал деньги только после полного выздоровления пациента, а заодно вел с приходившими к нему людьми непривычные и потому удивительные беседы о необходимости прекратить вражду и объединить черногорцев против общего врага. Рассказывают, что весной того же года он сумел вылечить хозяина — Вука Марковича от тяжелой болезни и тот стал относиться к своему работнику с почтением и почти родственной привязанностью.
Считается, что первым «узнал» в нем русского царя капитан Марко Танович, находившийся в Петербурге на военной службе и в числе спутников митрополита Василия Петровича в 1753—1759 годах и видевший Петра. То же подтвердил архимандрит Феодосий Мркоевич и иеромонах Иосиф Вукичевич, также бывавшие в России вместе с митрополитом Василием.
Возможно, «узнаванию» способствовал сам Стефан, сохранились сведения, будто он передал проходившему мимо солдату письмо для венецианского генерального проведитора в г. Котор А.Реньера или самого венецианского дожа, уведомлявшее, что в Черногории надо готовиться к приему «свет-императора». Окончательно все сомнения отпали, когда в приморском монастыре Подмаине был найден портрет Петра.
Слухи о том, что Петр III не умер, как было официально заявлено, в Ропшинском дворце, а сумел бежать и скрывается в народе — ходили не только в России. Как бывало уже не раз, срабатывало «правило Эйдельмана»: император, убитый в начале правления, превращается в народной памяти в «доброго императора», который, конечно же, вернется в самый трудный момент, чтобы спасти свой народ от разорения и гибели.
Слухи о Стефане продолжали шириться и расти. Не прошло и месяца, как его признали царем — причем не только российским, но и черногорским все окрестные селения, с ним беседовали местные старшины, которых он поразил своим требованием дать отчет о том, что сталось с присланными Петром I золотыми медалями. Считается, что ему подчинился (по крайней мере внешне) сам правитель Черногории Владыка Савва.
О графах-коммунистах и кинематографе
"Вторая половина 1950-х означала для Италии экономическую стабилизацию, ослабление классовой борьбы, формирование общества потребления. Теряли свою привлекательность еще недавно актуальные идеалы антифашизма, демократической революции, уходил в прошлое культивированный неореализмом миф о «маленьком человеке» из народа, изначально несущем в себе добро и высокоморальное начало. Этот миф подвергли испытанию на прочность крупнейшие итальянские кинорежиссеры — Феллини, Антониони, чуть позднее присоединившийся к ним Пазолини. Висконти стоял в стороне, хотя ему с самого начала было с неорелизмом не по пути.
Фильм «Земля дрожит» (1948) должен был стать первой частью кинотрилогии о послевонной Италии — стране, меньше века назад преодолевшей феодальную раздробленность, пережившей подъем и крах муссолиниевского фашизма, а теперь поднимающейся из нищеты, социального бесправия, из руин кровопролитной войны. В задуманном виде этой злободневной трилогии (о социальных протестах рыбаков, шахтеров и крестьян) не суждено было осуществиться, но появившиеся более десятка лет спустя фильмы «Рокко и его братья» (1960) и «Леопард» (1963) продолжили и расширили тему «Земля дрожит». Возникла «сицилийская трилогия» — большой итальянский триптих Висконти.
Режиссер, имевший за плечами опыт антифашистской борьбы и рисковавший жизнью, выбирает компартию — не столько по идеологическим, сколько по этическим мотивам. Его друг коммунист Антонелло Тромбадори говорил, что для графа Висконти это был нравственный выбор, своего рода епитимья, почти что религия, но без фанатизма. Это не противоречило его католическим корням и, по словам биографа Лоранса Скифано было как бы его светским вероисповеданием. Он знал, что и церковь, и компартия могут ошибаться и совершать ужасные вещи, но это не отменяло его веры и верности.
Да, идеологически и этически режиссер близок к неореализму, но эстетически отделен от него. Висконти не ищет свой материал в повседневном, хотя прекрасного материала вокруг предостаточно. Он открывает «другую» Италию — патриархальную, мифологическую, отделенную от континента не только морем, но веками исторической изоляции. Знаменитый французский критик и теоретик Андре Базен писал в 1948-м: «Фильму „Земля дрожит“ не хватает внутреннего огня… этому произведению очень далеко до захватывающей убедительности „Броненосца „Потемкин““, или „Конца Санкт-Петербурга“, или даже аналогичного сюжета у Пискатора. Фильм Висконти имеет чисто объективную пропагандистскую ценность, он наделен документальной силой, не поддержанной, однако, какой-либо эмоциональной выразительностью»".
"Вторая половина 1950-х означала для Италии экономическую стабилизацию, ослабление классовой борьбы, формирование общества потребления. Теряли свою привлекательность еще недавно актуальные идеалы антифашизма, демократической революции, уходил в прошлое культивированный неореализмом миф о «маленьком человеке» из народа, изначально несущем в себе добро и высокоморальное начало. Этот миф подвергли испытанию на прочность крупнейшие итальянские кинорежиссеры — Феллини, Антониони, чуть позднее присоединившийся к ним Пазолини. Висконти стоял в стороне, хотя ему с самого начала было с неорелизмом не по пути.
Фильм «Земля дрожит» (1948) должен был стать первой частью кинотрилогии о послевонной Италии — стране, меньше века назад преодолевшей феодальную раздробленность, пережившей подъем и крах муссолиниевского фашизма, а теперь поднимающейся из нищеты, социального бесправия, из руин кровопролитной войны. В задуманном виде этой злободневной трилогии (о социальных протестах рыбаков, шахтеров и крестьян) не суждено было осуществиться, но появившиеся более десятка лет спустя фильмы «Рокко и его братья» (1960) и «Леопард» (1963) продолжили и расширили тему «Земля дрожит». Возникла «сицилийская трилогия» — большой итальянский триптих Висконти.
Режиссер, имевший за плечами опыт антифашистской борьбы и рисковавший жизнью, выбирает компартию — не столько по идеологическим, сколько по этическим мотивам. Его друг коммунист Антонелло Тромбадори говорил, что для графа Висконти это был нравственный выбор, своего рода епитимья, почти что религия, но без фанатизма. Это не противоречило его католическим корням и, по словам биографа Лоранса Скифано было как бы его светским вероисповеданием. Он знал, что и церковь, и компартия могут ошибаться и совершать ужасные вещи, но это не отменяло его веры и верности.
Да, идеологически и этически режиссер близок к неореализму, но эстетически отделен от него. Висконти не ищет свой материал в повседневном, хотя прекрасного материала вокруг предостаточно. Он открывает «другую» Италию — патриархальную, мифологическую, отделенную от континента не только морем, но веками исторической изоляции. Знаменитый французский критик и теоретик Андре Базен писал в 1948-м: «Фильму „Земля дрожит“ не хватает внутреннего огня… этому произведению очень далеко до захватывающей убедительности „Броненосца „Потемкин““, или „Конца Санкт-Петербурга“, или даже аналогичного сюжета у Пискатора. Фильм Висконти имеет чисто объективную пропагандистскую ценность, он наделен документальной силой, не поддержанной, однако, какой-либо эмоциональной выразительностью»".
О том, как Набоков ездил в Тенишевское училище он рассказал сам - в своих мемуарах-автобиографии:
"Не помню, чтобы когда-либо погода помешала мне доехать до училища всего в несколько минут. Наш розовый гранитный особняк был № 47 по Большой Морской. За ним следовал дом Огинского (№ 45). Затем шли итальянское посольство (№ 43), немецкое посольство (№ 41) и обширная Мариинская площадь, после которой номера домов продолжали понижаться по направлению к Дворцовой Площади. Слева от Мариинской площади, между ней и великолепным, но приедающимся Исаакием, был сквер; там однажды нашли в листве невиннейшей липы ухо террориста, павшего при неряшливой до легкомыслия перепаковке смертоносного свертка в снятой им комнате недалеко от площади. Те же самые деревья (филигранный серебряный узор над горкой, с которой мы громко скатывались, ничком на плоских санках, в детстве) были свидетелями того, как конные жандармы, укрощавшие Первую Революцию, сбивали удалыми выстрелами, точно хлопая по воробьям, ребятишек, вскарабкавшихся на ветки.
Повернув на Невский, автомобиль минут пять ехал по нему, и как весело бывало без усилия обгонять самых быстрых и храпливых коней, — какого-нибудь закутанного в шинель гвардейца в легких санях, запряженных парой вореных под синей сеткой. Мы сворачивали влево по улице с прелестным названием Караванная, навсегда связанной у меня с магазином игрушек Пето и с цирком Чинизелли, из круглой кремовой стены которого выпрастывались каменные лошадиные головы. Наконец, за каналом, мы сворачивали на Моховую и там останавливались у ворот училища. Перепрыгнув через подворотню, я бежал по туннельному проходу и пересекал широкий двор к дверям школы."
Далеко не все одобряли такое поведение Набокова:
"Больше всего его раздражала необходимость следовать определенным правилам, и он этому отчаянно сопротивлялся. Он отказывался принять диктат эгалитаризма: почему он должен добираться до школы на «демократичном» трамвае, недавно появившемся в Петербурге, если отец каждое утро предоставлял ему машину? Один из учителей предложил ему...
"оставлять автомобиль в двух-трех кварталах от школы, избавив тем самым школьных товарищей от необходимости смотреть, как шофер «в ливрее» ломает передо мной шапку, то есть школа как бы позволяла мне таскать с собою за хвост дохлую крысу, но при условии, что я не стану совать ее людям под нос".
Позднее его сестры, наоборот, сами просили шофера останавливать машину позади здания школы, чтобы ее не увидели другие девочки. Следует правильно понимать набоковскую позицию. Она состояла не в демонстрации богатства, но в отказе игнорировать различия между людьми. В Германии его неприятно поразила встреча со своим бывшим одноклассником, для которого, казалось, воспоминания о проведенных вместе школьных годах сводились к одному-единственному факту: только у них двоих из всего класса были машины, «как будто это крепко и навсегда нас связывало!». Набоков противостоял всем попыткам школы возбудить в нем гражданский дух и отказывался участвовать в каких бы то ни было группировках, союзах, объединениях или обществах".
"Не помню, чтобы когда-либо погода помешала мне доехать до училища всего в несколько минут. Наш розовый гранитный особняк был № 47 по Большой Морской. За ним следовал дом Огинского (№ 45). Затем шли итальянское посольство (№ 43), немецкое посольство (№ 41) и обширная Мариинская площадь, после которой номера домов продолжали понижаться по направлению к Дворцовой Площади. Слева от Мариинской площади, между ней и великолепным, но приедающимся Исаакием, был сквер; там однажды нашли в листве невиннейшей липы ухо террориста, павшего при неряшливой до легкомыслия перепаковке смертоносного свертка в снятой им комнате недалеко от площади. Те же самые деревья (филигранный серебряный узор над горкой, с которой мы громко скатывались, ничком на плоских санках, в детстве) были свидетелями того, как конные жандармы, укрощавшие Первую Революцию, сбивали удалыми выстрелами, точно хлопая по воробьям, ребятишек, вскарабкавшихся на ветки.
Повернув на Невский, автомобиль минут пять ехал по нему, и как весело бывало без усилия обгонять самых быстрых и храпливых коней, — какого-нибудь закутанного в шинель гвардейца в легких санях, запряженных парой вореных под синей сеткой. Мы сворачивали влево по улице с прелестным названием Караванная, навсегда связанной у меня с магазином игрушек Пето и с цирком Чинизелли, из круглой кремовой стены которого выпрастывались каменные лошадиные головы. Наконец, за каналом, мы сворачивали на Моховую и там останавливались у ворот училища. Перепрыгнув через подворотню, я бежал по туннельному проходу и пересекал широкий двор к дверям школы."
Далеко не все одобряли такое поведение Набокова:
"Больше всего его раздражала необходимость следовать определенным правилам, и он этому отчаянно сопротивлялся. Он отказывался принять диктат эгалитаризма: почему он должен добираться до школы на «демократичном» трамвае, недавно появившемся в Петербурге, если отец каждое утро предоставлял ему машину? Один из учителей предложил ему...
"оставлять автомобиль в двух-трех кварталах от школы, избавив тем самым школьных товарищей от необходимости смотреть, как шофер «в ливрее» ломает передо мной шапку, то есть школа как бы позволяла мне таскать с собою за хвост дохлую крысу, но при условии, что я не стану совать ее людям под нос".
Позднее его сестры, наоборот, сами просили шофера останавливать машину позади здания школы, чтобы ее не увидели другие девочки. Следует правильно понимать набоковскую позицию. Она состояла не в демонстрации богатства, но в отказе игнорировать различия между людьми. В Германии его неприятно поразила встреча со своим бывшим одноклассником, для которого, казалось, воспоминания о проведенных вместе школьных годах сводились к одному-единственному факту: только у них двоих из всего класса были машины, «как будто это крепко и навсегда нас связывало!». Набоков противостоял всем попыткам школы возбудить в нем гражданский дух и отказывался участвовать в каких бы то ни было группировках, союзах, объединениях или обществах".
О пропаганде
Когда я учился классе в восьмом, я записался на школьный факультатив по истории кино. Там нам целый год, по два раза в неделю, показывали разные более-менее очевидные для подобного курса вещи: первые фильмы Люмьеров, комедии Мельеса, приключенческие фильмы Эдвина Портера, конечно же Гриффита, конечно же Ханжонкова, Протазанова и Гардина, естественно Чаплина с Бастером Китоном, немецкий экспрессионизм, Бунюэля, Дрейера, Эйзенштейна, Кулешова, Довженко, Пудовкина, Виго, Клузо и еще много кого - закончили, по-моему, на "Я - Кубе", что было бы логично. В общем такой довольно стандартный набор, как мне кажется, начинающего киномана.
Меня из всего того массива кино много что впечатлило, но ни что не шокировало и не врезалось в память сильнее, чем "Человек с киноаппаратом" (с музыкой Наймана, так что с другой теперь смотреть не хочется). Мне, 14-летнему тогда казалось, что это лучший режиссер на свете, я посмотрел вообще все, что смог найти и "Три песни о Ленине", и "Симфонию Донбасса", и "Колыбельную" с "Памяти Серго Орджоникидзе" (за ними пришлось ехать в какой-то магазинчик DVD на Жуковского). И я, в общем, пересматривал "Человека", а потом еще и "Киноглаз", конечно же, посмотрел.
"Человека" я пересматривал довольно часто, а вот "Киноглаз" пересматривал довольно редко, равно как и "Кинонеделю" с "Киноправдой". Только несколько позже я понял, что это я зря, потому что "Киноглаз" - отличный пример того, как быстро можно овладеть пропагандистским искусством.
В 1918 году Вертов снимает "Кинонеделю" - это такие сборники новостных репортажей, если хотите - видеоблог, без какого-то особого принципа в компоновке сюжетов - Ленин, сидящий в автомобиле с женой здесь чередуется со смотром войск, возвращением русских военнопленных, процессом над Дыбенко, Есениным, выглядывающим из-за плеча Луначарского на открытии памятника поэту Кольцову. Смотреть это, на самом деле, безумно интересно (и я всем очень рекомендую это сделать), но именно как иллюстрацию к нашему представлению о событиях 100-летней давности. Где еще увидишь запечатленные похороны венгерского коммуниста, погибшего где-то в Центральной России за власть Советов?
А вот "Киноправда", стартовавшая в 1922 году - это уже совсем другое. В первом же выпуске мы видим, что Вертов уже дозрел до гораздо более интересного и смыслового монтажа. Нам показывают как голодают дети Поволжья - ползают под поездами, собирают какие-то корешки, на станции Мелекес (теперь Димитровград) над ними роятся мухи, а они, опухшие от голода, собирают какие-то крошки. Очень тяжело это смотреть. А следующим же сюжетом идет такой: "К изъятию церковных ценностей". Там очень долго и подробно показывают, как изымают из церквей золотые образа, иконы и вообще ценности. Затем показывают как Александр Винокуров, руководитель Помгола, вместе с епископом Антонином (одним из лидеров обновленцев) идут рассказывать "трудящимся" о необходимости изъятия икон. Но жизнь идет, жизнь кипит - и вот нам показывают, как компания "Юнкерс" устраивает показательные полеты новых самолетов над Москвой в пользу голодающих. Ну и финальный аккорд - процесс над проклятыми левыми эсерами.
Здесь, конечно, тоже не все идеально, но заявленные темы отыграны блестяще. Голодающие дети - и священники, хранящие свои ценности: это почти идеальный образ, который врезается в память и логично укладывается в голове. Мне сам идейный посыл всего этого совсем не близок, но не могу не отрицать мастерства. И дальше оно только растет - обвинение левых эсеров показано блестяще, а уж пятилетие революции отмечено и вовсе блестяще.
Когда я учился классе в восьмом, я записался на школьный факультатив по истории кино. Там нам целый год, по два раза в неделю, показывали разные более-менее очевидные для подобного курса вещи: первые фильмы Люмьеров, комедии Мельеса, приключенческие фильмы Эдвина Портера, конечно же Гриффита, конечно же Ханжонкова, Протазанова и Гардина, естественно Чаплина с Бастером Китоном, немецкий экспрессионизм, Бунюэля, Дрейера, Эйзенштейна, Кулешова, Довженко, Пудовкина, Виго, Клузо и еще много кого - закончили, по-моему, на "Я - Кубе", что было бы логично. В общем такой довольно стандартный набор, как мне кажется, начинающего киномана.
Меня из всего того массива кино много что впечатлило, но ни что не шокировало и не врезалось в память сильнее, чем "Человек с киноаппаратом" (с музыкой Наймана, так что с другой теперь смотреть не хочется). Мне, 14-летнему тогда казалось, что это лучший режиссер на свете, я посмотрел вообще все, что смог найти и "Три песни о Ленине", и "Симфонию Донбасса", и "Колыбельную" с "Памяти Серго Орджоникидзе" (за ними пришлось ехать в какой-то магазинчик DVD на Жуковского). И я, в общем, пересматривал "Человека", а потом еще и "Киноглаз", конечно же, посмотрел.
"Человека" я пересматривал довольно часто, а вот "Киноглаз" пересматривал довольно редко, равно как и "Кинонеделю" с "Киноправдой". Только несколько позже я понял, что это я зря, потому что "Киноглаз" - отличный пример того, как быстро можно овладеть пропагандистским искусством.
В 1918 году Вертов снимает "Кинонеделю" - это такие сборники новостных репортажей, если хотите - видеоблог, без какого-то особого принципа в компоновке сюжетов - Ленин, сидящий в автомобиле с женой здесь чередуется со смотром войск, возвращением русских военнопленных, процессом над Дыбенко, Есениным, выглядывающим из-за плеча Луначарского на открытии памятника поэту Кольцову. Смотреть это, на самом деле, безумно интересно (и я всем очень рекомендую это сделать), но именно как иллюстрацию к нашему представлению о событиях 100-летней давности. Где еще увидишь запечатленные похороны венгерского коммуниста, погибшего где-то в Центральной России за власть Советов?
А вот "Киноправда", стартовавшая в 1922 году - это уже совсем другое. В первом же выпуске мы видим, что Вертов уже дозрел до гораздо более интересного и смыслового монтажа. Нам показывают как голодают дети Поволжья - ползают под поездами, собирают какие-то корешки, на станции Мелекес (теперь Димитровград) над ними роятся мухи, а они, опухшие от голода, собирают какие-то крошки. Очень тяжело это смотреть. А следующим же сюжетом идет такой: "К изъятию церковных ценностей". Там очень долго и подробно показывают, как изымают из церквей золотые образа, иконы и вообще ценности. Затем показывают как Александр Винокуров, руководитель Помгола, вместе с епископом Антонином (одним из лидеров обновленцев) идут рассказывать "трудящимся" о необходимости изъятия икон. Но жизнь идет, жизнь кипит - и вот нам показывают, как компания "Юнкерс" устраивает показательные полеты новых самолетов над Москвой в пользу голодающих. Ну и финальный аккорд - процесс над проклятыми левыми эсерами.
Здесь, конечно, тоже не все идеально, но заявленные темы отыграны блестяще. Голодающие дети - и священники, хранящие свои ценности: это почти идеальный образ, который врезается в память и логично укладывается в голове. Мне сам идейный посыл всего этого совсем не близок, но не могу не отрицать мастерства. И дальше оно только растет - обвинение левых эсеров показано блестяще, а уж пятилетие революции отмечено и вовсе блестяще.
О дореволюционном политическом терроре и отношении к нему общества:
"К моменту первого покушения «Народной воли» на императора Александра II в обществе сохранялась инерция сочувствия или снис-ождения если не к целям революционного движения, то к личностям «государственных преступников», фигурировавших в процессах «Ста девяноста трех» и Веры Засулич. Эти процессы стали основой пред- ставлений о революционерах как о «жертвах» системы, которые не смогли поколебать даже воспоследовавшие убийства и покушения на убийства должностных лиц в Харькове, Киеве и Петербурге.
Взрыв 19 ноября 1879 года, как справедливо отметил в воспоминаниях, изданных в 1905 году, в разгар первой русской революции, банкир, председатель Московского биржевого комитета Н.А. Найденов, продемонстрировал обществу «отсутствие всякой гарантии против действий революционной партии». 27 ноября И.Д. Делянов, тогда директор Императорской публичной библиотеки, сбивчиво писал своему помощнику А.Ф. Бычкову: «Только что совершилось у нас, не могу и говорить, даже подумать страшно!»
Переломным моментом в восприятии террора следует считать взрыв в Зимнем дворце 5 февраля 1880 года. «Невинно пролитая кровь мучеников», вышедших невредимыми из кровопролитных боев в Болгарии и погибших от «своих», поколебала симпатии к террористам у тех, кто их испытывал. Это отмечали в воспоминаниях и те, кто относился к революционерам отрицательно, и те, кто сочувствовал им. С.Ф. Платонов, в тот момент студент Петербургского университета, писал матери 7 февраля: «Ужасные вещи, гнусные и грустные факты. [...] Неужели угрызений совести у наших революционеров и здесь не проснулось? Какая подлость!»
Сопереживание пострадавшим солда- там и семьям убитых вместе с возмущением террористическим актом захватило самые различные круги общества. Князь Н.Б. Юсупов, желая оказать помощь «семействам доблестных воинов, страдальчески погибших на страже нашего Обожаемого Императора», пожертвовал в их пользу 1000 рублей. Сбор денег шел не только по тысячам, но и по копейкам. К августу 1880 года общая сумма пожертвований составила 88 325 рублей 61,5 копейки.
На дальнейшее изменение отношения к деятелям революционного подполья в период «диктатуры сердца», как мне кажется, повлияли действия самой власти. Принятое М.Т. Лорис-Меликовым решение о пересмотре дел административноссыльных и возвращении их на родину актуализировало образ революционера-«заблудшего юноши», слишком жестоко наказанного за то, что он «случайно» сбился с пути.
Цареубийство 1 марта 1881 года еще раз изменило общее от- ношение к террористам. С одной стороны, оно «сильно подняло настроение»30 среди радикалов, с другой — оттолкнуло от террори- стов умеренные круги, раньше проявлявшие к ним симпатию. А.Н. Бе- нуа описывал общее настроение как «ужас перед совершившимся и абсолютное осуждение преступников-террористов, тогда как до того "нигилисты" были "почти в моде"».
Ситуацию марта 1881 года во многом можно сравнить с ситуацией накануне 19 февраля 1880 года. Случайные жертвы при взрывах на Екатерининском канале и в осо- бенности возможность еще больших жертв, если бы сработала мина на Малой Садовой, вновь напомнили: пострадать может любой. Снова, как в феврале 1880 года, Петербург, а с ним вся Россия жили слуха- ми, обещавшими новые катастрофы, убийства, крестьянские восста- ния и революцию. Важнейшими событиями после цареубийства 1 марта 1881 года, также оказавшими значительное влияние на отношение общества к террористам, стали судебный процесс над цареубийцами и смертная казнь на Семеновском плацу 3 апреля 1881 года.
Судебный процесс вызвал огромное любопытство, газеты с отчетами выходили дополнительными тиражами, но их все равно было трудно достать. Впервые перед публикой предстали действительные исполнители террористических актов. Пожалуй, среди всех подсудимых Н.И. Ры- саков более всего подходил под понятие «заблудшего юноши». Государственный секретарь Е.А. Перетц записал в дневнике свое впечатление: «...слепое орудие. Это несчастный юноша, имевший прекрасные задатки, сбитый совершенно с толку и с прямого пути социалистами».
"К моменту первого покушения «Народной воли» на императора Александра II в обществе сохранялась инерция сочувствия или снис-ождения если не к целям революционного движения, то к личностям «государственных преступников», фигурировавших в процессах «Ста девяноста трех» и Веры Засулич. Эти процессы стали основой пред- ставлений о революционерах как о «жертвах» системы, которые не смогли поколебать даже воспоследовавшие убийства и покушения на убийства должностных лиц в Харькове, Киеве и Петербурге.
Взрыв 19 ноября 1879 года, как справедливо отметил в воспоминаниях, изданных в 1905 году, в разгар первой русской революции, банкир, председатель Московского биржевого комитета Н.А. Найденов, продемонстрировал обществу «отсутствие всякой гарантии против действий революционной партии». 27 ноября И.Д. Делянов, тогда директор Императорской публичной библиотеки, сбивчиво писал своему помощнику А.Ф. Бычкову: «Только что совершилось у нас, не могу и говорить, даже подумать страшно!»
Переломным моментом в восприятии террора следует считать взрыв в Зимнем дворце 5 февраля 1880 года. «Невинно пролитая кровь мучеников», вышедших невредимыми из кровопролитных боев в Болгарии и погибших от «своих», поколебала симпатии к террористам у тех, кто их испытывал. Это отмечали в воспоминаниях и те, кто относился к революционерам отрицательно, и те, кто сочувствовал им. С.Ф. Платонов, в тот момент студент Петербургского университета, писал матери 7 февраля: «Ужасные вещи, гнусные и грустные факты. [...] Неужели угрызений совести у наших революционеров и здесь не проснулось? Какая подлость!»
Сопереживание пострадавшим солда- там и семьям убитых вместе с возмущением террористическим актом захватило самые различные круги общества. Князь Н.Б. Юсупов, желая оказать помощь «семействам доблестных воинов, страдальчески погибших на страже нашего Обожаемого Императора», пожертвовал в их пользу 1000 рублей. Сбор денег шел не только по тысячам, но и по копейкам. К августу 1880 года общая сумма пожертвований составила 88 325 рублей 61,5 копейки.
На дальнейшее изменение отношения к деятелям революционного подполья в период «диктатуры сердца», как мне кажется, повлияли действия самой власти. Принятое М.Т. Лорис-Меликовым решение о пересмотре дел административноссыльных и возвращении их на родину актуализировало образ революционера-«заблудшего юноши», слишком жестоко наказанного за то, что он «случайно» сбился с пути.
Цареубийство 1 марта 1881 года еще раз изменило общее от- ношение к террористам. С одной стороны, оно «сильно подняло настроение»30 среди радикалов, с другой — оттолкнуло от террори- стов умеренные круги, раньше проявлявшие к ним симпатию. А.Н. Бе- нуа описывал общее настроение как «ужас перед совершившимся и абсолютное осуждение преступников-террористов, тогда как до того "нигилисты" были "почти в моде"».
Ситуацию марта 1881 года во многом можно сравнить с ситуацией накануне 19 февраля 1880 года. Случайные жертвы при взрывах на Екатерининском канале и в осо- бенности возможность еще больших жертв, если бы сработала мина на Малой Садовой, вновь напомнили: пострадать может любой. Снова, как в феврале 1880 года, Петербург, а с ним вся Россия жили слуха- ми, обещавшими новые катастрофы, убийства, крестьянские восста- ния и революцию. Важнейшими событиями после цареубийства 1 марта 1881 года, также оказавшими значительное влияние на отношение общества к террористам, стали судебный процесс над цареубийцами и смертная казнь на Семеновском плацу 3 апреля 1881 года.
Судебный процесс вызвал огромное любопытство, газеты с отчетами выходили дополнительными тиражами, но их все равно было трудно достать. Впервые перед публикой предстали действительные исполнители террористических актов. Пожалуй, среди всех подсудимых Н.И. Ры- саков более всего подходил под понятие «заблудшего юноши». Государственный секретарь Е.А. Перетц записал в дневнике свое впечатление: «...слепое орудие. Это несчастный юноша, имевший прекрасные задатки, сбитый совершенно с толку и с прямого пути социалистами».
Про Польшу и сталинизм
"После создания ПОРП, когда руководящие позиции в Политбюро ЦК закрепились за группой Минца (экономика), Бермана (идеология, госбезопасность) и Замбровского (кадры, оргвопросы), в Москву продолжала поступать информация об антиеврейских настроениях в партии. В июле 1949 г. Лебедев, сославшись на сведения, полученные от «очень хорошего товарища» В. Вольского*, который «был сброшен в Польшу, в тыл к немцам… советскими органами», подробно информировал А.Я Вышинского об атмосфере в партии.
Посол доносил, что в руководящем ядре «поляком по национальности является один Берут», что имеется группа деятелей высшего ранга, «явно страдающих еврейским национализмом» (подчеркнуто в документе. — А.Н.). В доказательство посол приводил пример: «Несмотря на прямые советы из Москвы о необходимости ликвидации в Польше еврейской организации „Джойнт“, обслуживающей американскую разведку, … этому сопротивляется Якуб Берман». Лебедев высказывал особую озабоченность ситуацией в Министерстве госбезопасности, где «начиная с заместителей министра и включая всех начальников департаментов, не имеет[ся] ни одного поляка. Все — евреи. В департаменте разведки работают только евреи… Беруту опереться не на кого, кроме как на тех же Бермана, Минца и Замбровского». «Засилье» евреев, по его мнению, приводит к тому, что «следствие по делу вражеской агентуры в Польше** находится в ненадежных руках, а материалы его „корректируются“ перед тем, как попасть к Беруту». Лебедев полагал, что следовало бы заменить главу Министерства госбезопасности, «чтобы во главе этого органа встал поляк, который был бы правой рукой Берута и который очистил бы теперешний аппарат этого министерства». Но, как опытный аппаратчик, посол страховал себя от «неожиданностей» в Москве: «не пришло еще время для коренного решения вопроса и борьбы с еврейским национализмом, … можно думать лишь о постепенной подготовке к решению этой задачи».
С донесением «высокой политической важности» ознакомился Сталин, который оставил на тексте многочисленные и разнообразные пометы, особо отмечая еврейские «сюжеты», но указаний, видимо, не последовало или они не были оформлены документально. Между тем, и это без сомнения отметили в Москве, в документе были отражены настроения той части партийной элиты ПОРП, которая чувствовала себя ущемленной, будучи деятелями второго и третьего плана, и рассчитывала продвинуться во власти, организовав антисемитскую кампанию. Представителем этой части элиты и выступал В. Вольский, который, вероятно, желал больше, чем пост министра общественной администрации и использовал свои активные контакты с посольством СССР
"После создания ПОРП, когда руководящие позиции в Политбюро ЦК закрепились за группой Минца (экономика), Бермана (идеология, госбезопасность) и Замбровского (кадры, оргвопросы), в Москву продолжала поступать информация об антиеврейских настроениях в партии. В июле 1949 г. Лебедев, сославшись на сведения, полученные от «очень хорошего товарища» В. Вольского*, который «был сброшен в Польшу, в тыл к немцам… советскими органами», подробно информировал А.Я Вышинского об атмосфере в партии.
Посол доносил, что в руководящем ядре «поляком по национальности является один Берут», что имеется группа деятелей высшего ранга, «явно страдающих еврейским национализмом» (подчеркнуто в документе. — А.Н.). В доказательство посол приводил пример: «Несмотря на прямые советы из Москвы о необходимости ликвидации в Польше еврейской организации „Джойнт“, обслуживающей американскую разведку, … этому сопротивляется Якуб Берман». Лебедев высказывал особую озабоченность ситуацией в Министерстве госбезопасности, где «начиная с заместителей министра и включая всех начальников департаментов, не имеет[ся] ни одного поляка. Все — евреи. В департаменте разведки работают только евреи… Беруту опереться не на кого, кроме как на тех же Бермана, Минца и Замбровского». «Засилье» евреев, по его мнению, приводит к тому, что «следствие по делу вражеской агентуры в Польше** находится в ненадежных руках, а материалы его „корректируются“ перед тем, как попасть к Беруту». Лебедев полагал, что следовало бы заменить главу Министерства госбезопасности, «чтобы во главе этого органа встал поляк, который был бы правой рукой Берута и который очистил бы теперешний аппарат этого министерства». Но, как опытный аппаратчик, посол страховал себя от «неожиданностей» в Москве: «не пришло еще время для коренного решения вопроса и борьбы с еврейским национализмом, … можно думать лишь о постепенной подготовке к решению этой задачи».
С донесением «высокой политической важности» ознакомился Сталин, который оставил на тексте многочисленные и разнообразные пометы, особо отмечая еврейские «сюжеты», но указаний, видимо, не последовало или они не были оформлены документально. Между тем, и это без сомнения отметили в Москве, в документе были отражены настроения той части партийной элиты ПОРП, которая чувствовала себя ущемленной, будучи деятелями второго и третьего плана, и рассчитывала продвинуться во власти, организовав антисемитскую кампанию. Представителем этой части элиты и выступал В. Вольский, который, вероятно, желал больше, чем пост министра общественной администрации и использовал свои активные контакты с посольством СССР
Про секретарей, Англию, неожиданные жизненные сюжеты и революционеров
В 1917 году у Керенского было два личных секретаря. Один из них Леонид Канегиссер - про него всем известно: поэт, эсер, близкий знакомый террориста Савинкова и убийца Урицкого. Второй секретарь даже еще примечательнее, но про него обычно знают гораздо меньше.
Его звали Давид Владимирович Соскис, он был уроженцем Бердичева (родился в 1866 году). Изучал право, уже в 1890-х годах им заинтересовалась полиция - так как он сблизился с революционерами. В 1893 году он покидает Россию и направляется в Швейцарию. Там он не только знакомится с русскими социал-демократами эмигрантами, но и дважды женится - сначала на дочери русского судьи норвежского происхождения (брак был недолгим), а затем на внучке художника-прерафаэлита Форда Мэддокса Брауна и дочке британского музыковеда Хюффера.
Все это время он активно вписывается в круги социал-демократов, сотрудничает в различных с-д изданиях, в 1905 году встает во главе печатного органа "Общества друзей русской свободы" - журнала Free Russia, временно заменив редактора Волховского - видному народовольцу, которого еще в 1869 задерживали по нечаевскому делу, а позднее - по делу 193-х приговорили к ссылке. Казначеем организации друзей был британский политик и адвокат Роберт Спенсер-Уотсон, выполнявший некие миссии по помощи гражданскому населению Эльзаса-Лотарингии во время франко-прусской войны.
В Лондоне Соскис вращается в тех же кругах. Сотрудничает с Брешко-Брешковской, дает приют в своем доме сбежавшему из России Георгию Гапону (тот, помимо участия в деятельности эмигрантских политиков, диктует британским журналистам свои мемуары на английском - на русском они выйдут в переводе только в 1918 году). После первой русской революции в России объявляют амнистию и Соскис возвращается в Россию - в качестве корреспондента газеты The Tribune. Но пробыл там недолго - и в 1908 году уже снова в Англии. Интересно, что во время революции Соскис и Волховский занимались сборов средств на оружие и боеприпасы для российских революционеров.
В 1917 году Соскис снова оказывается в России - и практически сразу же становится личным секретарем Керенского. Формально же он снова был в России как корреспондент - на этот раз газеты The Manchester Guardian. Петр Рутенберг, убийца Георгия Гапона и большой друг Керенского, также появляется в Петрограде (приехал из США) и становится в июне заместителем губернского комиссара Петрограда (фактически, заместителем губернатора), а за 4 дня до Октябрьского переворота вошел в состав созданного Керенским Высшего совета из трех человек, вместе с министром внутренних дел Кишкиным и генерал-губернатором столицы Пальчинским. Все трое (плюс Соскис) принимали участие в руководстве обороной Зимнего, все провалились. Соскис уехал в Англию и вскоре получил британское гражданство - в 1924 году.
Там он и жил до 1941 года, то собирая деньги на помощь голодающим Поволжья, то встречаясь м советским послом Майским. Сын Соскиса Фрэнк, родившийся в 1902 году, сделал блестящую карьеру - окончив Оксфорд и отслужив в армии во время Второй мировой, он избрался в парламент в 1945 году от партии лейбористов, а также стал генеральным солиситором Англии и Ульса (что дало ему рыцарство). В 1964 году, он получил пост министра внутренних дел в правительстве Уилсона. Долго он на этом посту не пробыл, но в правительстве остался и поучаствовал в отмене смертной казни в Англии. В 1966 году он стал бароном, умер в 1979 году. Его сын Дэвид Соскис отучился в Оксфорде, где изучал политологию и экономику, и сейчас преподает в Лондонской школе экономики.
Такой вот секретарь.
В 1917 году у Керенского было два личных секретаря. Один из них Леонид Канегиссер - про него всем известно: поэт, эсер, близкий знакомый террориста Савинкова и убийца Урицкого. Второй секретарь даже еще примечательнее, но про него обычно знают гораздо меньше.
Его звали Давид Владимирович Соскис, он был уроженцем Бердичева (родился в 1866 году). Изучал право, уже в 1890-х годах им заинтересовалась полиция - так как он сблизился с революционерами. В 1893 году он покидает Россию и направляется в Швейцарию. Там он не только знакомится с русскими социал-демократами эмигрантами, но и дважды женится - сначала на дочери русского судьи норвежского происхождения (брак был недолгим), а затем на внучке художника-прерафаэлита Форда Мэддокса Брауна и дочке британского музыковеда Хюффера.
Все это время он активно вписывается в круги социал-демократов, сотрудничает в различных с-д изданиях, в 1905 году встает во главе печатного органа "Общества друзей русской свободы" - журнала Free Russia, временно заменив редактора Волховского - видному народовольцу, которого еще в 1869 задерживали по нечаевскому делу, а позднее - по делу 193-х приговорили к ссылке. Казначеем организации друзей был британский политик и адвокат Роберт Спенсер-Уотсон, выполнявший некие миссии по помощи гражданскому населению Эльзаса-Лотарингии во время франко-прусской войны.
В Лондоне Соскис вращается в тех же кругах. Сотрудничает с Брешко-Брешковской, дает приют в своем доме сбежавшему из России Георгию Гапону (тот, помимо участия в деятельности эмигрантских политиков, диктует британским журналистам свои мемуары на английском - на русском они выйдут в переводе только в 1918 году). После первой русской революции в России объявляют амнистию и Соскис возвращается в Россию - в качестве корреспондента газеты The Tribune. Но пробыл там недолго - и в 1908 году уже снова в Англии. Интересно, что во время революции Соскис и Волховский занимались сборов средств на оружие и боеприпасы для российских революционеров.
В 1917 году Соскис снова оказывается в России - и практически сразу же становится личным секретарем Керенского. Формально же он снова был в России как корреспондент - на этот раз газеты The Manchester Guardian. Петр Рутенберг, убийца Георгия Гапона и большой друг Керенского, также появляется в Петрограде (приехал из США) и становится в июне заместителем губернского комиссара Петрограда (фактически, заместителем губернатора), а за 4 дня до Октябрьского переворота вошел в состав созданного Керенским Высшего совета из трех человек, вместе с министром внутренних дел Кишкиным и генерал-губернатором столицы Пальчинским. Все трое (плюс Соскис) принимали участие в руководстве обороной Зимнего, все провалились. Соскис уехал в Англию и вскоре получил британское гражданство - в 1924 году.
Там он и жил до 1941 года, то собирая деньги на помощь голодающим Поволжья, то встречаясь м советским послом Майским. Сын Соскиса Фрэнк, родившийся в 1902 году, сделал блестящую карьеру - окончив Оксфорд и отслужив в армии во время Второй мировой, он избрался в парламент в 1945 году от партии лейбористов, а также стал генеральным солиситором Англии и Ульса (что дало ему рыцарство). В 1964 году, он получил пост министра внутренних дел в правительстве Уилсона. Долго он на этом посту не пробыл, но в правительстве остался и поучаствовал в отмене смертной казни в Англии. В 1966 году он стал бароном, умер в 1979 году. Его сын Дэвид Соскис отучился в Оксфорде, где изучал политологию и экономику, и сейчас преподает в Лондонской школе экономики.
Такой вот секретарь.
Читаю книгу Данилкина про Ленина. Все это, конечно, очень интересно, но чем дальше, тем больше объективность уходит куда-то в даль, и появляются такие знакомые обороты вроде "азиатского правительства России" и рассказы о невинных рабочих, которых расстреляли всего-то за транспортировку оружия и боеприпасов во время войны и революции. Вздыхаешь, но читаешь дальше.
Многие жалуются (я сам об этом писал в фб, когда прочитал главу книги в "Новом мире" и об этом же спрашивал самого Льва Александровича) на большое количество отсылок к современной культуре и реальности; на самом деле это не так и раздражает и вообще иногда довольно органично.
Но мне кажется, что проблема в другом. Биография написана не "сверху", а с точки зрения самого Ленина и людей его круга. Безусловно, автор сам решает с какой точки зрения ему писать свою книгу, это его собственное дело, но мне кажется, что именно из-за этого теряется значительная часть объективности. Ленин существует - ну не в вакууме, но в своем собственном микрокосмосе точно - и из-за этого сложно понять его место во всем политическом процессе начала века. То есть, если почитать только эту книгу, то сложится ощущение, что 90% российской политики в те годы - это социал-демократы, рабочие и их друзья, хотя очевидно, что это, мягко говоря, не так.
Отсюда и возникает фигура какого-то сверхчеловеческого Ильича, который в одиночестве пронзает взглядом грядущие бури и виртуозно планирует на крыльях марксизма, а вокруг него никого нет - ну только если ловкие хваткие жандармы да идиоты-чиновники. Такой взгляд, конечно, тоже имеет право на жизнь, но вот у меня ощущение, что от реальности это далеко в той же степени, в какой и рассказы о "немецком агенте Ленине, который на деньги евреев совершал революцию".
Но читать занимательно, не спорю.
Многие жалуются (я сам об этом писал в фб, когда прочитал главу книги в "Новом мире" и об этом же спрашивал самого Льва Александровича) на большое количество отсылок к современной культуре и реальности; на самом деле это не так и раздражает и вообще иногда довольно органично.
Но мне кажется, что проблема в другом. Биография написана не "сверху", а с точки зрения самого Ленина и людей его круга. Безусловно, автор сам решает с какой точки зрения ему писать свою книгу, это его собственное дело, но мне кажется, что именно из-за этого теряется значительная часть объективности. Ленин существует - ну не в вакууме, но в своем собственном микрокосмосе точно - и из-за этого сложно понять его место во всем политическом процессе начала века. То есть, если почитать только эту книгу, то сложится ощущение, что 90% российской политики в те годы - это социал-демократы, рабочие и их друзья, хотя очевидно, что это, мягко говоря, не так.
Отсюда и возникает фигура какого-то сверхчеловеческого Ильича, который в одиночестве пронзает взглядом грядущие бури и виртуозно планирует на крыльях марксизма, а вокруг него никого нет - ну только если ловкие хваткие жандармы да идиоты-чиновники. Такой взгляд, конечно, тоже имеет право на жизнь, но вот у меня ощущение, что от реальности это далеко в той же степени, в какой и рассказы о "немецком агенте Ленине, который на деньги евреев совершал революцию".
Но читать занимательно, не спорю.
О театральных режиссерах и арестах в Ленинграде
"…после выступления на московской конференции Мейерхольд уезжает в Ленинград, где у него была квартира, полученная еще от Кирова в номенклатурном доме на набережной реки Карповки, в первом жилом доме Ленсовета. По приезде, он отправляется на Большой проспект - в гости к бывшему артисту своего театра Эрасту Гарину и его жене. Засиделись допоздна - в городе в разгаре белые ночи. Домой Всеволод Эмильевич засобирался лишь под утро. Жена Гарина вспоминает, что они вышли на балкон - помахать идущему по двору Мейерхольду: "Он обернулся к нам, поднял прощально руку и направился к арке ворот... И вдруг мы увидели, как две огромные черные крысы двинулись за ним следом через двор и скрылись в темном провале арки!"
Когда он пришел к себе на Карповку, возле подъезда дома его уже ждали. Оперуполномоченный НКВД Антропов предъявил ордер на арест и обыск. И в этот отчаянный момент у режиссера хватило духа сопротивляться. Он заметил, что бумага выписана в Москве, а печать на ней почему-то стоит ленинградская: "Это неправильный ордер, я никуда не пойду!" И чекисты, почувствовав его волю, не рискнули лезть на рожон. Одна машина сторожила режиссера у подъезда, а вторая помчалась в управление - срочно оформлять "правильный" ордер. Произошла непредвиденная заминка, и сама процедура ареста Мейерхольда происходила уже утром, - некоторые жильцы дома возвращались в свои квартиры с прогулок по набережным, из гостей...”
Иван Толстой: Есть и другая версия ареста на Карповке. Вот, что рассказывал давний знакомый режиссера Ипполит Александрович Романович:
“Я был последним, кто видел Мейерхольда на свободе.
Я расстался с ним в четыре часа утра. Последнюю в своей нормальной жизни ночь он провел в квартире у Юрия Михайловича Юрьева. Их дружба-любовь началась еще со времен работы в Александринском театре.
Накануне вечером Всеволод Эмильевич пришел к Юрьеву поужинать. Он был мрачен и почему-то все время расспрашивал о лагере, вдавался в детали жизни заключенных. На рассвете Всеволод Эмильевич и я вышли из квартиры Юрьева. В руках Мейерхольд держал бутылку белого вина и два бокала — для себя и для меня. Мы устроились с бутылкой на ступеньках лестницы и продолжали тихо говорить о том, о сем, в том числе снова о лагере и о тюрьме. Меня внезапно охватило странное чувство: мне захотелось поцеловать руку Мастера. Но я устыдился своего порыва и, смущенно откланявшись, пошел наверх”.
Иван Толстой: Есть и третья версия ареста, и она восходит не к артистическим кругам, а к семейным. Я с детства знал, что Мейерхольда арестовали за дверью нашей квартиры. Дело в том, что я родился в бывшей квартире Юрия Михайловича Юрьева – знаменитого Арбенина в легендарной мейерхольдовской постановке “Маскарада”. Поздно ночью Мейерхольд засиделся у старого друга. Раздался телефонный звонок. Звонила сестра Всеволода Эмильевича, жившая в этом же доме, даже в той же парадной, но на втором этаже. Сама квартира была мейерхольдовской, но поскольку он большую часть времени проводил в Москве, он поселил у себя свою старшую сестру. Она попросила Юрьева, чтобы Севочка уже спускался домой, потому что она ложится спать. Всеволод Эмильевич стал прощаться, они с Юрьевым пожелали друг другу спокойной ночи, и за Мейерхольдом закрылась дверь. Через сорок минут звонок раздался снова: “Юрий Михайлович, ну где же Севочка?” – “Да ведь тогда же пошел вниз…”
Все это тоже – версии, легенды, мифы.
После ареста Мейерхольд был сразу же отправлен в Москву. После 7 месяцев допросов с пытками его расстреляли. Дата казни спустя много лет была установлена: 2 февраля 40-го года"
"…после выступления на московской конференции Мейерхольд уезжает в Ленинград, где у него была квартира, полученная еще от Кирова в номенклатурном доме на набережной реки Карповки, в первом жилом доме Ленсовета. По приезде, он отправляется на Большой проспект - в гости к бывшему артисту своего театра Эрасту Гарину и его жене. Засиделись допоздна - в городе в разгаре белые ночи. Домой Всеволод Эмильевич засобирался лишь под утро. Жена Гарина вспоминает, что они вышли на балкон - помахать идущему по двору Мейерхольду: "Он обернулся к нам, поднял прощально руку и направился к арке ворот... И вдруг мы увидели, как две огромные черные крысы двинулись за ним следом через двор и скрылись в темном провале арки!"
Когда он пришел к себе на Карповку, возле подъезда дома его уже ждали. Оперуполномоченный НКВД Антропов предъявил ордер на арест и обыск. И в этот отчаянный момент у режиссера хватило духа сопротивляться. Он заметил, что бумага выписана в Москве, а печать на ней почему-то стоит ленинградская: "Это неправильный ордер, я никуда не пойду!" И чекисты, почувствовав его волю, не рискнули лезть на рожон. Одна машина сторожила режиссера у подъезда, а вторая помчалась в управление - срочно оформлять "правильный" ордер. Произошла непредвиденная заминка, и сама процедура ареста Мейерхольда происходила уже утром, - некоторые жильцы дома возвращались в свои квартиры с прогулок по набережным, из гостей...”
Иван Толстой: Есть и другая версия ареста на Карповке. Вот, что рассказывал давний знакомый режиссера Ипполит Александрович Романович:
“Я был последним, кто видел Мейерхольда на свободе.
Я расстался с ним в четыре часа утра. Последнюю в своей нормальной жизни ночь он провел в квартире у Юрия Михайловича Юрьева. Их дружба-любовь началась еще со времен работы в Александринском театре.
Накануне вечером Всеволод Эмильевич пришел к Юрьеву поужинать. Он был мрачен и почему-то все время расспрашивал о лагере, вдавался в детали жизни заключенных. На рассвете Всеволод Эмильевич и я вышли из квартиры Юрьева. В руках Мейерхольд держал бутылку белого вина и два бокала — для себя и для меня. Мы устроились с бутылкой на ступеньках лестницы и продолжали тихо говорить о том, о сем, в том числе снова о лагере и о тюрьме. Меня внезапно охватило странное чувство: мне захотелось поцеловать руку Мастера. Но я устыдился своего порыва и, смущенно откланявшись, пошел наверх”.
Иван Толстой: Есть и третья версия ареста, и она восходит не к артистическим кругам, а к семейным. Я с детства знал, что Мейерхольда арестовали за дверью нашей квартиры. Дело в том, что я родился в бывшей квартире Юрия Михайловича Юрьева – знаменитого Арбенина в легендарной мейерхольдовской постановке “Маскарада”. Поздно ночью Мейерхольд засиделся у старого друга. Раздался телефонный звонок. Звонила сестра Всеволода Эмильевича, жившая в этом же доме, даже в той же парадной, но на втором этаже. Сама квартира была мейерхольдовской, но поскольку он большую часть времени проводил в Москве, он поселил у себя свою старшую сестру. Она попросила Юрьева, чтобы Севочка уже спускался домой, потому что она ложится спать. Всеволод Эмильевич стал прощаться, они с Юрьевым пожелали друг другу спокойной ночи, и за Мейерхольдом закрылась дверь. Через сорок минут звонок раздался снова: “Юрий Михайлович, ну где же Севочка?” – “Да ведь тогда же пошел вниз…”
Все это тоже – версии, легенды, мифы.
После ареста Мейерхольд был сразу же отправлен в Москву. После 7 месяцев допросов с пытками его расстреляли. Дата казни спустя много лет была установлена: 2 февраля 40-го года"
Был такой британский военный-авантюрист Филлип Джеймс Вудс (занятно, что из всех Вудсов только о нем на русской википедии нет статьи, хотя он к ней имеет отношение большее, чем большинство остальных Вудсов).
Он родился в 1880 году. В 1901 году Вудс ушел добровольцем на англо-бурскую войну. После войны он занимался разработкой дизайна тканей - и скатерти и простыни, созданные по его дизайну, ушли на дно вместе с «Титаником». Во время борьбы за независимость Ирландии он присоединился к лоялистскому движению в Ольстере и участвовал в подготовке вооруженного восстания против республиканского Дублина, а с началом Первой мировой войны вступил в британскую армию и был награжден за мужество, проявленное в битве на Сомме. В 1918 г. Вудс был направлен в британский экспедиционный корпус, направленный на север России, где стал заметной фигурой карельского национального движения. И обо всем этом своем пребывании в Карелии, он оставил довольно увлекательные мемуары, которые были переведены на русский при участии Европейского университета.
В той же книге есть биографический очерк Ника Барона о жизни Вудса и там еть занятные отрывки, вроде этого:
"Британский главнокомандующий был прав в том, что белогвардейцев и карелов нельзя было примирить. С одной стороны, русские рассматривали контакты британцев с карелами как «предательские» — архивные данные показывают, что рассказы Вудса о смертоносной двуличности ряда белогвардейских офицеров в Кеми и Мурманске не были всего лишь игрой его излишне богатого воображения.
С другой стороны, карелы начали преследовать свои националистические цели с еще большим рвением и настойчивостью. В конце января карельская делегация вручила Вудсу написанное от руки письмо, адресованное «Его Величеству Королю Великобритании», которое он должен был вручить британскому Верховному командованию, чтобы оно переправило письмо в Лондон (Вудс воспроизводит этот документ в «Карельском дневнике», с. 134-139, хотя он ошибочно датирует его концом февраля). Он был подписан представителями семи волостей Беломорской Карелии, тремя офицерами Карельского полка (майором Григорием Лежевым, его адъютантом капитаном Петром Лежевым и капитаном С. Петерсоном) и Ииво Ахава, который представлял волости, оккупированные красногвардейским Финским легионом. В документе кратко описывалось сложившееся затруднительное положение и предлагалось его решение:
С Россией сжиться мы никогда не сможем, да и не желаем. К Финляндии, которая наглым образом хотела присоединить нашу родину к себе, опустошив наши села и деревни, унеся наши последние деньги-гроши, мы быть солидарны никогда не хотим... Умоляюще просим принять нашу родину Корелию <Так в тексте. — Примеч. перев.> под защиту Британии, которую всякий щиплет, т. е. Корелию.
Вудс передал это письмо Прайсу с пометкой «секретно», но без каких-либо комментариев. Через неделю, 7 февраля, Мейнард прибыл в Кемь. Утром главнокомандующий силами союзников провел инспекцию полка и вручил награды (в том числе двум девушкам-гребцам, упомя¬ нутым выше). После этого он встретился с Прайсом и Вудсом и сообщил им о категорическом отказе британского правительства на петицию карелов. Более того, Мейнард даже не постарался смягчить эту новость для карелов, вместо этого потребовав от Вудса, чтобы тот начал готовить полк к переходу под российское командование, «когда наступит время эвакуации». Для этого Мейнард предложил постепенно вводить в полк русских офицеров.
Он родился в 1880 году. В 1901 году Вудс ушел добровольцем на англо-бурскую войну. После войны он занимался разработкой дизайна тканей - и скатерти и простыни, созданные по его дизайну, ушли на дно вместе с «Титаником». Во время борьбы за независимость Ирландии он присоединился к лоялистскому движению в Ольстере и участвовал в подготовке вооруженного восстания против республиканского Дублина, а с началом Первой мировой войны вступил в британскую армию и был награжден за мужество, проявленное в битве на Сомме. В 1918 г. Вудс был направлен в британский экспедиционный корпус, направленный на север России, где стал заметной фигурой карельского национального движения. И обо всем этом своем пребывании в Карелии, он оставил довольно увлекательные мемуары, которые были переведены на русский при участии Европейского университета.
В той же книге есть биографический очерк Ника Барона о жизни Вудса и там еть занятные отрывки, вроде этого:
"Британский главнокомандующий был прав в том, что белогвардейцев и карелов нельзя было примирить. С одной стороны, русские рассматривали контакты британцев с карелами как «предательские» — архивные данные показывают, что рассказы Вудса о смертоносной двуличности ряда белогвардейских офицеров в Кеми и Мурманске не были всего лишь игрой его излишне богатого воображения.
С другой стороны, карелы начали преследовать свои националистические цели с еще большим рвением и настойчивостью. В конце января карельская делегация вручила Вудсу написанное от руки письмо, адресованное «Его Величеству Королю Великобритании», которое он должен был вручить британскому Верховному командованию, чтобы оно переправило письмо в Лондон (Вудс воспроизводит этот документ в «Карельском дневнике», с. 134-139, хотя он ошибочно датирует его концом февраля). Он был подписан представителями семи волостей Беломорской Карелии, тремя офицерами Карельского полка (майором Григорием Лежевым, его адъютантом капитаном Петром Лежевым и капитаном С. Петерсоном) и Ииво Ахава, который представлял волости, оккупированные красногвардейским Финским легионом. В документе кратко описывалось сложившееся затруднительное положение и предлагалось его решение:
С Россией сжиться мы никогда не сможем, да и не желаем. К Финляндии, которая наглым образом хотела присоединить нашу родину к себе, опустошив наши села и деревни, унеся наши последние деньги-гроши, мы быть солидарны никогда не хотим... Умоляюще просим принять нашу родину Корелию <Так в тексте. — Примеч. перев.> под защиту Британии, которую всякий щиплет, т. е. Корелию.
Вудс передал это письмо Прайсу с пометкой «секретно», но без каких-либо комментариев. Через неделю, 7 февраля, Мейнард прибыл в Кемь. Утром главнокомандующий силами союзников провел инспекцию полка и вручил награды (в том числе двум девушкам-гребцам, упомя¬ нутым выше). После этого он встретился с Прайсом и Вудсом и сообщил им о категорическом отказе британского правительства на петицию карелов. Более того, Мейнард даже не постарался смягчить эту новость для карелов, вместо этого потребовав от Вудса, чтобы тот начал готовить полк к переходу под российское командование, «когда наступит время эвакуации». Для этого Мейнард предложил постепенно вводить в полк русских офицеров.
Первым русским, получившим туда назначение, был граф Беннигсен, бывший императорский гвардеец, который вступил в 4-й (Олонецкий) батальон Дрейк-Брокмана и марте и которого высоко оценивали как Вудс, так и Мейнард. Следующим вечером Мейнард, Прайс и Вудс ужинали в Кеми вме¬ сте с несколькими белогвардейскими офицерами, включая Ермолова, вице-губернатора Северной области. Через шесть дней, 14 февраля, Ермолов подал докладную о Карельском полке генерал-губернатору Е. К. Миллеру в Архангельск. Он писал, что карелы под руководством Вудса «окрасились в отчетливо красный оттенок... который проявляется в актах насилия по отношению к русским чиновникам и более бо¬ гатым соотечественникам, а также в системе террора по отношению к буржуазии — белой <финской> гвардии — врагам союзников».
Он признал, что Вудс и другие британские офицеры в определенной степени смягчали политический радикализм в полку. Однако Вудс и его подчиненные позволили «неразумно вовлечь себя в преследование тех <т. е. белогвардейцев>, кто жаждет бороться с красногвардейцами и большевиками». Далее Ермолов писал:
Полковник Вудс — сильный и энергичный мужчина — в заботе о своих подчиненных слишком увлекся своей ролью. Появился новый карельский флаг (оранжевое полотно с трилистником — несомненно, ирландский); и этот трилистник используют в своей униформе не только карельские офицеры и солдаты, но и британские офицеры, возглавляющие карелов. Впервые на исторической сцене появилась «Карельская нация», и свежеиспеченные офицеры, среди которых есть два или три бывших учителя, неуклюже обсуждают вопросы, на которых на протяжении десяти прошедших лет умело играла банда панфинских агитаторов в Карелии. Они заручились поддержкой британского командования, и их и их работа основывается на значительных продовольственных запасах.
Ермолов указал, что местные русские жители испытывают «неприкрытое беспокойство» и признал, что «их раздражение выливается лично на полковника Вудса и его офицеров». По его мнению, это было неприятно, но вполне понятно. Лично познакомившись с полковником Вудсом, он сделал вывод, что «не может быть никаких сомнений в его искренности, оттого его ошибки еще более печальны, так как в них он проявляет типичное британское упрямство»".
Он признал, что Вудс и другие британские офицеры в определенной степени смягчали политический радикализм в полку. Однако Вудс и его подчиненные позволили «неразумно вовлечь себя в преследование тех <т. е. белогвардейцев>, кто жаждет бороться с красногвардейцами и большевиками». Далее Ермолов писал:
Полковник Вудс — сильный и энергичный мужчина — в заботе о своих подчиненных слишком увлекся своей ролью. Появился новый карельский флаг (оранжевое полотно с трилистником — несомненно, ирландский); и этот трилистник используют в своей униформе не только карельские офицеры и солдаты, но и британские офицеры, возглавляющие карелов. Впервые на исторической сцене появилась «Карельская нация», и свежеиспеченные офицеры, среди которых есть два или три бывших учителя, неуклюже обсуждают вопросы, на которых на протяжении десяти прошедших лет умело играла банда панфинских агитаторов в Карелии. Они заручились поддержкой британского командования, и их и их работа основывается на значительных продовольственных запасах.
Ермолов указал, что местные русские жители испытывают «неприкрытое беспокойство» и признал, что «их раздражение выливается лично на полковника Вудса и его офицеров». По его мнению, это было неприятно, но вполне понятно. Лично познакомившись с полковником Вудсом, он сделал вывод, что «не может быть никаких сомнений в его искренности, оттого его ошибки еще более печальны, так как в них он проявляет типичное британское упрямство»".
И очередной мой рекап серии "Твин Пикса" на "Сеансе" - Сансет Бульвар, Безумный Пьеро, короткое замыкание и Дэвид Боуи в чайничке
"Линч признавался в своей любви к бульвару не только в словах, но и в фильмах — первым на ум, конечно, приходит «Малхолланд Драйв», который является большим оммажем уайлдеровской драме о кино. Отсылки к Уайлдеру встречаются и в других картинах Линча — и дело, скорее, не в прямых цитатах (хотя есть и такие: например, имя Гордона Коула позаимствовано у персонажа из «Бульвара»), а в самой атмосфере обволакивающих грез, в которых смешивается счастье и горе, разум и безумие, галлюцинации и правда.
В пятнадцатой серии «Твин Пикса» There’s some fear in letting go Линч цитирует любимый фильм прямо и создает атмосферу в чем-то его напоминающую — «Бульвар» во многом кино о том, как стираются грани между выдумкой и реальностью, как из недомолвок и пространных указаний вырастают новые смыслы, новые способы сообщения между режиссером и зрителей. В конце концов, эта серия была посвящена памяти умершего — но не актера (с Кэтрин Коулсон, исполнительницей роли Дамы с поленом, Линч попрощался гораздо раньше), а персонажа — собственно, самой Дамы с поленом — Маргарет Лэнтерман".
http://seance.ru/blog/twin-peaks-15-recap/
#сенников_рекапит_твинпикс
"Линч признавался в своей любви к бульвару не только в словах, но и в фильмах — первым на ум, конечно, приходит «Малхолланд Драйв», который является большим оммажем уайлдеровской драме о кино. Отсылки к Уайлдеру встречаются и в других картинах Линча — и дело, скорее, не в прямых цитатах (хотя есть и такие: например, имя Гордона Коула позаимствовано у персонажа из «Бульвара»), а в самой атмосфере обволакивающих грез, в которых смешивается счастье и горе, разум и безумие, галлюцинации и правда.
В пятнадцатой серии «Твин Пикса» There’s some fear in letting go Линч цитирует любимый фильм прямо и создает атмосферу в чем-то его напоминающую — «Бульвар» во многом кино о том, как стираются грани между выдумкой и реальностью, как из недомолвок и пространных указаний вырастают новые смыслы, новые способы сообщения между режиссером и зрителей. В конце концов, эта серия была посвящена памяти умершего — но не актера (с Кэтрин Коулсон, исполнительницей роли Дамы с поленом, Линч попрощался гораздо раньше), а персонажа — собственно, самой Дамы с поленом — Маргарет Лэнтерман".
http://seance.ru/blog/twin-peaks-15-recap/
#сенников_рекапит_твинпикс
Журнал «Сеанс»
«Твин Пикс», 15 серия: Бульвар Твин Пикс, или Лифт на второй этаж
Дэвид Линч неоднократно рассказывал о том, что один из его самых любимых фильмов — это «Бульвар Сансет». Нуар о Голливуде, снятый Билли Уайлдером сильнейшим образом повлиял на его творчество. Сравнивая его с другим своим любимым фильмом — феллиниевским «8…