Один из самых грустных фильмов, что я смотрел, был снят в 1937 году. На русском он называется длинно и скучно - "Уступи место завтрашнему дню", по-английски - гораздо короче и яснее "Make Way for Tomorrow".
Это такой метафильм, который задал стандарт печальных фильмов о семейных историях и пожилых людях (Озу, Уэллс и так далее). Сюжет не особо замысловат: пожилая семейная пара прожила вместе не один десяток лет, но тут наступил финансовый крах и банк забирает дом. Им приходится жить раздельно, у своих детей; дети, естественно, не в восторге - не хотят давать денег, а старики мешают им вести социальную жизнь. В итоге старушку-мать отправляют в дом престарелых, старика-отца - в Калифорнию к дочери, так как ему нужен мягкий климат, а перед этим они проводят вместе самый лучший день в Нью-Йорке (и, по-видимому, последний в их совместной жизни), не говоря друг другу, что прощаются навсегда.
И вот я только недавно задумался о том, что такой невыносимо грустный финал кажется притянутым за уши - не потому даже, что он откровенно слезовыжимательный, а потому что совершенно не складывается в реалистичную картину. Я понимаю, условность - но ничего же не мешало отправить их вдвоем в дом престарелых куда-нибудь поюжнее, или как-то придумать варианты, чтобы они жили вместе в той же Калифорнии - все-таки они не пара котят, чтобы их на старости лет разделять.
В общем, теперь финал мне не кажется таким уж натуральным, как показался в первый раз - единственная мысль, которая может как-то оправдать это все, такая: тяжелый кашель и отъезд в далекую ангельскую Калифорнию намекает, что старик-отец либо уже умер, либо на пороге смерти, а значит, что вся это уже бессмысленно в любом случае. Но все равно странно.
Это такой метафильм, который задал стандарт печальных фильмов о семейных историях и пожилых людях (Озу, Уэллс и так далее). Сюжет не особо замысловат: пожилая семейная пара прожила вместе не один десяток лет, но тут наступил финансовый крах и банк забирает дом. Им приходится жить раздельно, у своих детей; дети, естественно, не в восторге - не хотят давать денег, а старики мешают им вести социальную жизнь. В итоге старушку-мать отправляют в дом престарелых, старика-отца - в Калифорнию к дочери, так как ему нужен мягкий климат, а перед этим они проводят вместе самый лучший день в Нью-Йорке (и, по-видимому, последний в их совместной жизни), не говоря друг другу, что прощаются навсегда.
И вот я только недавно задумался о том, что такой невыносимо грустный финал кажется притянутым за уши - не потому даже, что он откровенно слезовыжимательный, а потому что совершенно не складывается в реалистичную картину. Я понимаю, условность - но ничего же не мешало отправить их вдвоем в дом престарелых куда-нибудь поюжнее, или как-то придумать варианты, чтобы они жили вместе в той же Калифорнии - все-таки они не пара котят, чтобы их на старости лет разделять.
В общем, теперь финал мне не кажется таким уж натуральным, как показался в первый раз - единственная мысль, которая может как-то оправдать это все, такая: тяжелый кашель и отъезд в далекую ангельскую Калифорнию намекает, что старик-отец либо уже умер, либо на пороге смерти, а значит, что вся это уже бессмысленно в любом случае. Но все равно странно.
Об антимодернизме и борьбе с феминистками в начале века - и о том, что ретрограды одинаковы во все времена:
"Журнал Георга Шёнерера «Унферфельште Дойче Ворте» яростно протестовал против совместной борьбы женщин разных стран: «У нас — немецких мужчин — нет братьев не из нашего народа. Разве у немецкой женщины есть сестры в Англии, в России или у готтентотов? Противоестественно, если эти мнимые “сестры” ближе нашим женщинам, чем их немецкие братья». Так же противоестественно, «как если бы немец захотел растить детей в браке с готтентоткой».
В 1912 году социал-демократы организовали в Вене «женский день», выступив, в частности, с требованием ввести избирательное право для женщин. В связи с этим газета христианских социалистов «Бригиттенауер Бециркс-Нахрихтен» издевательски сообщила, что добрая половина митинговавших «трудящихся женщин» — это «старые и молодые еврейки, совершенно не похожие на трудящихся».
До обвинений в «свободной любви» и «безнравственности» оставался всего один шаг. Для доказательства бессмысленности женских прав газета не придумала ничего лучше, чем вспомнить об «измученных существах, которых мы встречаем в рабочих кварталах на каждом шагу. В восьмидесяти случаях из ста это жертвы предсказанных Марксом “высоких отношений полов”, когда женщине отводится роль рабыни при рабочем скоте». Вот заключительная фраза статьи: «И старшие товарищи еще ждут, что наши женщины и девушки отдадут свои деньги на это дурное дело».
В 1912 году «Дер Хаммер» Штайна призывает вступать в «Немецкий союз по борьбе с женской эмансипацией» и требует «сохранения существующего порядка и проверенных временем устоев, согласно которым активное и пассивное избирательное право на выборах в государственные, местные и любые другие органы управления имеют только мужчины. Мы считаем, что женщины самой природой не предназначены для борьбы, которой сегодня неизбежно сопровождается любая предвыборная компания».
Право голоса для женщин, по мнению «Дер Хаммер», не даст ничего, кроме «увеличения числа партий, числа кандидатов и числа нарушений во время выборов». И еще: женщины все равно будут голосовать так, как прикажут им мужья, даже если придется голосовать за священнослужителей. Социал-демократы «немало удивятся, когда многие женщин из их собственных рядов захотят способствовать торжеству клерикализма».
Пангерманская газета расписывала страшный сценарий будущего: «Только представьте себе,что станется, если женщинам разрешат участвовать в выборах? Если “товарищи” в красных блузах и с красными гвоздиками вступят в борьбу с “амазонками Люэгера”, размахивающими флагами под предводительством молодых священников. Какие парламентские выражения мы услышим? И как скоро политическое противостояние перерастет в личное — из-за больших шляп, из-за модных платьев? Разве захочет образованная, добропорядочная немецкая женщина встать с этими на один уровень?» И вновь звучит обвинение: большинство защитниц женских прав — это представительницы богоизбранного народа, «который стремится не столько к равноправию, сколько к господству». Следует вывод: «Немецкая женщина для такого слишком хороша».
Шутки про феминисток пользовались успехом на политических собраниях, об этом знали и Люэгер, и Вольф, и Штайн, и Шёнерер. Знал и Гитлер, уж он умел ввернуть такую шутку в свою речь на радость ликующей толпе.
В одной частной беседе Гитлер упомянул, что сознательно использовал подобные издевательские шуточки против самоуверенных представительниц социал-демократов: «Ему не раз удавалось выставить в смешном свете женщин из марксистского лагеря, участвовавших в дискуссии, стоило только сказать, что чулки у них рваные, а дети у них завшивели. Убедить этих женщин разумными аргументами — невозможно, удалить их из зала — значит, настроить присутствующих против себя, потому данная метода представлялась ему оптимальной»."
"Журнал Георга Шёнерера «Унферфельште Дойче Ворте» яростно протестовал против совместной борьбы женщин разных стран: «У нас — немецких мужчин — нет братьев не из нашего народа. Разве у немецкой женщины есть сестры в Англии, в России или у готтентотов? Противоестественно, если эти мнимые “сестры” ближе нашим женщинам, чем их немецкие братья». Так же противоестественно, «как если бы немец захотел растить детей в браке с готтентоткой».
В 1912 году социал-демократы организовали в Вене «женский день», выступив, в частности, с требованием ввести избирательное право для женщин. В связи с этим газета христианских социалистов «Бригиттенауер Бециркс-Нахрихтен» издевательски сообщила, что добрая половина митинговавших «трудящихся женщин» — это «старые и молодые еврейки, совершенно не похожие на трудящихся».
До обвинений в «свободной любви» и «безнравственности» оставался всего один шаг. Для доказательства бессмысленности женских прав газета не придумала ничего лучше, чем вспомнить об «измученных существах, которых мы встречаем в рабочих кварталах на каждом шагу. В восьмидесяти случаях из ста это жертвы предсказанных Марксом “высоких отношений полов”, когда женщине отводится роль рабыни при рабочем скоте». Вот заключительная фраза статьи: «И старшие товарищи еще ждут, что наши женщины и девушки отдадут свои деньги на это дурное дело».
В 1912 году «Дер Хаммер» Штайна призывает вступать в «Немецкий союз по борьбе с женской эмансипацией» и требует «сохранения существующего порядка и проверенных временем устоев, согласно которым активное и пассивное избирательное право на выборах в государственные, местные и любые другие органы управления имеют только мужчины. Мы считаем, что женщины самой природой не предназначены для борьбы, которой сегодня неизбежно сопровождается любая предвыборная компания».
Право голоса для женщин, по мнению «Дер Хаммер», не даст ничего, кроме «увеличения числа партий, числа кандидатов и числа нарушений во время выборов». И еще: женщины все равно будут голосовать так, как прикажут им мужья, даже если придется голосовать за священнослужителей. Социал-демократы «немало удивятся, когда многие женщин из их собственных рядов захотят способствовать торжеству клерикализма».
Пангерманская газета расписывала страшный сценарий будущего: «Только представьте себе,что станется, если женщинам разрешат участвовать в выборах? Если “товарищи” в красных блузах и с красными гвоздиками вступят в борьбу с “амазонками Люэгера”, размахивающими флагами под предводительством молодых священников. Какие парламентские выражения мы услышим? И как скоро политическое противостояние перерастет в личное — из-за больших шляп, из-за модных платьев? Разве захочет образованная, добропорядочная немецкая женщина встать с этими на один уровень?» И вновь звучит обвинение: большинство защитниц женских прав — это представительницы богоизбранного народа, «который стремится не столько к равноправию, сколько к господству». Следует вывод: «Немецкая женщина для такого слишком хороша».
Шутки про феминисток пользовались успехом на политических собраниях, об этом знали и Люэгер, и Вольф, и Штайн, и Шёнерер. Знал и Гитлер, уж он умел ввернуть такую шутку в свою речь на радость ликующей толпе.
В одной частной беседе Гитлер упомянул, что сознательно использовал подобные издевательские шуточки против самоуверенных представительниц социал-демократов: «Ему не раз удавалось выставить в смешном свете женщин из марксистского лагеря, участвовавших в дискуссии, стоило только сказать, что чулки у них рваные, а дети у них завшивели. Убедить этих женщин разумными аргументами — невозможно, удалить их из зала — значит, настроить присутствующих против себя, потому данная метода представлялась ему оптимальной»."
Об ошибочных стереотипах и о том, как идеология встречается с реальной жизнью
"Между 1929 1931 гг. Германии проводилось обследование, организованное Франкфуртским институтом социальных исследований возглавляемое психологом Эрихом Фроммом, которое должно было дать более детальные сведения отношении политических личных убеждений немецких рабочих служащих. Его результаты были отрезвляющими для инициаторов: очевидно, немецкие рабочие идеологически были намного менее закалены, чем предполагали марксисты-интеллектуалы из франкфуртского института. Многие ответы опрошенных выдавали их «мелкобуржуазные» предрассудки даже настоящее авторитарное мышление.
Как оказалось, десятилетия социал-демократической просветительской работы принесли весьма скромные плоды. Таким, любом случае, был вывод, которому подводили наиболее поразительные результаты. Так, многие социал-демократы не видели ничего зазорного том, чтобы причислить Бисмарка, иногда Гинденбурга, наряду Марксом Бебелем, выдающимся историческим личностям, неважно, относились ли опрошенные рабочие служащие левым, правым или центристам - во всех лагерях великим человеком был признан Наполеон.
Зачастую именно «частные» убеждения противоречили субъективному образу классово сознательного готового борьбе пролетариата. Десятилетиями рабочее движение требовало полного социального равноправия женщин пропагандировало их трудовую деятельность как средство эмансипации. Большинство рабочих служащих, опрошенных Фроммом, придерживались другого мнения. 68 % предпочитали видеть замужних женщин за кухонной плитой, не за фабричным станком или бюро. Среди социал-демократов таких было даже 71 %. Даже коммунистов, особенно усердно занимавшихся вопросом «женского труда», 51 из каждой сотни опрошенных выступил против трудовой занятости замужних женщин. Соответственно только около трети социал-демократов коммунистов заявили своей приверженности «либеральной» точке зрения, согласно которой при воспитании детей следовало полностью отказаться от побоев - особенно удручающий результат для марксистской реформы воспитания. Раннее просвещение детей вопросах половой жизни поддерживал каждый третий коммунист приблизительно каждый пятый социал-демократ. Авторы опроса сделали отсюда вывод, что «протестантская мораль среднего класса» еще широко распространена среди пролетариата.
Более мягкие оценки вызвали ответы на вопросы внутреннем обустройстве жилищ. «Прочь все безделушки, все картинки маслом золоченных рамах шпалеры», - призывала своих читателей «Форвартс» мае 1927 г. для того, чтобы отучить их от «мелкобуржуазных» привычек привить им новую разумную жилищную культуру. Но 10 % опрошенных Фроммом социал-демократов ни много ни мало 40 % коммунистов чрезвычайно ценили безделушки.
Вдругих вопросах культурных предпочтений рабочий класс показал себя также не особенно авангардистским. Джаз, против которого консервативные круги выступали как против «декадентской» «ненемецкой» музыки который левыми композиторами, такими как Ганс Айслер Курт Вайль, сознательно использовался как стильное средство художественного «агитпропа», не нашел поддержки 50 % опрошенных только 40 %высказались его пользу.
Традиционные театральные постановки были более популярны, чем пьесы революционной направленности, но более чем половины опрошенных рабочих служащих либо не было любимой пьесы, либо они вообще не дали ответа на этот вопрос. делах моды рабочие служащие шагали в ногу со временем. Около четырех пятых высказались позитивно «современной женской моде» или новой прическе Буби-копф. Как противное природе или предосудительное они, напротив, рассматривали использование пудры, парфюмерии губной помады: 84 % высказали свое неприятие той или иной форме".
"Между 1929 1931 гг. Германии проводилось обследование, организованное Франкфуртским институтом социальных исследований возглавляемое психологом Эрихом Фроммом, которое должно было дать более детальные сведения отношении политических личных убеждений немецких рабочих служащих. Его результаты были отрезвляющими для инициаторов: очевидно, немецкие рабочие идеологически были намного менее закалены, чем предполагали марксисты-интеллектуалы из франкфуртского института. Многие ответы опрошенных выдавали их «мелкобуржуазные» предрассудки даже настоящее авторитарное мышление.
Как оказалось, десятилетия социал-демократической просветительской работы принесли весьма скромные плоды. Таким, любом случае, был вывод, которому подводили наиболее поразительные результаты. Так, многие социал-демократы не видели ничего зазорного том, чтобы причислить Бисмарка, иногда Гинденбурга, наряду Марксом Бебелем, выдающимся историческим личностям, неважно, относились ли опрошенные рабочие служащие левым, правым или центристам - во всех лагерях великим человеком был признан Наполеон.
Зачастую именно «частные» убеждения противоречили субъективному образу классово сознательного готового борьбе пролетариата. Десятилетиями рабочее движение требовало полного социального равноправия женщин пропагандировало их трудовую деятельность как средство эмансипации. Большинство рабочих служащих, опрошенных Фроммом, придерживались другого мнения. 68 % предпочитали видеть замужних женщин за кухонной плитой, не за фабричным станком или бюро. Среди социал-демократов таких было даже 71 %. Даже коммунистов, особенно усердно занимавшихся вопросом «женского труда», 51 из каждой сотни опрошенных выступил против трудовой занятости замужних женщин. Соответственно только около трети социал-демократов коммунистов заявили своей приверженности «либеральной» точке зрения, согласно которой при воспитании детей следовало полностью отказаться от побоев - особенно удручающий результат для марксистской реформы воспитания. Раннее просвещение детей вопросах половой жизни поддерживал каждый третий коммунист приблизительно каждый пятый социал-демократ. Авторы опроса сделали отсюда вывод, что «протестантская мораль среднего класса» еще широко распространена среди пролетариата.
Более мягкие оценки вызвали ответы на вопросы внутреннем обустройстве жилищ. «Прочь все безделушки, все картинки маслом золоченных рамах шпалеры», - призывала своих читателей «Форвартс» мае 1927 г. для того, чтобы отучить их от «мелкобуржуазных» привычек привить им новую разумную жилищную культуру. Но 10 % опрошенных Фроммом социал-демократов ни много ни мало 40 % коммунистов чрезвычайно ценили безделушки.
Вдругих вопросах культурных предпочтений рабочий класс показал себя также не особенно авангардистским. Джаз, против которого консервативные круги выступали как против «декадентской» «ненемецкой» музыки который левыми композиторами, такими как Ганс Айслер Курт Вайль, сознательно использовался как стильное средство художественного «агитпропа», не нашел поддержки 50 % опрошенных только 40 %высказались его пользу.
Традиционные театральные постановки были более популярны, чем пьесы революционной направленности, но более чем половины опрошенных рабочих служащих либо не было любимой пьесы, либо они вообще не дали ответа на этот вопрос. делах моды рабочие служащие шагали в ногу со временем. Около четырех пятых высказались позитивно «современной женской моде» или новой прическе Буби-копф. Как противное природе или предосудительное они, напротив, рассматривали использование пудры, парфюмерии губной помады: 84 % высказали свое неприятие той или иной форме".
О пропаганде, клевете и взяточничестве
У меня в свое время ушло довольно много времени на осознание не очень сложной истины - многие из тех перемен, которые мы обычно приписываем ранним большевистским экзерсисам на самом деле были не результатом их действия, а итогом той эволюции общества, которая произошла во время Мировой войны. Эта тема вообще долгая, но сегодня мне хотелось привести известный и понятный пример.
Был такой печально известный военный министр Сухомлинов. Если спросить человека, слышавшего о дореволюционной России хоть немного, этот человек, вероятнее всего, ответит что-то в духе: "да-да, был такой взяточник и шпион". Эта черная легенда живет уже больше 100 лет, служит для кого-то символом прогнившести РИ перед революцией. А ведь между тем история эта, если смотреть из нашего времени, очевидно дутая, преувеличенная - если не сказать фальшивая.
Сначала было дело Мясоедова - громкая история про полковника, обвиненного в шпионаже на немцев (на основании доноса подпоручика, побывавшего в плену; до того на Мясоедова наскакивал Гучков - тоже источник весьма сомнительной достоверности). Но атмосфера в обществе уже была нездорова, да еще и неудачи на фронте, да и шпиономания - все сложилось наиболее печальным образом: Мясоедова арестовали в 1915 году, совершенно сталинскими темпами осудили и повесили не дав попрощаться с матерью (да еще и арестовали чуть ли не два десятка родственников и знакомых Мясоедова). Общество же встретило это явно не очень справедливое деяние полным восторгом - это уже был тревожный звоночек вообще-то, но никто тогда не обратил внимания.
Что советские, что эмигрантские, что зарубежные историки, позднее исследовавшие это дело сходятся на том, что никаким шпионом Мясоедов не был, а просто был удобным "козлом отпущения" в угоду общественного мнения (можно почитать Глобачёва, Варфоломеева, да и того же Фуллера). Все это подготовило удар по Сухомлинову (он был близко знаком с Мясоедовым). Пресса писала о немцах-шпионах-коррупционерах, прокравшихся в правительство, о мерзкой жене Сухомлиновой, тратящей взятки на наряды, о воровстве на госказазах. Сухомлинова под давлением общественности сняли с должности, отправили в отставку и арестовали в 1916 году. После Февральской революции быстро осудили на каторгу, но после Октябрьской был выпущен - официально по амнистии, а так может и откупился от ЧК.
Но что в реальности? Все обвинения были построены на доносе князя Андронникова - личности столь неприятной и мутной, что к каждому его слову нужно относиться с 10-кратным недоверием, да еще и личности, имеющей персональный интерес (он, равно как и его осведомительница Червинская были отлучены от дома Сухомлинова).
Все вот эти разговоры о взятках, коррупции, воровстве - все вытекало из этого доноса. И все - пустое. Пристальный и скрупулезный анализ доходов и расходов Сухомлинова показывает, что никаких нелегальных источников дохода министр не имел. С 1908 по 1915 год он заработал (только по официальным источникам) никак не меньше 870-900 тысяч рублей, а прожил в районе 350 тысяч (да и то может быть немного меньше) - да еще и даже ордена продавал, чтобы больную супругу за границей лечить. Такой вот, вор и взяточник на государственной службе.
Сухомлинову повезло - успел выскочить из Советской России, умер в 1926 году в Берлине - хоть на чужбине, но, все же, как человек. Судья по делу Сухомлинова Таганцев, обвинитель Носович и адвокат Казаринов тоже соскочили - кто в Париж, кто в Белград. А вот Андронников, князь, шантажист, доносчик, после революции решил, что самое время подзаработать и устроился начальником Кронштадтской ЧК, где живо развернул бизнес по выкупу из тюрьмы. На том и погорел - о 2 миллионах рублей, полученных от великого князя Сандро, узнали в ЧК (видать, не поделился), и Андронникова расстреляли - за измену Родине. Злая ирония.
P.S. Если думаете, что в наши дни все эти механизмы клеветы работают как-то по-другому, то ошибаетесь.
У меня в свое время ушло довольно много времени на осознание не очень сложной истины - многие из тех перемен, которые мы обычно приписываем ранним большевистским экзерсисам на самом деле были не результатом их действия, а итогом той эволюции общества, которая произошла во время Мировой войны. Эта тема вообще долгая, но сегодня мне хотелось привести известный и понятный пример.
Был такой печально известный военный министр Сухомлинов. Если спросить человека, слышавшего о дореволюционной России хоть немного, этот человек, вероятнее всего, ответит что-то в духе: "да-да, был такой взяточник и шпион". Эта черная легенда живет уже больше 100 лет, служит для кого-то символом прогнившести РИ перед революцией. А ведь между тем история эта, если смотреть из нашего времени, очевидно дутая, преувеличенная - если не сказать фальшивая.
Сначала было дело Мясоедова - громкая история про полковника, обвиненного в шпионаже на немцев (на основании доноса подпоручика, побывавшего в плену; до того на Мясоедова наскакивал Гучков - тоже источник весьма сомнительной достоверности). Но атмосфера в обществе уже была нездорова, да еще и неудачи на фронте, да и шпиономания - все сложилось наиболее печальным образом: Мясоедова арестовали в 1915 году, совершенно сталинскими темпами осудили и повесили не дав попрощаться с матерью (да еще и арестовали чуть ли не два десятка родственников и знакомых Мясоедова). Общество же встретило это явно не очень справедливое деяние полным восторгом - это уже был тревожный звоночек вообще-то, но никто тогда не обратил внимания.
Что советские, что эмигрантские, что зарубежные историки, позднее исследовавшие это дело сходятся на том, что никаким шпионом Мясоедов не был, а просто был удобным "козлом отпущения" в угоду общественного мнения (можно почитать Глобачёва, Варфоломеева, да и того же Фуллера). Все это подготовило удар по Сухомлинову (он был близко знаком с Мясоедовым). Пресса писала о немцах-шпионах-коррупционерах, прокравшихся в правительство, о мерзкой жене Сухомлиновой, тратящей взятки на наряды, о воровстве на госказазах. Сухомлинова под давлением общественности сняли с должности, отправили в отставку и арестовали в 1916 году. После Февральской революции быстро осудили на каторгу, но после Октябрьской был выпущен - официально по амнистии, а так может и откупился от ЧК.
Но что в реальности? Все обвинения были построены на доносе князя Андронникова - личности столь неприятной и мутной, что к каждому его слову нужно относиться с 10-кратным недоверием, да еще и личности, имеющей персональный интерес (он, равно как и его осведомительница Червинская были отлучены от дома Сухомлинова).
Все вот эти разговоры о взятках, коррупции, воровстве - все вытекало из этого доноса. И все - пустое. Пристальный и скрупулезный анализ доходов и расходов Сухомлинова показывает, что никаких нелегальных источников дохода министр не имел. С 1908 по 1915 год он заработал (только по официальным источникам) никак не меньше 870-900 тысяч рублей, а прожил в районе 350 тысяч (да и то может быть немного меньше) - да еще и даже ордена продавал, чтобы больную супругу за границей лечить. Такой вот, вор и взяточник на государственной службе.
Сухомлинову повезло - успел выскочить из Советской России, умер в 1926 году в Берлине - хоть на чужбине, но, все же, как человек. Судья по делу Сухомлинова Таганцев, обвинитель Носович и адвокат Казаринов тоже соскочили - кто в Париж, кто в Белград. А вот Андронников, князь, шантажист, доносчик, после революции решил, что самое время подзаработать и устроился начальником Кронштадтской ЧК, где живо развернул бизнес по выкупу из тюрьмы. На том и погорел - о 2 миллионах рублей, полученных от великого князя Сандро, узнали в ЧК (видать, не поделился), и Андронникова расстреляли - за измену Родине. Злая ирония.
P.S. Если думаете, что в наши дни все эти механизмы клеветы работают как-то по-другому, то ошибаетесь.
И о еде
"Во властном дискурсе присутствовало устойчивое суждение о том, что домашняя кухня является не только тормозом на пути построения нового общества, но и рассадником буржуазных ритуалов еды. Общественная столовая представлялась, как писали теоретики общепита в 1920-е годы, «наковальней, где будет выковываться и создаваться новый быт и советская общественность»
Переход к формированию тоталитарного режима в СССР ознаменовался затяжным продовольственным кризисом, во многом спровоцированным сталинскими пятилетками. В этих условиях власти еще активнее стали обсуждать перспективы развития системы общественного питания, считая ее важнейшим фактором переустройства быта. Весной 1930 года был проведен смотр столовых, названный в прессе «решительным переходом в наступление на домашние индивидуальные формы питания».
На самом же деле общепит, как в годы Гражданской войны, превратился в механизм нормированного распределения, главной функцией которого ста-ло элементарное насыщение пищей. Но, в отличие от эпохи военного коммунизма, в начале 30-х годов властные структуры пытались уже целенаправленно сформировать пищевкусовые ориентиры основной массы населения в условиях господства «вкуса к необходимости». В связи с нехваткой продуктов питания в системе общепита стали проводиться эксперименты по насильственному внедрению вегетарианской пищи и разного рода экзотических блюд. Лозунги «Мясо — вредно» и «Тщательно пережевывая пищу, ты поможешь обществу», которые каждый относительно культурный человек знает благодаря произведениям И. Ильфа и Е. Петрова, на самом деле нелитературный вымысел, а отражение исторических реалий.
Одновременно в среде формирующейся сталинской элиты, которая обеспечивалась продуктами в закрытых распределителях и столовых, начали складываться явно буржуазные привычки питания. Закрытые столовые существовали в большинстве учреждений. Их меню напрямую зависело от норм пайкового снабжения конкретной социальной группы населения.
С отменой карточной системы началась перестройка общепита в соответствии с общей концепцией большого стиля. Вопрос о полной ликвидации домашней кухни во второй половине 30-х годов власти уже не поднимали. Общественное питание становилось одной из витрин победившего сталинского социализма.
С середины 30-х годов в крупных городах СССР появились закусочные, прозванные американками. «Ленинградская правда» 14 января и 5 марта 1935 года сообщала: «В разных районах города открываются шесть закусочных-американок»; «В марте будет закончен кафетерий в районе Московского вокзала на пр. 25 Октября, 96. Кроме обычных столиков, в нем оборудуются высокие стойки по типу американских». На улицах Москвы и Ленинграда можно было купить советские «хот-доги» — котлеты на булочке.
Для обычных граждан открылись двери ресторанов, имевших еще до революции блестящую репутацию, типа «Националя» в Москве и «Метрополя» в Ленинграде. В конце 30-х годов появились заведения общепита, продукция которых долгие годы составляла гордость советского кулинарного искусства, например кафе-магазин «Север» в городе на Неве".
"Во властном дискурсе присутствовало устойчивое суждение о том, что домашняя кухня является не только тормозом на пути построения нового общества, но и рассадником буржуазных ритуалов еды. Общественная столовая представлялась, как писали теоретики общепита в 1920-е годы, «наковальней, где будет выковываться и создаваться новый быт и советская общественность»
Переход к формированию тоталитарного режима в СССР ознаменовался затяжным продовольственным кризисом, во многом спровоцированным сталинскими пятилетками. В этих условиях власти еще активнее стали обсуждать перспективы развития системы общественного питания, считая ее важнейшим фактором переустройства быта. Весной 1930 года был проведен смотр столовых, названный в прессе «решительным переходом в наступление на домашние индивидуальные формы питания».
На самом же деле общепит, как в годы Гражданской войны, превратился в механизм нормированного распределения, главной функцией которого ста-ло элементарное насыщение пищей. Но, в отличие от эпохи военного коммунизма, в начале 30-х годов властные структуры пытались уже целенаправленно сформировать пищевкусовые ориентиры основной массы населения в условиях господства «вкуса к необходимости». В связи с нехваткой продуктов питания в системе общепита стали проводиться эксперименты по насильственному внедрению вегетарианской пищи и разного рода экзотических блюд. Лозунги «Мясо — вредно» и «Тщательно пережевывая пищу, ты поможешь обществу», которые каждый относительно культурный человек знает благодаря произведениям И. Ильфа и Е. Петрова, на самом деле нелитературный вымысел, а отражение исторических реалий.
Одновременно в среде формирующейся сталинской элиты, которая обеспечивалась продуктами в закрытых распределителях и столовых, начали складываться явно буржуазные привычки питания. Закрытые столовые существовали в большинстве учреждений. Их меню напрямую зависело от норм пайкового снабжения конкретной социальной группы населения.
С отменой карточной системы началась перестройка общепита в соответствии с общей концепцией большого стиля. Вопрос о полной ликвидации домашней кухни во второй половине 30-х годов власти уже не поднимали. Общественное питание становилось одной из витрин победившего сталинского социализма.
С середины 30-х годов в крупных городах СССР появились закусочные, прозванные американками. «Ленинградская правда» 14 января и 5 марта 1935 года сообщала: «В разных районах города открываются шесть закусочных-американок»; «В марте будет закончен кафетерий в районе Московского вокзала на пр. 25 Октября, 96. Кроме обычных столиков, в нем оборудуются высокие стойки по типу американских». На улицах Москвы и Ленинграда можно было купить советские «хот-доги» — котлеты на булочке.
Для обычных граждан открылись двери ресторанов, имевших еще до революции блестящую репутацию, типа «Националя» в Москве и «Метрополя» в Ленинграде. В конце 30-х годов появились заведения общепита, продукция которых долгие годы составляла гордость советского кулинарного искусства, например кафе-магазин «Север» в городе на Неве".
О русских пленниках, Османах и Крымском ханстве (всем очень советую, кстати, купить и прочитать эту книгу - Виктор Таки. "Царь и султан. Османская империя глазами россиян")
"Русские пленники часто оказывались перед трудным выбором между вероотступничеством и физическим страданием. Немногие из них проходили через это испытание, не поколебавшись в своей вере, и единицам из них удалось бежать из плена и вернуться в Московское государство, чтобы закончить свои дни как православные в православной земле. Более типический рассказ о плене содержал историю о насильственном обращении или по крайней мере намеки на свершившееся вероотступничество, скрывавшиеся за уверениями в верности православию.
Множество подобных историй можно найти в расспросных листах царских подданных, вернувшихся из османского плена в 1624 году. Это относится, например, к Федору Карповичу Воробьеву, попавшему в плен в 1612 году и проданному в Константинополь. Там он «держал по неволе татарскую веру, а не бусурманен» и в конце концов бежал на Терек, через Персию и земли кумыков и черкесов.
Пленницы чаще признавались в совершении вероотступничества. Характерна в этом смысле история Орины Реутовой из Мценска, которая была пленена ногаями в 1614 году и через два года продана на невольничьем рынке в Каффе. Там она «и христианскую веру проклинала, и каном мазана, и всякую скверность по средам и по пятницам, и в посты едала». Другой подобный пример представляет собой история Авдотьи Забелиной из Брянска, которая была угнана ногаями в 1611 году и провела тринадцать лет в доме османского паши в Константинополе, где она «от веры отступилась и по-татарски маливалась».
Порой пленник попадал к владельцу-армянину, греку или еврею, в результате чего ему меньше приходилось лукавить о своих религиозных практиках в случае возвращения на родину. Так случилось с Петром Семеновичем Лавровым и его женой Степанидой из Орла, которым посчастливилось быть купленными армянином в Константинополе, в результате чего они принимали причастие от армянского священника. Попав к владельцу-немусульманину, пленник испытывал меньше соблазнов сменить веру. Так, Леонтий Григорьевич Минин, который также был куплен армянином, заявил по возвращении на родину, что он «ших армейской не исповедовал» и не принимал причастие от армянского священника.
Пленники, купленные частными лицами, могли почитаться счастливчиками, поскольку у них были наивысшие шансы выжить и даже со временем быть отпущенными на волю. Напротив, те, кто становился рабами на галерах, в большинстве своем быстро погибали, хотя в расспросных листах Приказа Патриаршего дворца можно найти и истории тех, кому удалось выдержать это испытание. Особенно поразительна история Гаврилы Олексеевича Великопольского, которого захватили в плен татары во время битвы в царствование Федора Иоанновича (1584-1598). Великопольский заявил, что провел 30 лет на галерах, «а не бусурманен, и от христианские веры не отступил». Если рассказанное Великопольским правда, то его случай уникален.
Более типической была история, в которой галерный раб после нескольких лет освобождался христианскими корсарами в Средиземноморье и возвращался на родину через страны Западной и Центральной Европы. Так произошло в случае с Ефимом Анненковым, угнанным татарами и попавшим в Константинополь через Азов. Анненков был гребцом на галерах в течение шести лет, после чего был освобожден «шпанскими немцами». Анненков признался, что в Испании он заходил в церкви и молился по-католически".
"Русские пленники часто оказывались перед трудным выбором между вероотступничеством и физическим страданием. Немногие из них проходили через это испытание, не поколебавшись в своей вере, и единицам из них удалось бежать из плена и вернуться в Московское государство, чтобы закончить свои дни как православные в православной земле. Более типический рассказ о плене содержал историю о насильственном обращении или по крайней мере намеки на свершившееся вероотступничество, скрывавшиеся за уверениями в верности православию.
Множество подобных историй можно найти в расспросных листах царских подданных, вернувшихся из османского плена в 1624 году. Это относится, например, к Федору Карповичу Воробьеву, попавшему в плен в 1612 году и проданному в Константинополь. Там он «держал по неволе татарскую веру, а не бусурманен» и в конце концов бежал на Терек, через Персию и земли кумыков и черкесов.
Пленницы чаще признавались в совершении вероотступничества. Характерна в этом смысле история Орины Реутовой из Мценска, которая была пленена ногаями в 1614 году и через два года продана на невольничьем рынке в Каффе. Там она «и христианскую веру проклинала, и каном мазана, и всякую скверность по средам и по пятницам, и в посты едала». Другой подобный пример представляет собой история Авдотьи Забелиной из Брянска, которая была угнана ногаями в 1611 году и провела тринадцать лет в доме османского паши в Константинополе, где она «от веры отступилась и по-татарски маливалась».
Порой пленник попадал к владельцу-армянину, греку или еврею, в результате чего ему меньше приходилось лукавить о своих религиозных практиках в случае возвращения на родину. Так случилось с Петром Семеновичем Лавровым и его женой Степанидой из Орла, которым посчастливилось быть купленными армянином в Константинополе, в результате чего они принимали причастие от армянского священника. Попав к владельцу-немусульманину, пленник испытывал меньше соблазнов сменить веру. Так, Леонтий Григорьевич Минин, который также был куплен армянином, заявил по возвращении на родину, что он «ших армейской не исповедовал» и не принимал причастие от армянского священника.
Пленники, купленные частными лицами, могли почитаться счастливчиками, поскольку у них были наивысшие шансы выжить и даже со временем быть отпущенными на волю. Напротив, те, кто становился рабами на галерах, в большинстве своем быстро погибали, хотя в расспросных листах Приказа Патриаршего дворца можно найти и истории тех, кому удалось выдержать это испытание. Особенно поразительна история Гаврилы Олексеевича Великопольского, которого захватили в плен татары во время битвы в царствование Федора Иоанновича (1584-1598). Великопольский заявил, что провел 30 лет на галерах, «а не бусурманен, и от христианские веры не отступил». Если рассказанное Великопольским правда, то его случай уникален.
Более типической была история, в которой галерный раб после нескольких лет освобождался христианскими корсарами в Средиземноморье и возвращался на родину через страны Западной и Центральной Европы. Так произошло в случае с Ефимом Анненковым, угнанным татарами и попавшим в Константинополь через Азов. Анненков был гребцом на галерах в течение шести лет, после чего был освобожден «шпанскими немцами». Анненков признался, что в Испании он заходил в церкви и молился по-католически".
Как известно, я не пишу за деньги рекламных постов, зато рекомендую тех людей или те инициативы, которые мне очень нравятся.
Вот и сейчас очень рекомендую обратить внимание на этот краудфандинговый проект - издательство "Черная сотня", которое переиздает дореволюционную и эмигрантскую литературу, собирает сейчас деньги на переиздание комиксов, выходивших в Белграде в 1935-1945 годах - комиксов, основанных на русской истории и литературе.
"Мастерски рисованный Пушкин, Гоголь, Шолохов, Толстой, Лермонтов (иногда строго по сюжету, но чаще —интерпретации), множество авторских приключенческих романов, действие которых происходило в Российской Империи — всё это проходило мимо России."
До конца сбора проекта осталось совсем немного времени, так что можно еще успеть вложиться в эту интересную инициативу.
https://planeta.ru/campaigns/russiancomics
Вот и сейчас очень рекомендую обратить внимание на этот краудфандинговый проект - издательство "Черная сотня", которое переиздает дореволюционную и эмигрантскую литературу, собирает сейчас деньги на переиздание комиксов, выходивших в Белграде в 1935-1945 годах - комиксов, основанных на русской истории и литературе.
"Мастерски рисованный Пушкин, Гоголь, Шолохов, Толстой, Лермонтов (иногда строго по сюжету, но чаще —интерпретации), множество авторских приключенческих романов, действие которых происходило в Российской Империи — всё это проходило мимо России."
До конца сбора проекта осталось совсем немного времени, так что можно еще успеть вложиться в эту интересную инициативу.
https://planeta.ru/campaigns/russiancomics
planeta.ru
Русский комикс, 1935-1945, Югославия | Planeta.ru
Русскому комиксу пора вернуться домой! Большой сборник белоэмигрантских графических романов по русской классике, формат А4, уникальная суперобложка.
Об институциональных ошибках и понятных параллелях
"Как полагает политолог Эрнст Френкель, отцы-основатели Веймарской конституции заимствовали институт всенародно избираемого президента из Соединенных Штатов Америки, недооценив при этом тот факт, «что отсутствие парламентской системы правления связанные этим особенности американской партийной системы внесли свой существенный вклад то, чтобы сделать конгресс сильным создать равновесие между плебисцитарными представительными компонентами американской системы правления».
В Германии же плебисцитарные элементы конституции, в первую очередь сильный президент, ослабляли парламент. Опасным было не то, что исполнительная власть чрезвычайных ситуациях получала широкие полномочия, а то, что речь шла значительном усилении власти фактически неподконтрольного рейхспрезидента. Веймарская конституция никоим образом не содержала предохранительных мер, которые могли бы защитить правительство от неспособного к созидательной деятельности парламентского большинства. Если парламентская система давала сбой, то место на первом плане тут же занимал рейхспрезидент. Таким образом, это чрезвычайно облегчало партиям «бегство от ответственности».
Френкель с резкостью комментирует этот врожденный недостаток нового парламентского порядка: «Отцы-основатели Веймарской конституции все еще никак не могли отказаться от мысли, что глава исполнительной власти призван для того, чтобы символизировать весь народ защищать общие интересы. Из-за своего непонимания представительных задач парламента они создали плебесцитно-авторитарную конституцию. Народ, который не доверяет функцию представительства своему парламенту, страдает комплексом демократической неполноценности. Конституция, которую называли самой демократической мире, была продуктом авторитарно-государственного мышления»"
"Как полагает политолог Эрнст Френкель, отцы-основатели Веймарской конституции заимствовали институт всенародно избираемого президента из Соединенных Штатов Америки, недооценив при этом тот факт, «что отсутствие парламентской системы правления связанные этим особенности американской партийной системы внесли свой существенный вклад то, чтобы сделать конгресс сильным создать равновесие между плебисцитарными представительными компонентами американской системы правления».
В Германии же плебисцитарные элементы конституции, в первую очередь сильный президент, ослабляли парламент. Опасным было не то, что исполнительная власть чрезвычайных ситуациях получала широкие полномочия, а то, что речь шла значительном усилении власти фактически неподконтрольного рейхспрезидента. Веймарская конституция никоим образом не содержала предохранительных мер, которые могли бы защитить правительство от неспособного к созидательной деятельности парламентского большинства. Если парламентская система давала сбой, то место на первом плане тут же занимал рейхспрезидент. Таким образом, это чрезвычайно облегчало партиям «бегство от ответственности».
Френкель с резкостью комментирует этот врожденный недостаток нового парламентского порядка: «Отцы-основатели Веймарской конституции все еще никак не могли отказаться от мысли, что глава исполнительной власти призван для того, чтобы символизировать весь народ защищать общие интересы. Из-за своего непонимания представительных задач парламента они создали плебесцитно-авторитарную конституцию. Народ, который не доверяет функцию представительства своему парламенту, страдает комплексом демократической неполноценности. Конституция, которую называли самой демократической мире, была продуктом авторитарно-государственного мышления»"
Forwarded from Золотой век
В Британской библиотеке хранится просьба Ленина предоставить ему читательский билет. Подписался Ильич как Якоб Рихтер
Оказывается, Хрущев чуть не подорвался в терракте в Польше в свое время:
"С конца 1950-х годов до октября 1964 г. Н.С. Хрущев и В. Гомулка обменивались визитами довольно часто. Кроме официальных переговоров, советский руководитель, чтобы отвлечься от повседневных дел, любил поохотиться в польском правительственном центре отдыха в Ланьске. Во время визита Хрущева в Польшу в 1959 г. он посетил Катовицкое воеводство. От аэродрома его сопровождал первый секретарь воеводского комитета ПОРП Э. Герек, который хотел, чтобы маршрут гостя прошел через его родную местность Загуже.
Когда кортеж автомобилей приблизился к этому населенному пункту, взорвалась мина, спрятанная в придорожном дереве. Так как впереди ехала вторая колонна сопровождения, то гости даже не поняли, что произошло. В ходе следствия было установлено, что виновником взрыва был 33-летний житель Загуже, работавший электриком на шахте «Кажимеж-Юлиуш». Следствие пришло к выводу, что ни к каким тайным организациям он не принадлежал, просто хотел таким образом прославиться".
Интересно, что бы случилось, подорвись Хрущев в Польше?
"С конца 1950-х годов до октября 1964 г. Н.С. Хрущев и В. Гомулка обменивались визитами довольно часто. Кроме официальных переговоров, советский руководитель, чтобы отвлечься от повседневных дел, любил поохотиться в польском правительственном центре отдыха в Ланьске. Во время визита Хрущева в Польшу в 1959 г. он посетил Катовицкое воеводство. От аэродрома его сопровождал первый секретарь воеводского комитета ПОРП Э. Герек, который хотел, чтобы маршрут гостя прошел через его родную местность Загуже.
Когда кортеж автомобилей приблизился к этому населенному пункту, взорвалась мина, спрятанная в придорожном дереве. Так как впереди ехала вторая колонна сопровождения, то гости даже не поняли, что произошло. В ходе следствия было установлено, что виновником взрыва был 33-летний житель Загуже, работавший электриком на шахте «Кажимеж-Юлиуш». Следствие пришло к выводу, что ни к каким тайным организациям он не принадлежал, просто хотел таким образом прославиться".
Интересно, что бы случилось, подорвись Хрущев в Польше?
Новая неделя - новый эпизод "Твин Пикса". А вместе с ним - и мой рекап на "Сеансе"
"Говорить о перекличках и взаимном влиянии в творчестве двух Дэвидов можно долго; жизнь сводила их вместе не раз, и нет ничего удивительного в том, что Боуи не только снялся в свое время в приквеле «Твин Пикса», но и является чуть ли не главным закадровым персонажем продолжения сериала.
Новый эпизод We are like the dreamer не только вернул Дэвида Боуи в сериал (пусть только и в виде воспоминания из «Твин Пикс: Сквозь огонь»), но и оказался очередным размышлением Линча о том, как перемешаны сновидения и реальность. Причем размышлением, сделанным в духе Боуи — случайные, казалось бы, фразы и образы оказываются значимыми и ведут к другим образам, переплетаются с ними. Будучи вроде бы сюрреальными или абсурдными, они порождают вполне конкретные эмоции и чувства."
http://seance.ru/blog/twin-peaks-14-recap/
"Говорить о перекличках и взаимном влиянии в творчестве двух Дэвидов можно долго; жизнь сводила их вместе не раз, и нет ничего удивительного в том, что Боуи не только снялся в свое время в приквеле «Твин Пикса», но и является чуть ли не главным закадровым персонажем продолжения сериала.
Новый эпизод We are like the dreamer не только вернул Дэвида Боуи в сериал (пусть только и в виде воспоминания из «Твин Пикс: Сквозь огонь»), но и оказался очередным размышлением Линча о том, как перемешаны сновидения и реальность. Причем размышлением, сделанным в духе Боуи — случайные, казалось бы, фразы и образы оказываются значимыми и ведут к другим образам, переплетаются с ними. Будучи вроде бы сюрреальными или абсурдными, они порождают вполне конкретные эмоции и чувства."
http://seance.ru/blog/twin-peaks-14-recap/
Журнал «Сеанс»
«Твин Пикс», 14 серия: Снятся ли великанам парижские кофейни?
Дэвид Линч рассказывал, что снимая самый свой загадочный и странный фильм 1990-х «Шоссе в никуда» (согласно слогану, придуманному кинокомпанией CiBy2000 жанр фильма точнее всего определяется словосочетанием «психогенная фуга»; сам Линч от точного жанрового…
Из дневника Алелекова - студента Горного института, который в феврале 1917 года жил на Васильевском острове. Интересно не столько потому что события описываются, сколько потому что можно понять, как быстро распространялись слухи и информация в Петербурге.
"24. Расклеено объявление градоначальника о том, что в городе мука появилась и будет хлеб, но на самом деле нет ни того, ни другого. Происходят одиночные побоища. Бьет полиция, войска пассивны. Появились хулиганские погромы мелких магазинов.
25. Некоторые заводы бастуют. Движение разрастается. На Знам[енской] площади казак зарубил пристава. У Финл[яндского] вокз[ала убит] полицеймейстер Шалфеев. Ждут более обширных забастовок, хотя зловещих признаков нет.
26. У храма Воскресения Павловский полк стрелял в полицию и после чего был взят под стражу. Зловещие признаки.
27. Волынский, Преображенск[ий], Семеновск[ий] и нек[оторые] другие полки восстали, были сражения отдельных частей между собой (на Литейном), к вечеру число восставших человек (войск[овых] частей) возросло до 25 тыс. Кроме того присоединились воинские части, вызванные из Царского для усмирения восставших. В разных частях города происходят сражения. Разрушен Арсенал, подожжен окружной суд, взята Петропавл[овская] крепость, в кот[орой] будто бы находились казаки, заключен[ные] под стражу.
Из «Крестов», Литовск[ого] замка и других тюрем выпущены преступники. Совет министров подал в отставку (за исключ[ением] Протопопова) и скрылся. Объявл[ено] временное правительство из членов Государств[енной] Думы в числе 11 человек: Милюков, Родзянко, Керенский, Чхеидзе, Некрасов, Шульгин и…. Родзянко послал вторичную телеграмму царю, в кот[орой] говорит, что решается судьба империи и молит Бога, чтобы ответственность не легла на голову венценосца23. Посланы телеграммы (им же) Рузскому и Брусилову, в кот[орых] Родзянко просит оказать воздействие на царя. В ответ получены телеграммы, что «долг перед Родиной исполним».
28. За ночь присоединились остальные воинские части, в Финляндс[ком] полку27 и в Галерной гавани всю ночь была стрельба. В 180-м пехотном [полку] присоединение произошло б[олее] и[ли] менее спокойно. Полиция переоделась в штатское и стреляет по войскам из окон, после чего обычно добираются до полицейских и их убивают. По улицам разъезжают автомобили с красн[ыми] флагами и вооруженными людьми. Ходят патрули из солдат и рабочих. Хулиганства мало, хотя почти всё время и почти всюду идет стрельба; говорят, что стреляют полицейские и озорничают подростки. Я видел, как осаждали полицейский участок на Больш[ом] просп[екте] В.О.
1 марта. Есть попытки водворить порядок. Говорят, что государь арестован в Бологом. У Адмиралтейства идет пулеметная стрельба. Протопопов арестован. Англия и Франция признали Временное правительство. Назначены комиссары Исполнит[ельного] комитета. Опубликованы приказы члена Врем[енного] комитета Караулова, которыми преследуется цель водворить порядок. Приказ[ано] не отбирать оружия у офицеров. Арестованы: Штюрмер, Горемыкин, д-р Дубровин и друг[ие]. Вел[икий] к[нязь] Кирилл Владим[ирович] передал Гвард[ейский] экип[аж] Времен[ному] правительству. Офицерам приказано явиться в зал армии и флота и получить предписания".
"24. Расклеено объявление градоначальника о том, что в городе мука появилась и будет хлеб, но на самом деле нет ни того, ни другого. Происходят одиночные побоища. Бьет полиция, войска пассивны. Появились хулиганские погромы мелких магазинов.
25. Некоторые заводы бастуют. Движение разрастается. На Знам[енской] площади казак зарубил пристава. У Финл[яндского] вокз[ала убит] полицеймейстер Шалфеев. Ждут более обширных забастовок, хотя зловещих признаков нет.
26. У храма Воскресения Павловский полк стрелял в полицию и после чего был взят под стражу. Зловещие признаки.
27. Волынский, Преображенск[ий], Семеновск[ий] и нек[оторые] другие полки восстали, были сражения отдельных частей между собой (на Литейном), к вечеру число восставших человек (войск[овых] частей) возросло до 25 тыс. Кроме того присоединились воинские части, вызванные из Царского для усмирения восставших. В разных частях города происходят сражения. Разрушен Арсенал, подожжен окружной суд, взята Петропавл[овская] крепость, в кот[орой] будто бы находились казаки, заключен[ные] под стражу.
Из «Крестов», Литовск[ого] замка и других тюрем выпущены преступники. Совет министров подал в отставку (за исключ[ением] Протопопова) и скрылся. Объявл[ено] временное правительство из членов Государств[енной] Думы в числе 11 человек: Милюков, Родзянко, Керенский, Чхеидзе, Некрасов, Шульгин и…. Родзянко послал вторичную телеграмму царю, в кот[орой] говорит, что решается судьба империи и молит Бога, чтобы ответственность не легла на голову венценосца23. Посланы телеграммы (им же) Рузскому и Брусилову, в кот[орых] Родзянко просит оказать воздействие на царя. В ответ получены телеграммы, что «долг перед Родиной исполним».
28. За ночь присоединились остальные воинские части, в Финляндс[ком] полку27 и в Галерной гавани всю ночь была стрельба. В 180-м пехотном [полку] присоединение произошло б[олее] и[ли] менее спокойно. Полиция переоделась в штатское и стреляет по войскам из окон, после чего обычно добираются до полицейских и их убивают. По улицам разъезжают автомобили с красн[ыми] флагами и вооруженными людьми. Ходят патрули из солдат и рабочих. Хулиганства мало, хотя почти всё время и почти всюду идет стрельба; говорят, что стреляют полицейские и озорничают подростки. Я видел, как осаждали полицейский участок на Больш[ом] просп[екте] В.О.
1 марта. Есть попытки водворить порядок. Говорят, что государь арестован в Бологом. У Адмиралтейства идет пулеметная стрельба. Протопопов арестован. Англия и Франция признали Временное правительство. Назначены комиссары Исполнит[ельного] комитета. Опубликованы приказы члена Врем[енного] комитета Караулова, которыми преследуется цель водворить порядок. Приказ[ано] не отбирать оружия у офицеров. Арестованы: Штюрмер, Горемыкин, д-р Дубровин и друг[ие]. Вел[икий] к[нязь] Кирилл Владим[ирович] передал Гвард[ейский] экип[аж] Времен[ному] правительству. Офицерам приказано явиться в зал армии и флота и получить предписания".
Друзья! Такие дела, что у меня сегодня день рождения (весьма неожиданно). Я вообще не то, чтобы сильно отмечаю эту дату обычно, но я решил, что если вдруг вы давно хотели что-то мне сказать, то это как раз очень удобный момент.
Если все таки сказать, что-то хочется, то можно писать сюда: https://www.facebook.com/egor.sennikov
или сюда https://vk.com/egor.sennikov
Всем заранее спасибо!)
Если все таки сказать, что-то хочется, то можно писать сюда: https://www.facebook.com/egor.sennikov
или сюда https://vk.com/egor.sennikov
Всем заранее спасибо!)
ВКонтакте
Егор Сенников
Посмотрите его профиль ВКонтакте!
И немного о самозванцах
"В 1766 году в Черногории появился Стефан Малый. Его происхождение неизвестно. Сам Стефан постоянно менял версии своего происхождения, называя себя то крестьянином из Далмации, черногорцем, то «дезертиром из Лики». Говорил в другой раз, что родом из Австрии или Герцеговины. Патриарху Василию рассказывал, что родился в Требине, «месте, лежащем на Востоке», а русскому послу Ю. В. Долгорукову предоставил на выбор три версии — Раичевич из Далмации, турок из Боснии и, наконец, грек из Янины. Известно, что он говорил как на родном языке по-сербохорватски, и достаточно хорошо по-французски, по-итальянски, по-турецки, некоторые исследователи предполагают, что он понимал и русский язык.
Портретов самозванца не сохранилось, но в документах есть его словесное описание:
"Лицо продолговатое, маленький рот, толстый подбородок… блестящие глаза с изогнутыми дугой бровями. Длинные, по-турецки, волосы каштанового цвета… Среднего роста, худощав, белый цвет лица, бороды не носит, а только маленькие усики… На лице следы оспы… Его лицо белое и длинное, глаза маленькие, серые, запавшие, нос длинный и тонкий… Голос тонкий, похож на женский…"
Исследователи спорят над этимологией самого прозвища — «Стефан Малый». Обычно полагают, что идет оно от подписи самозванца, оставшейся на документах того времени: «Стефан, малый с малыми, добрый с добрыми, злой со злыми». Однако, существует альтернативная версия, что прозвище это не более, чем славянский перевод имени Стефано Пикколо, итальянца-знахаря.
Так или иначе, Стефан появился в январе 1766 года в сельской общине Маини близ Будвы на Адриатическом побережье и нанялся батраком в имение зажиточного крестьянина по имени Вук Маркович. Рассказывают, что чужак, называвший себя Стефаном, был искусным знахарем, лечил вытяжкой из змеиного яда и травами, причем — что неожиданно для этой профессии — брал деньги только после полного выздоровления пациента, а заодно вел с приходившими к нему людьми непривычные и потому удивительные беседы о необходимости прекратить вражду и объединить черногорцев против общего врага. Рассказывают, что весной того же года он сумел вылечить хозяина — Вука Марковича от тяжелой болезни и тот стал относиться к своему работнику с почтением и почти родственной привязанностью.
Считается, что первым «узнал» в нем русского царя капитан Марко Танович, находившийся в Петербурге на военной службе и в числе спутников митрополита Василия Петровича в 1753—1759 годах и видевший Петра. То же подтвердил архимандрит Феодосий Мркоевич и иеромонах Иосиф Вукичевич, также бывавшие в России вместе с митрополитом Василием.
Возможно, «узнаванию» способствовал сам Стефан, сохранились сведения, будто он передал проходившему мимо солдату письмо для венецианского генерального проведитора в г. Котор А.Реньера или самого венецианского дожа, уведомлявшее, что в Черногории надо готовиться к приему «свет-императора». Окончательно все сомнения отпали, когда в приморском монастыре Подмаине был найден портрет Петра.
Слухи о том, что Петр III не умер, как было официально заявлено, в Ропшинском дворце, а сумел бежать и скрывается в народе — ходили не только в России. Как бывало уже не раз, срабатывало «правило Эйдельмана»: император, убитый в начале правления, превращается в народной памяти в «доброго императора», который, конечно же, вернется в самый трудный момент, чтобы спасти свой народ от разорения и гибели.
Слухи о Стефане продолжали шириться и расти. Не прошло и месяца, как его признали царем — причем не только российским, но и черногорским все окрестные селения, с ним беседовали местные старшины, которых он поразил своим требованием дать отчет о том, что сталось с присланными Петром I золотыми медалями. Считается, что ему подчинился (по крайней мере внешне) сам правитель Черногории Владыка Савва.
"В 1766 году в Черногории появился Стефан Малый. Его происхождение неизвестно. Сам Стефан постоянно менял версии своего происхождения, называя себя то крестьянином из Далмации, черногорцем, то «дезертиром из Лики». Говорил в другой раз, что родом из Австрии или Герцеговины. Патриарху Василию рассказывал, что родился в Требине, «месте, лежащем на Востоке», а русскому послу Ю. В. Долгорукову предоставил на выбор три версии — Раичевич из Далмации, турок из Боснии и, наконец, грек из Янины. Известно, что он говорил как на родном языке по-сербохорватски, и достаточно хорошо по-французски, по-итальянски, по-турецки, некоторые исследователи предполагают, что он понимал и русский язык.
Портретов самозванца не сохранилось, но в документах есть его словесное описание:
"Лицо продолговатое, маленький рот, толстый подбородок… блестящие глаза с изогнутыми дугой бровями. Длинные, по-турецки, волосы каштанового цвета… Среднего роста, худощав, белый цвет лица, бороды не носит, а только маленькие усики… На лице следы оспы… Его лицо белое и длинное, глаза маленькие, серые, запавшие, нос длинный и тонкий… Голос тонкий, похож на женский…"
Исследователи спорят над этимологией самого прозвища — «Стефан Малый». Обычно полагают, что идет оно от подписи самозванца, оставшейся на документах того времени: «Стефан, малый с малыми, добрый с добрыми, злой со злыми». Однако, существует альтернативная версия, что прозвище это не более, чем славянский перевод имени Стефано Пикколо, итальянца-знахаря.
Так или иначе, Стефан появился в январе 1766 года в сельской общине Маини близ Будвы на Адриатическом побережье и нанялся батраком в имение зажиточного крестьянина по имени Вук Маркович. Рассказывают, что чужак, называвший себя Стефаном, был искусным знахарем, лечил вытяжкой из змеиного яда и травами, причем — что неожиданно для этой профессии — брал деньги только после полного выздоровления пациента, а заодно вел с приходившими к нему людьми непривычные и потому удивительные беседы о необходимости прекратить вражду и объединить черногорцев против общего врага. Рассказывают, что весной того же года он сумел вылечить хозяина — Вука Марковича от тяжелой болезни и тот стал относиться к своему работнику с почтением и почти родственной привязанностью.
Считается, что первым «узнал» в нем русского царя капитан Марко Танович, находившийся в Петербурге на военной службе и в числе спутников митрополита Василия Петровича в 1753—1759 годах и видевший Петра. То же подтвердил архимандрит Феодосий Мркоевич и иеромонах Иосиф Вукичевич, также бывавшие в России вместе с митрополитом Василием.
Возможно, «узнаванию» способствовал сам Стефан, сохранились сведения, будто он передал проходившему мимо солдату письмо для венецианского генерального проведитора в г. Котор А.Реньера или самого венецианского дожа, уведомлявшее, что в Черногории надо готовиться к приему «свет-императора». Окончательно все сомнения отпали, когда в приморском монастыре Подмаине был найден портрет Петра.
Слухи о том, что Петр III не умер, как было официально заявлено, в Ропшинском дворце, а сумел бежать и скрывается в народе — ходили не только в России. Как бывало уже не раз, срабатывало «правило Эйдельмана»: император, убитый в начале правления, превращается в народной памяти в «доброго императора», который, конечно же, вернется в самый трудный момент, чтобы спасти свой народ от разорения и гибели.
Слухи о Стефане продолжали шириться и расти. Не прошло и месяца, как его признали царем — причем не только российским, но и черногорским все окрестные селения, с ним беседовали местные старшины, которых он поразил своим требованием дать отчет о том, что сталось с присланными Петром I золотыми медалями. Считается, что ему подчинился (по крайней мере внешне) сам правитель Черногории Владыка Савва.
О графах-коммунистах и кинематографе
"Вторая половина 1950-х означала для Италии экономическую стабилизацию, ослабление классовой борьбы, формирование общества потребления. Теряли свою привлекательность еще недавно актуальные идеалы антифашизма, демократической революции, уходил в прошлое культивированный неореализмом миф о «маленьком человеке» из народа, изначально несущем в себе добро и высокоморальное начало. Этот миф подвергли испытанию на прочность крупнейшие итальянские кинорежиссеры — Феллини, Антониони, чуть позднее присоединившийся к ним Пазолини. Висконти стоял в стороне, хотя ему с самого начала было с неорелизмом не по пути.
Фильм «Земля дрожит» (1948) должен был стать первой частью кинотрилогии о послевонной Италии — стране, меньше века назад преодолевшей феодальную раздробленность, пережившей подъем и крах муссолиниевского фашизма, а теперь поднимающейся из нищеты, социального бесправия, из руин кровопролитной войны. В задуманном виде этой злободневной трилогии (о социальных протестах рыбаков, шахтеров и крестьян) не суждено было осуществиться, но появившиеся более десятка лет спустя фильмы «Рокко и его братья» (1960) и «Леопард» (1963) продолжили и расширили тему «Земля дрожит». Возникла «сицилийская трилогия» — большой итальянский триптих Висконти.
Режиссер, имевший за плечами опыт антифашистской борьбы и рисковавший жизнью, выбирает компартию — не столько по идеологическим, сколько по этическим мотивам. Его друг коммунист Антонелло Тромбадори говорил, что для графа Висконти это был нравственный выбор, своего рода епитимья, почти что религия, но без фанатизма. Это не противоречило его католическим корням и, по словам биографа Лоранса Скифано было как бы его светским вероисповеданием. Он знал, что и церковь, и компартия могут ошибаться и совершать ужасные вещи, но это не отменяло его веры и верности.
Да, идеологически и этически режиссер близок к неореализму, но эстетически отделен от него. Висконти не ищет свой материал в повседневном, хотя прекрасного материала вокруг предостаточно. Он открывает «другую» Италию — патриархальную, мифологическую, отделенную от континента не только морем, но веками исторической изоляции. Знаменитый французский критик и теоретик Андре Базен писал в 1948-м: «Фильму „Земля дрожит“ не хватает внутреннего огня… этому произведению очень далеко до захватывающей убедительности „Броненосца „Потемкин““, или „Конца Санкт-Петербурга“, или даже аналогичного сюжета у Пискатора. Фильм Висконти имеет чисто объективную пропагандистскую ценность, он наделен документальной силой, не поддержанной, однако, какой-либо эмоциональной выразительностью»".
"Вторая половина 1950-х означала для Италии экономическую стабилизацию, ослабление классовой борьбы, формирование общества потребления. Теряли свою привлекательность еще недавно актуальные идеалы антифашизма, демократической революции, уходил в прошлое культивированный неореализмом миф о «маленьком человеке» из народа, изначально несущем в себе добро и высокоморальное начало. Этот миф подвергли испытанию на прочность крупнейшие итальянские кинорежиссеры — Феллини, Антониони, чуть позднее присоединившийся к ним Пазолини. Висконти стоял в стороне, хотя ему с самого начала было с неорелизмом не по пути.
Фильм «Земля дрожит» (1948) должен был стать первой частью кинотрилогии о послевонной Италии — стране, меньше века назад преодолевшей феодальную раздробленность, пережившей подъем и крах муссолиниевского фашизма, а теперь поднимающейся из нищеты, социального бесправия, из руин кровопролитной войны. В задуманном виде этой злободневной трилогии (о социальных протестах рыбаков, шахтеров и крестьян) не суждено было осуществиться, но появившиеся более десятка лет спустя фильмы «Рокко и его братья» (1960) и «Леопард» (1963) продолжили и расширили тему «Земля дрожит». Возникла «сицилийская трилогия» — большой итальянский триптих Висконти.
Режиссер, имевший за плечами опыт антифашистской борьбы и рисковавший жизнью, выбирает компартию — не столько по идеологическим, сколько по этическим мотивам. Его друг коммунист Антонелло Тромбадори говорил, что для графа Висконти это был нравственный выбор, своего рода епитимья, почти что религия, но без фанатизма. Это не противоречило его католическим корням и, по словам биографа Лоранса Скифано было как бы его светским вероисповеданием. Он знал, что и церковь, и компартия могут ошибаться и совершать ужасные вещи, но это не отменяло его веры и верности.
Да, идеологически и этически режиссер близок к неореализму, но эстетически отделен от него. Висконти не ищет свой материал в повседневном, хотя прекрасного материала вокруг предостаточно. Он открывает «другую» Италию — патриархальную, мифологическую, отделенную от континента не только морем, но веками исторической изоляции. Знаменитый французский критик и теоретик Андре Базен писал в 1948-м: «Фильму „Земля дрожит“ не хватает внутреннего огня… этому произведению очень далеко до захватывающей убедительности „Броненосца „Потемкин““, или „Конца Санкт-Петербурга“, или даже аналогичного сюжета у Пискатора. Фильм Висконти имеет чисто объективную пропагандистскую ценность, он наделен документальной силой, не поддержанной, однако, какой-либо эмоциональной выразительностью»".
О том, как Набоков ездил в Тенишевское училище он рассказал сам - в своих мемуарах-автобиографии:
"Не помню, чтобы когда-либо погода помешала мне доехать до училища всего в несколько минут. Наш розовый гранитный особняк был № 47 по Большой Морской. За ним следовал дом Огинского (№ 45). Затем шли итальянское посольство (№ 43), немецкое посольство (№ 41) и обширная Мариинская площадь, после которой номера домов продолжали понижаться по направлению к Дворцовой Площади. Слева от Мариинской площади, между ней и великолепным, но приедающимся Исаакием, был сквер; там однажды нашли в листве невиннейшей липы ухо террориста, павшего при неряшливой до легкомыслия перепаковке смертоносного свертка в снятой им комнате недалеко от площади. Те же самые деревья (филигранный серебряный узор над горкой, с которой мы громко скатывались, ничком на плоских санках, в детстве) были свидетелями того, как конные жандармы, укрощавшие Первую Революцию, сбивали удалыми выстрелами, точно хлопая по воробьям, ребятишек, вскарабкавшихся на ветки.
Повернув на Невский, автомобиль минут пять ехал по нему, и как весело бывало без усилия обгонять самых быстрых и храпливых коней, — какого-нибудь закутанного в шинель гвардейца в легких санях, запряженных парой вореных под синей сеткой. Мы сворачивали влево по улице с прелестным названием Караванная, навсегда связанной у меня с магазином игрушек Пето и с цирком Чинизелли, из круглой кремовой стены которого выпрастывались каменные лошадиные головы. Наконец, за каналом, мы сворачивали на Моховую и там останавливались у ворот училища. Перепрыгнув через подворотню, я бежал по туннельному проходу и пересекал широкий двор к дверям школы."
Далеко не все одобряли такое поведение Набокова:
"Больше всего его раздражала необходимость следовать определенным правилам, и он этому отчаянно сопротивлялся. Он отказывался принять диктат эгалитаризма: почему он должен добираться до школы на «демократичном» трамвае, недавно появившемся в Петербурге, если отец каждое утро предоставлял ему машину? Один из учителей предложил ему...
"оставлять автомобиль в двух-трех кварталах от школы, избавив тем самым школьных товарищей от необходимости смотреть, как шофер «в ливрее» ломает передо мной шапку, то есть школа как бы позволяла мне таскать с собою за хвост дохлую крысу, но при условии, что я не стану совать ее людям под нос".
Позднее его сестры, наоборот, сами просили шофера останавливать машину позади здания школы, чтобы ее не увидели другие девочки. Следует правильно понимать набоковскую позицию. Она состояла не в демонстрации богатства, но в отказе игнорировать различия между людьми. В Германии его неприятно поразила встреча со своим бывшим одноклассником, для которого, казалось, воспоминания о проведенных вместе школьных годах сводились к одному-единственному факту: только у них двоих из всего класса были машины, «как будто это крепко и навсегда нас связывало!». Набоков противостоял всем попыткам школы возбудить в нем гражданский дух и отказывался участвовать в каких бы то ни было группировках, союзах, объединениях или обществах".
"Не помню, чтобы когда-либо погода помешала мне доехать до училища всего в несколько минут. Наш розовый гранитный особняк был № 47 по Большой Морской. За ним следовал дом Огинского (№ 45). Затем шли итальянское посольство (№ 43), немецкое посольство (№ 41) и обширная Мариинская площадь, после которой номера домов продолжали понижаться по направлению к Дворцовой Площади. Слева от Мариинской площади, между ней и великолепным, но приедающимся Исаакием, был сквер; там однажды нашли в листве невиннейшей липы ухо террориста, павшего при неряшливой до легкомыслия перепаковке смертоносного свертка в снятой им комнате недалеко от площади. Те же самые деревья (филигранный серебряный узор над горкой, с которой мы громко скатывались, ничком на плоских санках, в детстве) были свидетелями того, как конные жандармы, укрощавшие Первую Революцию, сбивали удалыми выстрелами, точно хлопая по воробьям, ребятишек, вскарабкавшихся на ветки.
Повернув на Невский, автомобиль минут пять ехал по нему, и как весело бывало без усилия обгонять самых быстрых и храпливых коней, — какого-нибудь закутанного в шинель гвардейца в легких санях, запряженных парой вореных под синей сеткой. Мы сворачивали влево по улице с прелестным названием Караванная, навсегда связанной у меня с магазином игрушек Пето и с цирком Чинизелли, из круглой кремовой стены которого выпрастывались каменные лошадиные головы. Наконец, за каналом, мы сворачивали на Моховую и там останавливались у ворот училища. Перепрыгнув через подворотню, я бежал по туннельному проходу и пересекал широкий двор к дверям школы."
Далеко не все одобряли такое поведение Набокова:
"Больше всего его раздражала необходимость следовать определенным правилам, и он этому отчаянно сопротивлялся. Он отказывался принять диктат эгалитаризма: почему он должен добираться до школы на «демократичном» трамвае, недавно появившемся в Петербурге, если отец каждое утро предоставлял ему машину? Один из учителей предложил ему...
"оставлять автомобиль в двух-трех кварталах от школы, избавив тем самым школьных товарищей от необходимости смотреть, как шофер «в ливрее» ломает передо мной шапку, то есть школа как бы позволяла мне таскать с собою за хвост дохлую крысу, но при условии, что я не стану совать ее людям под нос".
Позднее его сестры, наоборот, сами просили шофера останавливать машину позади здания школы, чтобы ее не увидели другие девочки. Следует правильно понимать набоковскую позицию. Она состояла не в демонстрации богатства, но в отказе игнорировать различия между людьми. В Германии его неприятно поразила встреча со своим бывшим одноклассником, для которого, казалось, воспоминания о проведенных вместе школьных годах сводились к одному-единственному факту: только у них двоих из всего класса были машины, «как будто это крепко и навсегда нас связывало!». Набоков противостоял всем попыткам школы возбудить в нем гражданский дух и отказывался участвовать в каких бы то ни было группировках, союзах, объединениях или обществах".
О пропаганде
Когда я учился классе в восьмом, я записался на школьный факультатив по истории кино. Там нам целый год, по два раза в неделю, показывали разные более-менее очевидные для подобного курса вещи: первые фильмы Люмьеров, комедии Мельеса, приключенческие фильмы Эдвина Портера, конечно же Гриффита, конечно же Ханжонкова, Протазанова и Гардина, естественно Чаплина с Бастером Китоном, немецкий экспрессионизм, Бунюэля, Дрейера, Эйзенштейна, Кулешова, Довженко, Пудовкина, Виго, Клузо и еще много кого - закончили, по-моему, на "Я - Кубе", что было бы логично. В общем такой довольно стандартный набор, как мне кажется, начинающего киномана.
Меня из всего того массива кино много что впечатлило, но ни что не шокировало и не врезалось в память сильнее, чем "Человек с киноаппаратом" (с музыкой Наймана, так что с другой теперь смотреть не хочется). Мне, 14-летнему тогда казалось, что это лучший режиссер на свете, я посмотрел вообще все, что смог найти и "Три песни о Ленине", и "Симфонию Донбасса", и "Колыбельную" с "Памяти Серго Орджоникидзе" (за ними пришлось ехать в какой-то магазинчик DVD на Жуковского). И я, в общем, пересматривал "Человека", а потом еще и "Киноглаз", конечно же, посмотрел.
"Человека" я пересматривал довольно часто, а вот "Киноглаз" пересматривал довольно редко, равно как и "Кинонеделю" с "Киноправдой". Только несколько позже я понял, что это я зря, потому что "Киноглаз" - отличный пример того, как быстро можно овладеть пропагандистским искусством.
В 1918 году Вертов снимает "Кинонеделю" - это такие сборники новостных репортажей, если хотите - видеоблог, без какого-то особого принципа в компоновке сюжетов - Ленин, сидящий в автомобиле с женой здесь чередуется со смотром войск, возвращением русских военнопленных, процессом над Дыбенко, Есениным, выглядывающим из-за плеча Луначарского на открытии памятника поэту Кольцову. Смотреть это, на самом деле, безумно интересно (и я всем очень рекомендую это сделать), но именно как иллюстрацию к нашему представлению о событиях 100-летней давности. Где еще увидишь запечатленные похороны венгерского коммуниста, погибшего где-то в Центральной России за власть Советов?
А вот "Киноправда", стартовавшая в 1922 году - это уже совсем другое. В первом же выпуске мы видим, что Вертов уже дозрел до гораздо более интересного и смыслового монтажа. Нам показывают как голодают дети Поволжья - ползают под поездами, собирают какие-то корешки, на станции Мелекес (теперь Димитровград) над ними роятся мухи, а они, опухшие от голода, собирают какие-то крошки. Очень тяжело это смотреть. А следующим же сюжетом идет такой: "К изъятию церковных ценностей". Там очень долго и подробно показывают, как изымают из церквей золотые образа, иконы и вообще ценности. Затем показывают как Александр Винокуров, руководитель Помгола, вместе с епископом Антонином (одним из лидеров обновленцев) идут рассказывать "трудящимся" о необходимости изъятия икон. Но жизнь идет, жизнь кипит - и вот нам показывают, как компания "Юнкерс" устраивает показательные полеты новых самолетов над Москвой в пользу голодающих. Ну и финальный аккорд - процесс над проклятыми левыми эсерами.
Здесь, конечно, тоже не все идеально, но заявленные темы отыграны блестяще. Голодающие дети - и священники, хранящие свои ценности: это почти идеальный образ, который врезается в память и логично укладывается в голове. Мне сам идейный посыл всего этого совсем не близок, но не могу не отрицать мастерства. И дальше оно только растет - обвинение левых эсеров показано блестяще, а уж пятилетие революции отмечено и вовсе блестяще.
Когда я учился классе в восьмом, я записался на школьный факультатив по истории кино. Там нам целый год, по два раза в неделю, показывали разные более-менее очевидные для подобного курса вещи: первые фильмы Люмьеров, комедии Мельеса, приключенческие фильмы Эдвина Портера, конечно же Гриффита, конечно же Ханжонкова, Протазанова и Гардина, естественно Чаплина с Бастером Китоном, немецкий экспрессионизм, Бунюэля, Дрейера, Эйзенштейна, Кулешова, Довженко, Пудовкина, Виго, Клузо и еще много кого - закончили, по-моему, на "Я - Кубе", что было бы логично. В общем такой довольно стандартный набор, как мне кажется, начинающего киномана.
Меня из всего того массива кино много что впечатлило, но ни что не шокировало и не врезалось в память сильнее, чем "Человек с киноаппаратом" (с музыкой Наймана, так что с другой теперь смотреть не хочется). Мне, 14-летнему тогда казалось, что это лучший режиссер на свете, я посмотрел вообще все, что смог найти и "Три песни о Ленине", и "Симфонию Донбасса", и "Колыбельную" с "Памяти Серго Орджоникидзе" (за ними пришлось ехать в какой-то магазинчик DVD на Жуковского). И я, в общем, пересматривал "Человека", а потом еще и "Киноглаз", конечно же, посмотрел.
"Человека" я пересматривал довольно часто, а вот "Киноглаз" пересматривал довольно редко, равно как и "Кинонеделю" с "Киноправдой". Только несколько позже я понял, что это я зря, потому что "Киноглаз" - отличный пример того, как быстро можно овладеть пропагандистским искусством.
В 1918 году Вертов снимает "Кинонеделю" - это такие сборники новостных репортажей, если хотите - видеоблог, без какого-то особого принципа в компоновке сюжетов - Ленин, сидящий в автомобиле с женой здесь чередуется со смотром войск, возвращением русских военнопленных, процессом над Дыбенко, Есениным, выглядывающим из-за плеча Луначарского на открытии памятника поэту Кольцову. Смотреть это, на самом деле, безумно интересно (и я всем очень рекомендую это сделать), но именно как иллюстрацию к нашему представлению о событиях 100-летней давности. Где еще увидишь запечатленные похороны венгерского коммуниста, погибшего где-то в Центральной России за власть Советов?
А вот "Киноправда", стартовавшая в 1922 году - это уже совсем другое. В первом же выпуске мы видим, что Вертов уже дозрел до гораздо более интересного и смыслового монтажа. Нам показывают как голодают дети Поволжья - ползают под поездами, собирают какие-то корешки, на станции Мелекес (теперь Димитровград) над ними роятся мухи, а они, опухшие от голода, собирают какие-то крошки. Очень тяжело это смотреть. А следующим же сюжетом идет такой: "К изъятию церковных ценностей". Там очень долго и подробно показывают, как изымают из церквей золотые образа, иконы и вообще ценности. Затем показывают как Александр Винокуров, руководитель Помгола, вместе с епископом Антонином (одним из лидеров обновленцев) идут рассказывать "трудящимся" о необходимости изъятия икон. Но жизнь идет, жизнь кипит - и вот нам показывают, как компания "Юнкерс" устраивает показательные полеты новых самолетов над Москвой в пользу голодающих. Ну и финальный аккорд - процесс над проклятыми левыми эсерами.
Здесь, конечно, тоже не все идеально, но заявленные темы отыграны блестяще. Голодающие дети - и священники, хранящие свои ценности: это почти идеальный образ, который врезается в память и логично укладывается в голове. Мне сам идейный посыл всего этого совсем не близок, но не могу не отрицать мастерства. И дальше оно только растет - обвинение левых эсеров показано блестяще, а уж пятилетие революции отмечено и вовсе блестяще.
О дореволюционном политическом терроре и отношении к нему общества:
"К моменту первого покушения «Народной воли» на императора Александра II в обществе сохранялась инерция сочувствия или снис-ождения если не к целям революционного движения, то к личностям «государственных преступников», фигурировавших в процессах «Ста девяноста трех» и Веры Засулич. Эти процессы стали основой пред- ставлений о революционерах как о «жертвах» системы, которые не смогли поколебать даже воспоследовавшие убийства и покушения на убийства должностных лиц в Харькове, Киеве и Петербурге.
Взрыв 19 ноября 1879 года, как справедливо отметил в воспоминаниях, изданных в 1905 году, в разгар первой русской революции, банкир, председатель Московского биржевого комитета Н.А. Найденов, продемонстрировал обществу «отсутствие всякой гарантии против действий революционной партии». 27 ноября И.Д. Делянов, тогда директор Императорской публичной библиотеки, сбивчиво писал своему помощнику А.Ф. Бычкову: «Только что совершилось у нас, не могу и говорить, даже подумать страшно!»
Переломным моментом в восприятии террора следует считать взрыв в Зимнем дворце 5 февраля 1880 года. «Невинно пролитая кровь мучеников», вышедших невредимыми из кровопролитных боев в Болгарии и погибших от «своих», поколебала симпатии к террористам у тех, кто их испытывал. Это отмечали в воспоминаниях и те, кто относился к революционерам отрицательно, и те, кто сочувствовал им. С.Ф. Платонов, в тот момент студент Петербургского университета, писал матери 7 февраля: «Ужасные вещи, гнусные и грустные факты. [...] Неужели угрызений совести у наших революционеров и здесь не проснулось? Какая подлость!»
Сопереживание пострадавшим солда- там и семьям убитых вместе с возмущением террористическим актом захватило самые различные круги общества. Князь Н.Б. Юсупов, желая оказать помощь «семействам доблестных воинов, страдальчески погибших на страже нашего Обожаемого Императора», пожертвовал в их пользу 1000 рублей. Сбор денег шел не только по тысячам, но и по копейкам. К августу 1880 года общая сумма пожертвований составила 88 325 рублей 61,5 копейки.
На дальнейшее изменение отношения к деятелям революционного подполья в период «диктатуры сердца», как мне кажется, повлияли действия самой власти. Принятое М.Т. Лорис-Меликовым решение о пересмотре дел административноссыльных и возвращении их на родину актуализировало образ революционера-«заблудшего юноши», слишком жестоко наказанного за то, что он «случайно» сбился с пути.
Цареубийство 1 марта 1881 года еще раз изменило общее от- ношение к террористам. С одной стороны, оно «сильно подняло настроение»30 среди радикалов, с другой — оттолкнуло от террори- стов умеренные круги, раньше проявлявшие к ним симпатию. А.Н. Бе- нуа описывал общее настроение как «ужас перед совершившимся и абсолютное осуждение преступников-террористов, тогда как до того "нигилисты" были "почти в моде"».
Ситуацию марта 1881 года во многом можно сравнить с ситуацией накануне 19 февраля 1880 года. Случайные жертвы при взрывах на Екатерининском канале и в осо- бенности возможность еще больших жертв, если бы сработала мина на Малой Садовой, вновь напомнили: пострадать может любой. Снова, как в феврале 1880 года, Петербург, а с ним вся Россия жили слуха- ми, обещавшими новые катастрофы, убийства, крестьянские восста- ния и революцию. Важнейшими событиями после цареубийства 1 марта 1881 года, также оказавшими значительное влияние на отношение общества к террористам, стали судебный процесс над цареубийцами и смертная казнь на Семеновском плацу 3 апреля 1881 года.
Судебный процесс вызвал огромное любопытство, газеты с отчетами выходили дополнительными тиражами, но их все равно было трудно достать. Впервые перед публикой предстали действительные исполнители террористических актов. Пожалуй, среди всех подсудимых Н.И. Ры- саков более всего подходил под понятие «заблудшего юноши». Государственный секретарь Е.А. Перетц записал в дневнике свое впечатление: «...слепое орудие. Это несчастный юноша, имевший прекрасные задатки, сбитый совершенно с толку и с прямого пути социалистами».
"К моменту первого покушения «Народной воли» на императора Александра II в обществе сохранялась инерция сочувствия или снис-ождения если не к целям революционного движения, то к личностям «государственных преступников», фигурировавших в процессах «Ста девяноста трех» и Веры Засулич. Эти процессы стали основой пред- ставлений о революционерах как о «жертвах» системы, которые не смогли поколебать даже воспоследовавшие убийства и покушения на убийства должностных лиц в Харькове, Киеве и Петербурге.
Взрыв 19 ноября 1879 года, как справедливо отметил в воспоминаниях, изданных в 1905 году, в разгар первой русской революции, банкир, председатель Московского биржевого комитета Н.А. Найденов, продемонстрировал обществу «отсутствие всякой гарантии против действий революционной партии». 27 ноября И.Д. Делянов, тогда директор Императорской публичной библиотеки, сбивчиво писал своему помощнику А.Ф. Бычкову: «Только что совершилось у нас, не могу и говорить, даже подумать страшно!»
Переломным моментом в восприятии террора следует считать взрыв в Зимнем дворце 5 февраля 1880 года. «Невинно пролитая кровь мучеников», вышедших невредимыми из кровопролитных боев в Болгарии и погибших от «своих», поколебала симпатии к террористам у тех, кто их испытывал. Это отмечали в воспоминаниях и те, кто относился к революционерам отрицательно, и те, кто сочувствовал им. С.Ф. Платонов, в тот момент студент Петербургского университета, писал матери 7 февраля: «Ужасные вещи, гнусные и грустные факты. [...] Неужели угрызений совести у наших революционеров и здесь не проснулось? Какая подлость!»
Сопереживание пострадавшим солда- там и семьям убитых вместе с возмущением террористическим актом захватило самые различные круги общества. Князь Н.Б. Юсупов, желая оказать помощь «семействам доблестных воинов, страдальчески погибших на страже нашего Обожаемого Императора», пожертвовал в их пользу 1000 рублей. Сбор денег шел не только по тысячам, но и по копейкам. К августу 1880 года общая сумма пожертвований составила 88 325 рублей 61,5 копейки.
На дальнейшее изменение отношения к деятелям революционного подполья в период «диктатуры сердца», как мне кажется, повлияли действия самой власти. Принятое М.Т. Лорис-Меликовым решение о пересмотре дел административноссыльных и возвращении их на родину актуализировало образ революционера-«заблудшего юноши», слишком жестоко наказанного за то, что он «случайно» сбился с пути.
Цареубийство 1 марта 1881 года еще раз изменило общее от- ношение к террористам. С одной стороны, оно «сильно подняло настроение»30 среди радикалов, с другой — оттолкнуло от террори- стов умеренные круги, раньше проявлявшие к ним симпатию. А.Н. Бе- нуа описывал общее настроение как «ужас перед совершившимся и абсолютное осуждение преступников-террористов, тогда как до того "нигилисты" были "почти в моде"».
Ситуацию марта 1881 года во многом можно сравнить с ситуацией накануне 19 февраля 1880 года. Случайные жертвы при взрывах на Екатерининском канале и в осо- бенности возможность еще больших жертв, если бы сработала мина на Малой Садовой, вновь напомнили: пострадать может любой. Снова, как в феврале 1880 года, Петербург, а с ним вся Россия жили слуха- ми, обещавшими новые катастрофы, убийства, крестьянские восста- ния и революцию. Важнейшими событиями после цареубийства 1 марта 1881 года, также оказавшими значительное влияние на отношение общества к террористам, стали судебный процесс над цареубийцами и смертная казнь на Семеновском плацу 3 апреля 1881 года.
Судебный процесс вызвал огромное любопытство, газеты с отчетами выходили дополнительными тиражами, но их все равно было трудно достать. Впервые перед публикой предстали действительные исполнители террористических актов. Пожалуй, среди всех подсудимых Н.И. Ры- саков более всего подходил под понятие «заблудшего юноши». Государственный секретарь Е.А. Перетц записал в дневнике свое впечатление: «...слепое орудие. Это несчастный юноша, имевший прекрасные задатки, сбитый совершенно с толку и с прямого пути социалистами».