Forwarded from Город и Сны
Душевой павильон на проспекте Пролетарской Победы
(это Большой пр. В.О. и угол 9-й линии).
Это не баня, но он соединен с ней. В павильон можно было зайти и принять душ гуляющим в жаркий день (или не имеющий дома ванной иле в баню не попавший).
В путеводителе по Ленинграду 1937 года говорится: "На улицах и в парках Ленинграда появились душевые павильоны, куда в летние душные дни каждый может зайти и в течение нескольких минут, приняв душ, освежиться".
Этот душевой павильон был построен в 1934 г. Имел 45 душевых точек, в общем зале и кабинках (27 мужских и 18 женских). Средняя посещаемость около 15 тыс. человек в месяц. Жизнь становилась все лучше. в том числе росла забота о санитарии, причем не личного пользования, а общественного, что укладывалось, с одной стороны, в коммунистические представления об идеальных городах будущего - фабриках-кухнях. домах-фабриках и т.д., и в то, что личной ванной не было во многих квартирах, особенно после того, как квартиры стали коммунальными.
В том же путеводителе еще про банно-санитарный Ленинград: "6 миллионов рублей вложено в прошлом году в банно-прачешное хозяйство Ленинграда. В последние годы выстроены механизированные банно-прачешные комбинаты. Новые бани — Ушаковские, Лесновские, Петроградские, Василеостровские, Володарские оборудованы душевыми и ванными кабинами и являются лучшими банями города. Впервые в Ленинграде построены бани (на Петроградской стороне), в которых посетитель, помывшись, получает тут же выстиранное белье. В этих банях созданы комнаты отдыха, где посетитель может отдохнуть, прочесть газету, выпить стакан чая. В большинстве бань устроены специальные отделения матери и ребенка. Улучшенное банное хозяйство и возросший уровень материального благосостояния населения резко подняли посещаемость бань. В 1931 г. ленинградские бани посетило 35 млн. человек, в 1934 г. бани посетило уже 45.700 тыс. человек. В каждом районе организованы ателье бытового обслуживания. В этих ателье, пока посетитель сидит в зале ожидания, облачившись в халат и туфли и читая газету или журнал, его обувь чинится, одежда разглаживается, штопается, приводится в порядок."
В раздевалке, в отличии от бань, не было шкафчиков. Разделся, положил одежду на свободное место на диванчике - и в душ.
Был еще один душевой павильон у бань на 1-ой Красноармейской. В 3-ей пятилетке планировалось широко развивать строительство душевых павильонов, но идея не прижилась.
(это Большой пр. В.О. и угол 9-й линии).
Это не баня, но он соединен с ней. В павильон можно было зайти и принять душ гуляющим в жаркий день (или не имеющий дома ванной иле в баню не попавший).
В путеводителе по Ленинграду 1937 года говорится: "На улицах и в парках Ленинграда появились душевые павильоны, куда в летние душные дни каждый может зайти и в течение нескольких минут, приняв душ, освежиться".
Этот душевой павильон был построен в 1934 г. Имел 45 душевых точек, в общем зале и кабинках (27 мужских и 18 женских). Средняя посещаемость около 15 тыс. человек в месяц. Жизнь становилась все лучше. в том числе росла забота о санитарии, причем не личного пользования, а общественного, что укладывалось, с одной стороны, в коммунистические представления об идеальных городах будущего - фабриках-кухнях. домах-фабриках и т.д., и в то, что личной ванной не было во многих квартирах, особенно после того, как квартиры стали коммунальными.
В том же путеводителе еще про банно-санитарный Ленинград: "6 миллионов рублей вложено в прошлом году в банно-прачешное хозяйство Ленинграда. В последние годы выстроены механизированные банно-прачешные комбинаты. Новые бани — Ушаковские, Лесновские, Петроградские, Василеостровские, Володарские оборудованы душевыми и ванными кабинами и являются лучшими банями города. Впервые в Ленинграде построены бани (на Петроградской стороне), в которых посетитель, помывшись, получает тут же выстиранное белье. В этих банях созданы комнаты отдыха, где посетитель может отдохнуть, прочесть газету, выпить стакан чая. В большинстве бань устроены специальные отделения матери и ребенка. Улучшенное банное хозяйство и возросший уровень материального благосостояния населения резко подняли посещаемость бань. В 1931 г. ленинградские бани посетило 35 млн. человек, в 1934 г. бани посетило уже 45.700 тыс. человек. В каждом районе организованы ателье бытового обслуживания. В этих ателье, пока посетитель сидит в зале ожидания, облачившись в халат и туфли и читая газету или журнал, его обувь чинится, одежда разглаживается, штопается, приводится в порядок."
В раздевалке, в отличии от бань, не было шкафчиков. Разделся, положил одежду на свободное место на диванчике - и в душ.
Был еще один душевой павильон у бань на 1-ой Красноармейской. В 3-ей пятилетке планировалось широко развивать строительство душевых павильонов, но идея не прижилась.
Про умалишенных и про то, что ничего не меняется
"В 1704 г. в Сен-Лазар помещен некий аббат Баржеде; ему семьдесят лет, и изоляции он подвергнут “для получения того же ухода, что и остальные умалишенные”; “главным его занятием было ссужать деньги в рост и наживаться на самом отвратительном, самом позорном для его священнического сана и для всей церкви ростовщичестве. До сих пор не удалось убедить его покаяться в своих злоупотреблениях и привести его к мысли, что ростовщичество — грех. Он почитает скупость за достоинство”1. Оказалось, что в нем невозможно “обнаружить какое-либо чувство милосердия”. Баржеде — умалишенный; но умалишенный иного типа, нежели персонажи, находящиеся на борту “Корабля дураков” и увлекаемые живой силой безумия-Глупости.
Баржеде умалишенный не потому, что лишился рассудка, а потому, что он, служитель церкви, дает деньги в рост, не проявляет никаких признаков милосердия и не испытывает угрызений совести, — т. е. потому, что он выпал из установленного для него морального порядка. В таком рассуждении обнаруживается не неспособность окончательно признать человека больным и тем более не тенденция осуждать безумие с нравственной точки зрения, — но тот весьма важный для понимания классической эпохи факт, что восприятие безумия возможно для нее лишь в этических формах.
Во время войны за испанское наследство в Бастилию посадили некоего графа д'Альбютера, которого в действительности звали Дуслен. Он объявил себя наследником Кастильской короны, “однако, сколь бы ни было непомерно безумие этого человека, ловкость его и злонравие заходят еще дальше; он клятвенно уверяет, что всякую неделю является ему Пресвятая Дева и что нередко беседует он с Богом с глазу на глаз... Полагаю, что узника сего должно заключить в госпиталь пожизненно как опаснейшего из сумасшедших, либо же забыть о нем и оставить в Бастилии как первостатейного негодяя; думаю даже, что второе надежнее, а следственно, и правильнее”
В 1710 г. в Шарантоне оказался юноша двадцати пяти лет, называвший себя доном Педро де Хесус и утверждавший, будто он сын короля Марокко. До тех пор его считали просто безумным. Но вскоре его стали подозревать в том, что он, вероятнее всего, разыгрывает из себя безумца; не провел он в Шарантоне и месяца, как “стало ясно, что он в здравом уме; он согласен, что не является сыном короля Марокко, однако настаивает, что отец его — губернатор провинции, и не может решительно отказаться от всех своих химер”. В конце концов мнимого безумца отправляют в Венсен; пять летспустя химер, судя по всему, становится больше, чем лжи; но умереть ему суждено в Венсенской тюрьме, среди ее узников: “Рассудок его сильно расстроен; речь бессвязна; и нередко случаются с ним припадки буйства, из которых последний едва не стоил жизни одному из его товарищей; так что все говорит в пользу того, что выпускать его на свободу нельзя”"
"В 1704 г. в Сен-Лазар помещен некий аббат Баржеде; ему семьдесят лет, и изоляции он подвергнут “для получения того же ухода, что и остальные умалишенные”; “главным его занятием было ссужать деньги в рост и наживаться на самом отвратительном, самом позорном для его священнического сана и для всей церкви ростовщичестве. До сих пор не удалось убедить его покаяться в своих злоупотреблениях и привести его к мысли, что ростовщичество — грех. Он почитает скупость за достоинство”1. Оказалось, что в нем невозможно “обнаружить какое-либо чувство милосердия”. Баржеде — умалишенный; но умалишенный иного типа, нежели персонажи, находящиеся на борту “Корабля дураков” и увлекаемые живой силой безумия-Глупости.
Баржеде умалишенный не потому, что лишился рассудка, а потому, что он, служитель церкви, дает деньги в рост, не проявляет никаких признаков милосердия и не испытывает угрызений совести, — т. е. потому, что он выпал из установленного для него морального порядка. В таком рассуждении обнаруживается не неспособность окончательно признать человека больным и тем более не тенденция осуждать безумие с нравственной точки зрения, — но тот весьма важный для понимания классической эпохи факт, что восприятие безумия возможно для нее лишь в этических формах.
Во время войны за испанское наследство в Бастилию посадили некоего графа д'Альбютера, которого в действительности звали Дуслен. Он объявил себя наследником Кастильской короны, “однако, сколь бы ни было непомерно безумие этого человека, ловкость его и злонравие заходят еще дальше; он клятвенно уверяет, что всякую неделю является ему Пресвятая Дева и что нередко беседует он с Богом с глазу на глаз... Полагаю, что узника сего должно заключить в госпиталь пожизненно как опаснейшего из сумасшедших, либо же забыть о нем и оставить в Бастилии как первостатейного негодяя; думаю даже, что второе надежнее, а следственно, и правильнее”
В 1710 г. в Шарантоне оказался юноша двадцати пяти лет, называвший себя доном Педро де Хесус и утверждавший, будто он сын короля Марокко. До тех пор его считали просто безумным. Но вскоре его стали подозревать в том, что он, вероятнее всего, разыгрывает из себя безумца; не провел он в Шарантоне и месяца, как “стало ясно, что он в здравом уме; он согласен, что не является сыном короля Марокко, однако настаивает, что отец его — губернатор провинции, и не может решительно отказаться от всех своих химер”. В конце концов мнимого безумца отправляют в Венсен; пять летспустя химер, судя по всему, становится больше, чем лжи; но умереть ему суждено в Венсенской тюрьме, среди ее узников: “Рассудок его сильно расстроен; речь бессвязна; и нередко случаются с ним припадки буйства, из которых последний едва не стоил жизни одному из его товарищей; так что все говорит в пользу того, что выпускать его на свободу нельзя”"
Про русскую политику, Ленина, слухи и подозрения в шпионстве
"Так, весной молодой матрос на собрании задал вопрос оратору, «старому большевику»: «Правда это, что товарищ Ленин “шпион”?» И, похоже, такой вопрос не показался тогда странным ни автору воспоминаний (в будущем – работнику комендатуры Кремля), ни другим молодым партийцам: «После колебаний я вступил в партию большевиков. Колебания были немалые: как вступить в такую партию, в которой главарь “шпион”?»
Некоторые войсковые части принимали резолюции, требующие осуждения Ленина, его ареста, высылки из России. Особенно опасными для большевиков были настроения солдат столичного гарнизона. Так, представители запасных батальонов 1-й гвардейской пехотной дивизии в своей резолюции от 12 апреля специально подчеркивали: «Единомышленников с г[осподином] Лениным среди нас нет, и его призывы мы считаем позорной изменой родине. Чем больше веры его словам, тем больше крови на фронте». А 14 апреля офицеры и солдаты Петроградского интендантского вещевого склада, принадлежащие к разным фракциям, «выразили резолюцию протеста учению Ленина».
Резолюция кончалась призывами: «Да здравствует революция», «Да здравствует Интернационал», «Долой ленинизм» – и была подписана председателем солдатского комитета склада П. Лазимиром, который примкнул впоследствии к левым эсерам, а осенью стал председателем Военно-революционного комитета Петроградского Совета. Можно предположить, что взгляды Лазимира на Ленина и на «ленинизм» к этому времени существенно изменились. Общее же собрание солдат и офицеров 3-й роты 1-го пулеметного полка 18 апреля постановило: «Мы не протянем руку Вильгельму с его кликой – как раз к этому зовет нас товарищ Ленин и последователи». Итак, даже в войсковой части, известной своим радикализмом, антиленинские взгляды получили некоторое распространение.
В провинции ленинофобия могла принимать своеобразные формы. В Крыму в конце апреля распространялись панические слухи о прибытии Ленина на полуостров. Обыватели встречали поезда, чтобы посмотреть на столичную политическую знаменитость, а местные Советы принимали резолюции, воспрещающие въезд лидера большевиков в Крым. Собрание делегатов флота и крепости Севастополь «после страстных прений» постановило принять меры к недопущению Ленина в порты Черного моря. На железнодорожных станциях караулы проверяли документы, производились обыски в гостиницах. Крымский почин был подхвачен и в других местах. Например, военнослужащие подразделений, дислоцированных в Минске, ходатайствовали «о недопущении проживания Ленина в крупных войсковых районах, в особенности в действующей армии», и протестовали «против приезда Ленина и его компании в Минск»"
"Так, весной молодой матрос на собрании задал вопрос оратору, «старому большевику»: «Правда это, что товарищ Ленин “шпион”?» И, похоже, такой вопрос не показался тогда странным ни автору воспоминаний (в будущем – работнику комендатуры Кремля), ни другим молодым партийцам: «После колебаний я вступил в партию большевиков. Колебания были немалые: как вступить в такую партию, в которой главарь “шпион”?»
Некоторые войсковые части принимали резолюции, требующие осуждения Ленина, его ареста, высылки из России. Особенно опасными для большевиков были настроения солдат столичного гарнизона. Так, представители запасных батальонов 1-й гвардейской пехотной дивизии в своей резолюции от 12 апреля специально подчеркивали: «Единомышленников с г[осподином] Лениным среди нас нет, и его призывы мы считаем позорной изменой родине. Чем больше веры его словам, тем больше крови на фронте». А 14 апреля офицеры и солдаты Петроградского интендантского вещевого склада, принадлежащие к разным фракциям, «выразили резолюцию протеста учению Ленина».
Резолюция кончалась призывами: «Да здравствует революция», «Да здравствует Интернационал», «Долой ленинизм» – и была подписана председателем солдатского комитета склада П. Лазимиром, который примкнул впоследствии к левым эсерам, а осенью стал председателем Военно-революционного комитета Петроградского Совета. Можно предположить, что взгляды Лазимира на Ленина и на «ленинизм» к этому времени существенно изменились. Общее же собрание солдат и офицеров 3-й роты 1-го пулеметного полка 18 апреля постановило: «Мы не протянем руку Вильгельму с его кликой – как раз к этому зовет нас товарищ Ленин и последователи». Итак, даже в войсковой части, известной своим радикализмом, антиленинские взгляды получили некоторое распространение.
В провинции ленинофобия могла принимать своеобразные формы. В Крыму в конце апреля распространялись панические слухи о прибытии Ленина на полуостров. Обыватели встречали поезда, чтобы посмотреть на столичную политическую знаменитость, а местные Советы принимали резолюции, воспрещающие въезд лидера большевиков в Крым. Собрание делегатов флота и крепости Севастополь «после страстных прений» постановило принять меры к недопущению Ленина в порты Черного моря. На железнодорожных станциях караулы проверяли документы, производились обыски в гостиницах. Крымский почин был подхвачен и в других местах. Например, военнослужащие подразделений, дислоцированных в Минске, ходатайствовали «о недопущении проживания Ленина в крупных войсковых районах, в особенности в действующей армии», и протестовали «против приезда Ленина и его компании в Минск»"
Борис Колоницкий в Фейсбуке выкладывает прекрасное - "Общественный суд над проституткой заразившей красноармейца сифилисом". И ведь билеты покупали!
https://www.facebook.com/permalink.php?story_fbid=344511519367541&id=100014260865625&pnref=story
https://www.facebook.com/permalink.php?story_fbid=344511519367541&id=100014260865625&pnref=story
Facebook
Борис Колоницкий
Как занимала людей тема. И ведь билеты покупали.
С чего начать утро понедельника? С моего текста на "Меле" об истории школьных выпускных экзаменов в России:
"Экзамен по российской словесности длился пять часов: за это время нужно было написать полноценное сочинение (сейчас бы сказали «эссе»), посвящённое заданной теме. Кстати, темы варьировались в зависимости от региона страны: так, в Казанской губернии могли спрашивать о значении Волги в истории России, а в Петербурге — об отличительных чертах творчества Жуковского и Пушкина. Формулировки тем могли содержать русские поговорки или ставить вопросы исторического или этического характера.
Экзамен по математике тоже длился пять часов, в нём было четыре задачи: уровень их сложности варьировался от подготовки учеников в конкретном регионе. Вот пример задачи по алгебре, которую должны были решить гимназисты-выпускники в Петербургском образовательном округе:
«Разность двух дробей равна сумме 10 членов арифметической прогрессии, в которой 1-й член равен ⅟200, 10-й член равен 0,015, а знаменатели этих дробей равны корням уравнения x2 — 7x + 10 = 0. Найти эти дроби».
На экзаменах по древним языкам нужно было переводить тексты, знать грамматику и синтаксис, понимать «философские сочинения Цицерона, сочинений „Метаморфоз“ Овидия, „Энеиды“ Вергилия, од, сатир или посланий Горация»."
https://mel.fm/istoriya_obrazovaniya/5130678-exam_history
"Экзамен по российской словесности длился пять часов: за это время нужно было написать полноценное сочинение (сейчас бы сказали «эссе»), посвящённое заданной теме. Кстати, темы варьировались в зависимости от региона страны: так, в Казанской губернии могли спрашивать о значении Волги в истории России, а в Петербурге — об отличительных чертах творчества Жуковского и Пушкина. Формулировки тем могли содержать русские поговорки или ставить вопросы исторического или этического характера.
Экзамен по математике тоже длился пять часов, в нём было четыре задачи: уровень их сложности варьировался от подготовки учеников в конкретном регионе. Вот пример задачи по алгебре, которую должны были решить гимназисты-выпускники в Петербургском образовательном округе:
«Разность двух дробей равна сумме 10 членов арифметической прогрессии, в которой 1-й член равен ⅟200, 10-й член равен 0,015, а знаменатели этих дробей равны корням уравнения x2 — 7x + 10 = 0. Найти эти дроби».
На экзаменах по древним языкам нужно было переводить тексты, знать грамматику и синтаксис, понимать «философские сочинения Цицерона, сочинений „Метаморфоз“ Овидия, „Энеиды“ Вергилия, од, сатир или посланий Горация»."
https://mel.fm/istoriya_obrazovaniya/5130678-exam_history
Мел
История выпускных экзаменов: что сдавали вместо ЕГЭ в XIX–XX веках и как поступали в вузы
Да, ЕГЭ сдавали не всегда, даже если современным школьникам в это сложно поверить. А 200 лет выпускных экзаменов вообще не было. И поступали в университеты все — без всякого конкурса.
Про одежду в послевоенные времена
"Приобрести готовую одежду в магазине в середине 1950-х годов было очень непросто. В Ленинграде, например, лишь к 1950 году удалось сшить столько же пальто, костюмов и платьев, сколько их шили до войны. И это было ничтожно мало. Кроме того, для хорошего промышленного шитья необходимо было полностью поменять технологическое оснащение швейных фабрик. Выпускать достаточно сложные по фасону изделия поточным методом на плохом оборудовании было просто невозможно. В середине 1950-х годов на фабриках шили не только мало, но и в основном примитивно. Газета «Ленинградская правда» писала в мае 1959 года: «Никто не хочет покупать дамское пальто „кимоно“ из драпа „велюр“, произведенное на фабрике „Большевичка“». Ровно через год в той же газете можно было прочитать такие строки: «В 94 магазинах [Ленинграда], торгующих швейными изделиями, много пальто, костюмов и платьев. Но охотников до них не так уж много. Пугает главным образом расцветка. Преобладают совсем невесенние, темные цвета. Нет в продаже модных, хорошо сшитых мужских и женских костюмов, демисезонных пальто из высококачественных тканей».
Местные власти вынуждены были вмешиваться в этот процесс, принимая на своем уровне специальные постановления, например такие: «О мерах по расширению ассортимента, улучшению качества швейных изделий» (ЦГА СПб 2071, 8а: 85). В документах такого рода даже в начале 1960-х годов можно было найти прямые указания на необходимость разрабатывать «модели одежды на три типа сложения» (там же). Создавалось впечатление, что без таких нормативных указаний работники швейной промышленности не догадывались о существовании людей атлетического, нормостенического и гиперстенического типа. Швейная промышленность в условиях плановой экономики явно не справлялась со снабжением населения модной одеждой. В то же время тканей в СССР уже в середине 1950-х годов выпускали немало.
Власти, не надеясь на быструю перестройку работы промышленности, попытались решить проблему женской одежды с помощью расширения сети государственных пошивочных ателье. Конечно, они не были порождением хрущевских реформ. В конце 1930-х годов в стране действовала сеть элитарных, практически закрытых ателье. Но о широкой доступности услуг индивидуального пошива речи не шло. Так, даже в 1954 году в Ленинграде действовало всего 24 таких предприятия, тогда как в 1941 году – 46. Не отвечало запросам населения и качество выполнения заказов в ателье индпошива.
В 1954 году Плановая комиссия Ленгорисполкома, обследовав трест «Ленинградодежда», выяснила следующее: «В связи с изменениями силуэта увеличились модели „Реглан“, „Кимоно“, солнцеобразный клеш и при их выполнении оказалось, что не все закройщики достаточно подготовлены». Не спасло и введение так называемого бригадного метода пошива индивидуальных вещей, когда один человек пришивал только карманы, другой рукава, а третий отвечал за заделку швов. Автоматически перенесенный из поточного фабричного производства, этот метод оказался неприменимым к вещам, предназначенным для конкретных людей. Одно платье шили в среднем 8–12 человек. В результате резко выросло количество переделок (ЦГА СПб 2076, 7: 24, 26).
Плановая комиссия Ленгорисполкома зафиксировала до боли знакомые всем советским людям явления, которые были постоянным объектом острот сатириков. Это ограниченное число заказов – ателье принимало 4–5 вещей в день, введение записи на пошив одежды, безумно длинные сроки изготовления вещей – минимум 2 месяца, взятки закройщиков. Положение менялось очень медленно.
"Приобрести готовую одежду в магазине в середине 1950-х годов было очень непросто. В Ленинграде, например, лишь к 1950 году удалось сшить столько же пальто, костюмов и платьев, сколько их шили до войны. И это было ничтожно мало. Кроме того, для хорошего промышленного шитья необходимо было полностью поменять технологическое оснащение швейных фабрик. Выпускать достаточно сложные по фасону изделия поточным методом на плохом оборудовании было просто невозможно. В середине 1950-х годов на фабриках шили не только мало, но и в основном примитивно. Газета «Ленинградская правда» писала в мае 1959 года: «Никто не хочет покупать дамское пальто „кимоно“ из драпа „велюр“, произведенное на фабрике „Большевичка“». Ровно через год в той же газете можно было прочитать такие строки: «В 94 магазинах [Ленинграда], торгующих швейными изделиями, много пальто, костюмов и платьев. Но охотников до них не так уж много. Пугает главным образом расцветка. Преобладают совсем невесенние, темные цвета. Нет в продаже модных, хорошо сшитых мужских и женских костюмов, демисезонных пальто из высококачественных тканей».
Местные власти вынуждены были вмешиваться в этот процесс, принимая на своем уровне специальные постановления, например такие: «О мерах по расширению ассортимента, улучшению качества швейных изделий» (ЦГА СПб 2071, 8а: 85). В документах такого рода даже в начале 1960-х годов можно было найти прямые указания на необходимость разрабатывать «модели одежды на три типа сложения» (там же). Создавалось впечатление, что без таких нормативных указаний работники швейной промышленности не догадывались о существовании людей атлетического, нормостенического и гиперстенического типа. Швейная промышленность в условиях плановой экономики явно не справлялась со снабжением населения модной одеждой. В то же время тканей в СССР уже в середине 1950-х годов выпускали немало.
Власти, не надеясь на быструю перестройку работы промышленности, попытались решить проблему женской одежды с помощью расширения сети государственных пошивочных ателье. Конечно, они не были порождением хрущевских реформ. В конце 1930-х годов в стране действовала сеть элитарных, практически закрытых ателье. Но о широкой доступности услуг индивидуального пошива речи не шло. Так, даже в 1954 году в Ленинграде действовало всего 24 таких предприятия, тогда как в 1941 году – 46. Не отвечало запросам населения и качество выполнения заказов в ателье индпошива.
В 1954 году Плановая комиссия Ленгорисполкома, обследовав трест «Ленинградодежда», выяснила следующее: «В связи с изменениями силуэта увеличились модели „Реглан“, „Кимоно“, солнцеобразный клеш и при их выполнении оказалось, что не все закройщики достаточно подготовлены». Не спасло и введение так называемого бригадного метода пошива индивидуальных вещей, когда один человек пришивал только карманы, другой рукава, а третий отвечал за заделку швов. Автоматически перенесенный из поточного фабричного производства, этот метод оказался неприменимым к вещам, предназначенным для конкретных людей. Одно платье шили в среднем 8–12 человек. В результате резко выросло количество переделок (ЦГА СПб 2076, 7: 24, 26).
Плановая комиссия Ленгорисполкома зафиксировала до боли знакомые всем советским людям явления, которые были постоянным объектом острот сатириков. Это ограниченное число заказов – ателье принимало 4–5 вещей в день, введение записи на пошив одежды, безумно длинные сроки изготовления вещей – минимум 2 месяца, взятки закройщиков. Положение менялось очень медленно.
Весной 1955 года «Ленинградская правда» с возмущением писала о длинных очередях у ателье «Ленинградодежды», текстильно-швейно-трикотажного треста и мастерских промкооперации, о низком качестве пошива, о невыполнении решения городских властей открыть новые ателье. У многих женщин, в 1950–1960-х годах пользовавшихся услугами обычных государственных портных, остались от них очень неприятные впечатления. Культуролог О.Б. Вайнштейн в 1997 году провела опрос российских женщин разных поколений. Темой интервью было любимое платье и способ его обретения. В рассказах респонденток встречались резкие суждения о советских ателье: «Я однажды попала в ателье, и попытка заказать там платье оказалась совершенно плачевной. То, что мне сшили, носить было невозможно»; «Я бы никогда не стала шить в ателье. Как вспомню – эти мерзкие тетки, квитанции, пыльные портьеры…» "
Forwarded from Советский Ленинград
Рекламный журнал МОДЫ 1957, разворот «Платья из шёлка». Замечательное жёлтое платье в «турецкий огурец».
Forwarded from Советский Ленинград
Рекламный журнал МОДЫ 1957, издание Ленинградского дома моделей, форзац. Объём 6 печатных листов, отпечатано в типографии города Таллинна, на улице Тарту Маантеэ тиражом 30000 экземпляров. Цена 25 руб
Про антисемитизм, Восточную Европу и евреев
"Идея о том, что в Восточной Европе много евреев, вполне привычна в XX веке и выразилась наиболее четко в их почти полном уничтожении. В XVIII же веке их еще предстояло открыть, как и саму Восточную Европу. Когда Кокс въехал в Польшу, он относился к ним с умеренной симпатией. В Кракове он посетил могилу «Эсфири, Прекрасной Еврейки», которая, по преданию, была возлюбленной Казимира Великого в XIV веке.
Он обратил внимание на «трудолюбие этого удивительного народа» и отме- тил, что польские евреи «контролируют всю торговлю этой страны». По дороге в Варшаву Кокс видел их «лачуги». Выехав на восток из Белостока, он был окружен толпами нищих и ев- реев, которые «виднелись повсюду». Литва «кишела» ими, пу- тешественники встречали их на каждом шагу: «Если вы попро- сите найти переводчика, вам приведут еврея; если вы войдете в таверну, хозяин окажется евреем; если вам нужны почтовые лошади, вы их получите у еврея, и еврей будет кучером».
К востоку от Минска, на землях современной Белоруссии, Кокс укрылся на ночь от непогоды в овине, где «несколько фигур в черных балахонах и с длинными бородами мешали что-то в большом котле». Человек эпохи Просвещения, Кокс не поддал- ся «вере в колдовство или мелкие суеверия», и «по вниматель- ном рассмотрении мы узнали наших старых знакомцев — евреев, готовивших их и нашу вечернюю трапезу».
Повидав «кишащих» «без конца» евреев, Кокс усвоил с этими «старыми знакомцами» презрительно-фамильярный тон. Его описания евреев становились все более и более настороженными, и моги- ла прекрасной еврейки сменилась страшными фигурами в ба- лахонах. Отмахнувшись от суеверий, Кокс доказал собственную просвещенность, одновременно показывая читателям, насколь- ко отсталой была Восточная Европа и населявшие ее евреи".
"Идея о том, что в Восточной Европе много евреев, вполне привычна в XX веке и выразилась наиболее четко в их почти полном уничтожении. В XVIII же веке их еще предстояло открыть, как и саму Восточную Европу. Когда Кокс въехал в Польшу, он относился к ним с умеренной симпатией. В Кракове он посетил могилу «Эсфири, Прекрасной Еврейки», которая, по преданию, была возлюбленной Казимира Великого в XIV веке.
Он обратил внимание на «трудолюбие этого удивительного народа» и отме- тил, что польские евреи «контролируют всю торговлю этой страны». По дороге в Варшаву Кокс видел их «лачуги». Выехав на восток из Белостока, он был окружен толпами нищих и ев- реев, которые «виднелись повсюду». Литва «кишела» ими, пу- тешественники встречали их на каждом шагу: «Если вы попро- сите найти переводчика, вам приведут еврея; если вы войдете в таверну, хозяин окажется евреем; если вам нужны почтовые лошади, вы их получите у еврея, и еврей будет кучером».
К востоку от Минска, на землях современной Белоруссии, Кокс укрылся на ночь от непогоды в овине, где «несколько фигур в черных балахонах и с длинными бородами мешали что-то в большом котле». Человек эпохи Просвещения, Кокс не поддал- ся «вере в колдовство или мелкие суеверия», и «по вниматель- ном рассмотрении мы узнали наших старых знакомцев — евреев, готовивших их и нашу вечернюю трапезу».
Повидав «кишащих» «без конца» евреев, Кокс усвоил с этими «старыми знакомцами» презрительно-фамильярный тон. Его описания евреев становились все более и более настороженными, и моги- ла прекрасной еврейки сменилась страшными фигурами в ба- лахонах. Отмахнувшись от суеверий, Кокс доказал собственную просвещенность, одновременно показывая читателям, насколь- ко отсталой была Восточная Европа и населявшие ее евреи".
Про грамотность
"В Англии, судя по подписям, собранным под «Протестантской клятвой» (1641), подтверждавшей предан¬ ность «истинной реформированной и протестантской религии», затем под «Обетом и ковенантом» (клятвой в верности Парламенту, 1643) и, наконец, под «Торжественной лигой и ковенантом» (1644), открывавшим путь пресвитерианизму, мужская грамотность находилась на уровне 30%. Брачные регистры второй половины XVIII века — с 1754 года их по требованиям англиканской церкви должны были подписывать оба супруга — демонстрируют рост грамотности: в 1755 и в 1790 годах ставят свою подпись 60% мужчин и соответственно 35 и 40% женщин.
Что касается Франции, где по инициативе ректора Маджиолото, в 1877 году бросившего клич к провинциальным учителям, были собраны данные по актам гражданского состояния, то там приходские регистры фиксируют изменение, произошедшее за один век: в 1686-1690 годах ставят подписи только 29% мужчин и 14% женщин, а в 1786-1790 годах — соответственно 48 и 27%. Итак, в этих трех странах (если вести речь толь¬ ко о мужской части населения) умение писать становится более привычным: за 100-150 лет число подписывающихся (то есть безусловно умеющих читать и, возможно, писать) значительно возрастает: на 40% в Шотландии, на 30% в Англии, и на 19% во Франции. Похожую динамику демонстрируют и данные по отдельным городам и регионам в тех странах, где пока не удается определить общенациональный уровень грамотности.
Так, в Амстердаме в 1780 году брачные обещания, оформ¬ ляемые в присутствии нотариуса, подписали 85% мужчин и 64% женщин, тогда как в 1630 году аналогичные величины равнялись соответственно 57 и 32%21. В том же 1790 году в Турине 83% женихов и 63% невест могли поставить под¬ пись под брачным договором, хотя еще в 1710 году их было соответственно 71 и 43%.
В туринских владениях, то есть в сельских местностях, окружавших город, наблюдается еще более зримый прогресс: среди мужского населения от 21 к 65%, среди женского — от 6 к 30%22. В Новой Кастилии, находившейся под юрисдикцией толедского инквизиционного трибунала, между 1515 и 1600 годами могли худо-бедно подписать бумаги 49% свидетелей и обвиняемых (восемь из десяти — мужчины, и почти каждый второй принадлежал к благородному сословию, будь то титулованное или нетиту¬ лованное дворянство); между 1651 и 1700 годами таких уже 54%, а между 1751 и 1817 годами — 76%. Характер источника не позволяет считать эти величины показательными для всего населения Кастилии в целом, но их возрастание свидетельствует о постепенном и неуклонном распространении грамотности.
Та же тенденция наблюдается за пределами Европы, в колониальной Америке. В 1650-1670 годах 61% мужского населения Новой Англии мог поставить подпись под заве¬ щанием, в 1705-1715 годах — 69%, в 1758-1762 — уже 84%, а в 1787-1795 — 88%; в случае женского пола три первых по¬ казателя равняются соответственно 31, 41 и 46%24. Данные по Виргинии несколько ниже: в 1640-1680 годах около 50% мужчин смогли подписаться под собственным завещанием, в 1705-1715 — 65%, а в 1787-1797 — уже 70%".
"В Англии, судя по подписям, собранным под «Протестантской клятвой» (1641), подтверждавшей предан¬ ность «истинной реформированной и протестантской религии», затем под «Обетом и ковенантом» (клятвой в верности Парламенту, 1643) и, наконец, под «Торжественной лигой и ковенантом» (1644), открывавшим путь пресвитерианизму, мужская грамотность находилась на уровне 30%. Брачные регистры второй половины XVIII века — с 1754 года их по требованиям англиканской церкви должны были подписывать оба супруга — демонстрируют рост грамотности: в 1755 и в 1790 годах ставят свою подпись 60% мужчин и соответственно 35 и 40% женщин.
Что касается Франции, где по инициативе ректора Маджиолото, в 1877 году бросившего клич к провинциальным учителям, были собраны данные по актам гражданского состояния, то там приходские регистры фиксируют изменение, произошедшее за один век: в 1686-1690 годах ставят подписи только 29% мужчин и 14% женщин, а в 1786-1790 годах — соответственно 48 и 27%. Итак, в этих трех странах (если вести речь толь¬ ко о мужской части населения) умение писать становится более привычным: за 100-150 лет число подписывающихся (то есть безусловно умеющих читать и, возможно, писать) значительно возрастает: на 40% в Шотландии, на 30% в Англии, и на 19% во Франции. Похожую динамику демонстрируют и данные по отдельным городам и регионам в тех странах, где пока не удается определить общенациональный уровень грамотности.
Так, в Амстердаме в 1780 году брачные обещания, оформ¬ ляемые в присутствии нотариуса, подписали 85% мужчин и 64% женщин, тогда как в 1630 году аналогичные величины равнялись соответственно 57 и 32%21. В том же 1790 году в Турине 83% женихов и 63% невест могли поставить под¬ пись под брачным договором, хотя еще в 1710 году их было соответственно 71 и 43%.
В туринских владениях, то есть в сельских местностях, окружавших город, наблюдается еще более зримый прогресс: среди мужского населения от 21 к 65%, среди женского — от 6 к 30%22. В Новой Кастилии, находившейся под юрисдикцией толедского инквизиционного трибунала, между 1515 и 1600 годами могли худо-бедно подписать бумаги 49% свидетелей и обвиняемых (восемь из десяти — мужчины, и почти каждый второй принадлежал к благородному сословию, будь то титулованное или нетиту¬ лованное дворянство); между 1651 и 1700 годами таких уже 54%, а между 1751 и 1817 годами — 76%. Характер источника не позволяет считать эти величины показательными для всего населения Кастилии в целом, но их возрастание свидетельствует о постепенном и неуклонном распространении грамотности.
Та же тенденция наблюдается за пределами Европы, в колониальной Америке. В 1650-1670 годах 61% мужского населения Новой Англии мог поставить подпись под заве¬ щанием, в 1705-1715 годах — 69%, в 1758-1762 — уже 84%, а в 1787-1795 — 88%; в случае женского пола три первых по¬ казателя равняются соответственно 31, 41 и 46%24. Данные по Виргинии несколько ниже: в 1640-1680 годах около 50% мужчин смогли подписаться под собственным завещанием, в 1705-1715 — 65%, а в 1787-1797 — уже 70%".
Посмотрел Дудя с Грудининым - и восхитился тому, какой законченный образ отвратительного и неприятного двуличного политика изобразил из себя Грудинин - при минимальном воздействии Дудя. Не понял, почему ругаются на Дудя - дескать, скучно. Скучно - это Ройзман. Грудинин - это весело.
Ну серьезно, такая возможность: посмотреть на миллиардера, сделавшего состояние на земле и все никак не сумевшего закрыть заграничные счета - и миллиардер этот при этом сидит и рассказывает, как здорово было при Сталине, как клево было в СССР (все выезжали куда хотели, никого не сажали, а дедушки было 10 детей и все было хорошо), как здорово заводить цензуру (сказав до этого, что он против). Грудинин - идеал двуличия; открываешь энциклопедию на слове "лицемер" - видишь там его фотографию - он улыбается, машет клубникой и советским флагом. Будучи одетым в костюм, который стоит больше годового дохода тех людей, от лица которых он вроде бы выступает.
Прекрасно.
Ну серьезно, такая возможность: посмотреть на миллиардера, сделавшего состояние на земле и все никак не сумевшего закрыть заграничные счета - и миллиардер этот при этом сидит и рассказывает, как здорово было при Сталине, как клево было в СССР (все выезжали куда хотели, никого не сажали, а дедушки было 10 детей и все было хорошо), как здорово заводить цензуру (сказав до этого, что он против). Грудинин - идеал двуличия; открываешь энциклопедию на слове "лицемер" - видишь там его фотографию - он улыбается, машет клубникой и советским флагом. Будучи одетым в костюм, который стоит больше годового дохода тех людей, от лица которых он вроде бы выступает.
Прекрасно.
На тему налетов дирижаблей на Лондон вспомнилось из Энглунда
"Цеппелины потерпели фиаско в ноябре 1916 года, когда большая эскадрилья ночью летела к Лондону и какой-то гений додумался до того, что предложил подобраться к городу неслышно, с выключенными моторами.
Мощный ветер подхватил цеппелины и пронес их над половиной Европы. А один воздушный корабль долетел аж до Алжира."
"Цеппелины потерпели фиаско в ноябре 1916 года, когда большая эскадрилья ночью летела к Лондону и какой-то гений додумался до того, что предложил подобраться к городу неслышно, с выключенными моторами.
Мощный ветер подхватил цеппелины и пронес их над половиной Европы. А один воздушный корабль долетел аж до Алжира."
Все знают про трагедию блокадного Ленинграда - про голод и бомбежки, про артиллерийские обстрелы и про Дорогу Жизни. А вот про голод спецпоселенцев, который случился в начале 1930-х знают гораздо меньше - все это как-то умещается в короткое слово "коллективизация" и "борьба с кулаками" - и так проще об этом думать. Вот как это было.
"Установленны е центральны м и властями нормы продовольственного снабж ения были предельно малы. Всех спепцпереселениев-«едоков» разделили на три «разряда»: «трудоспособные» (работающ ие) получали паек 1-й или 2-й категории, а «нетрудоспособные» (неработаю щ ие) — паек 3-й категории. В 1930 году «трудоспособным» полагалось («по норме на человека») 500 граммов меченого хлеба в день (с добавкой 20 граммов крупы), «нетрудоспособным же выделялось почти вдвое меньше — 300 граммов хлеба. Воистину — «рацион смертника». Но и эти голодные «нормы» беспощадно «урезались» ведомственными и местными чиновниками.
Очень часто реальная выдача продуктов была гораздо ниже декларированных «центром» цифр. Например, с августа 1931 года по решению союзного Правительства нормы снабжения спецпереселенцев, занятых в лесной промышленности, а также их иждивенцев должны были составлять (на человека в месяц): мука — 9 килограммов, рыба — 1,5 килограмма, крупа — 9 килограммов, сахар — 0,9 килограмма.Однако с января 1933 года («в связи с массовым голодом и нехваткой продовольствия») ведомственным решением Союзнаркомснаба эти и без того мизерные нормы были резко сокращены: мука — 5 килограммов, крупа — 0,5 килограмма, рыба — 0,8 килограмма, сахар — 0,4 килограмма. Выжить при таком месячном пайке было просто невозможно.
Вот как выглядела трагедия голодомора на примере отдельных регионов «кулацкой» ссылки. Северный край — Вологодская, Архангельская области и территория ны неш ней Республики Коми. Сюда с конца февраля до середи ны апреля 1931 года завезли 45 000 выселенных семей (158 000 человек), а к концу года — 294 000. Но на местах совершенно не были готовы к приему такого гигантского количества спецпереселенцев — крестьян-хлеборобов (в основном из Ю жной и Центральной России), совершенно не приспособленных к работе на лесоповале.
Перебои в снабжении приводили к тому, что люди в течение нескольких дней не получали даже хлеба. Спасаясь от голода, употребляли в пищу всяческие суррогаты: мох, траву, кожу, старые кости и трупы животных. Из старых истлевших березовых стволов делали нечто вроде отрубей иод названием «гнилушка» и, добавляя туда (на четверть или даже менее того) настоящей муки, пекли эрзац — «березовый хлеб". И нередко от такого «хлеба» вымирали целыми семьями. Отмечались случаи людоедства. Сознательно шли на совершение преступлений (кражи, порча казенного имущества, членовредительство и т.п.), чтобы попасть в тюрьму или в лагерь, где узников хоть как-то, но все-таки кормили. Летом обменивали на хлеб теплые веши, а зимой погибали от холода... Умерших хоронили в братских могилах, без гробов.
В 1933 году в спецпоселениях на территории Коми А ССР вымерли от голода и эпидемий не менее 10 процентов «учтенного контингента». Это — «по официальной статистике. Реальная же численность переселенцев, погибших голодной смертью в 1930— 1933 годах, была, несомненно, значительно выше выверенных во всех бюрократических инстанциях «отчетных показателей». Лишь с конца 1933 года продовольственное снабжение в переселенческих спецрезервациях несколько упорядочилось, а зам етный перелом к лучшему наступил только в 1935 году — после отмены карточной распределительной системы.
И вот ведь что характерно: даже в 1931 году, несмотря на голодом ор, на полную нищету обитателей спецпоселков, там под мощным нажимом местных властей вовсю «распространялись» облигации Госзайма «третьего решающего года пятилетки»."
"Установленны е центральны м и властями нормы продовольственного снабж ения были предельно малы. Всех спепцпереселениев-«едоков» разделили на три «разряда»: «трудоспособные» (работающ ие) получали паек 1-й или 2-й категории, а «нетрудоспособные» (неработаю щ ие) — паек 3-й категории. В 1930 году «трудоспособным» полагалось («по норме на человека») 500 граммов меченого хлеба в день (с добавкой 20 граммов крупы), «нетрудоспособным же выделялось почти вдвое меньше — 300 граммов хлеба. Воистину — «рацион смертника». Но и эти голодные «нормы» беспощадно «урезались» ведомственными и местными чиновниками.
Очень часто реальная выдача продуктов была гораздо ниже декларированных «центром» цифр. Например, с августа 1931 года по решению союзного Правительства нормы снабжения спецпереселенцев, занятых в лесной промышленности, а также их иждивенцев должны были составлять (на человека в месяц): мука — 9 килограммов, рыба — 1,5 килограмма, крупа — 9 килограммов, сахар — 0,9 килограмма.Однако с января 1933 года («в связи с массовым голодом и нехваткой продовольствия») ведомственным решением Союзнаркомснаба эти и без того мизерные нормы были резко сокращены: мука — 5 килограммов, крупа — 0,5 килограмма, рыба — 0,8 килограмма, сахар — 0,4 килограмма. Выжить при таком месячном пайке было просто невозможно.
Вот как выглядела трагедия голодомора на примере отдельных регионов «кулацкой» ссылки. Северный край — Вологодская, Архангельская области и территория ны неш ней Республики Коми. Сюда с конца февраля до середи ны апреля 1931 года завезли 45 000 выселенных семей (158 000 человек), а к концу года — 294 000. Но на местах совершенно не были готовы к приему такого гигантского количества спецпереселенцев — крестьян-хлеборобов (в основном из Ю жной и Центральной России), совершенно не приспособленных к работе на лесоповале.
Перебои в снабжении приводили к тому, что люди в течение нескольких дней не получали даже хлеба. Спасаясь от голода, употребляли в пищу всяческие суррогаты: мох, траву, кожу, старые кости и трупы животных. Из старых истлевших березовых стволов делали нечто вроде отрубей иод названием «гнилушка» и, добавляя туда (на четверть или даже менее того) настоящей муки, пекли эрзац — «березовый хлеб". И нередко от такого «хлеба» вымирали целыми семьями. Отмечались случаи людоедства. Сознательно шли на совершение преступлений (кражи, порча казенного имущества, членовредительство и т.п.), чтобы попасть в тюрьму или в лагерь, где узников хоть как-то, но все-таки кормили. Летом обменивали на хлеб теплые веши, а зимой погибали от холода... Умерших хоронили в братских могилах, без гробов.
В 1933 году в спецпоселениях на территории Коми А ССР вымерли от голода и эпидемий не менее 10 процентов «учтенного контингента». Это — «по официальной статистике. Реальная же численность переселенцев, погибших голодной смертью в 1930— 1933 годах, была, несомненно, значительно выше выверенных во всех бюрократических инстанциях «отчетных показателей». Лишь с конца 1933 года продовольственное снабжение в переселенческих спецрезервациях несколько упорядочилось, а зам етный перелом к лучшему наступил только в 1935 году — после отмены карточной распределительной системы.
И вот ведь что характерно: даже в 1931 году, несмотря на голодом ор, на полную нищету обитателей спецпоселков, там под мощным нажимом местных властей вовсю «распространялись» облигации Госзайма «третьего решающего года пятилетки»."
А вот тут я на "Меле", в компании других прекрасных людей, немного рассказываю о том, что нужно делать, если у вас вдруг появится мысль и желание поехать поучиться в Венгрии (а также о том, можно ли прожить в Венгрии, не зная венгерского - спойлер: да, можно):
"Я, например, практически не говорю по-венгерски. Но хорошего английского мне более-менее хватало. Немецкий тоже может пригодиться: всё-таки по соседству Австрия, и этот язык среди венгров весьма популярен. Правда, это не значит, что с венгерским языком не придётся знакомиться. Хотя бы на минимальном бытовом уровне его придётся выучить — это упростит жизнь и добавит больше возможностей для комфортного проживания. Но внутри языковой среды язык будет учить проще: не пройдет и пары недель, как вы будете легко пользоваться словами вроде köszönöm («спасибо»), igen («да») и bocsánat («простите»)."
https://mel.fm/obrazovaniye/5234810-hungary_edu
"Я, например, практически не говорю по-венгерски. Но хорошего английского мне более-менее хватало. Немецкий тоже может пригодиться: всё-таки по соседству Австрия, и этот язык среди венгров весьма популярен. Правда, это не значит, что с венгерским языком не придётся знакомиться. Хотя бы на минимальном бытовом уровне его придётся выучить — это упростит жизнь и добавит больше возможностей для комфортного проживания. Но внутри языковой среды язык будет учить проще: не пройдет и пары недель, как вы будете легко пользоваться словами вроде köszönöm («спасибо»), igen («да») и bocsánat («простите»)."
https://mel.fm/obrazovaniye/5234810-hungary_edu
Мел
8 фактов об образовании в Венгрии, которые убедят вас поехать туда учиться
В Венгрию стоит ехать не только для того, чтобы посмотреть на здание Парламента и базилику Святого Стефана. Это страна, где можно учиться после российской школы или вуза. Ещё и получать стипендию, которая покрывает расходы! «Мел» и Посольство Венгрии в Москве…
Показательная, мне кажется, разница. Если мы возьмем и откроем amazon,com и взглянем на самые популярные книги в разделе Russian history, то что мы там увидим? Вот первые 5 позиций:
1. Nicholas and Alexandra. Robert K. Massie - классическая (немного клюквенная) биография Николая II c супругой, за авторством историка.
2. A People's Tragedy: The Russian Revolution: 1891-1924. Orlando Figes - ну, про Орландо Файджеса и скандалы связанные с ним, прочитать можно везде - и про плагиат, и про фальшивые отзывы на Амазоне. Но "Трагедия народа" - вполне приличная книга, читать можно. Плюс тема революции - отсюда популярность
3. Сталин. Двор красного монарха . Симон Себаг Монтефиоре - ну, всем известный труд, нечего прибавить.
4. Former People: The Final Days of the Russian Aristocracy Hardcover. Douglas Smith. Довольно интересный научно-популярный труд о русской аристократии fin de siecle и русской революции.
5. Гулаг. Энн Эпплбаум. Не то чтобы блестящая книга, но довольно неплохая, пусть и тенденциозная и основанная преимущественно на узкой мемуарной базе (а не архивной). Но читать интересно - и полезно.
Следующие пять позиций тоже вполне логичные и понятные - Пайпс о Русской революции (сомнительный, но популярный труд), Шейла Фицпатрик, Брюс Линкольн о русской аристократии и т.д.
А теперь заходим на Озон, идем в раздел книг по истории России и смотрим самые популярные. Что мы там видим?
1. Трансформатор. Дмитрий Портнягин. Кто такой Дмитрий Портнягин? Причем тут трансформатор? В аннотации объясняют, что в книге есть 40 шагов бизнес-мудрости. ну-ну.
2. Империя должна умереть. Михаил Зыгарь. Ну тут все понятно.
3. Вся кремлевская рать. Михаил Зыгарь. Тут тоже.
4. Азиатская европеизация. История государства российского. Борис Акунин. Тут уже было сказано так много, что и добавить нечего.
5. Красный Шторм - Октябрьская революция глазами российских историков. Составитель - Дмитрий "Гоблин" Пучков. Опять же, мне нечего добавить.
Ну и что тут скажешь? То ли все плохо у массовой публики в России с интересом к более серьезной исторической литературе, то ли издатели не пытаются даже этот интерес как-то подогреть, научить читателя чему-то новому. В результате имеем то, что имеем
1. Nicholas and Alexandra. Robert K. Massie - классическая (немного клюквенная) биография Николая II c супругой, за авторством историка.
2. A People's Tragedy: The Russian Revolution: 1891-1924. Orlando Figes - ну, про Орландо Файджеса и скандалы связанные с ним, прочитать можно везде - и про плагиат, и про фальшивые отзывы на Амазоне. Но "Трагедия народа" - вполне приличная книга, читать можно. Плюс тема революции - отсюда популярность
3. Сталин. Двор красного монарха . Симон Себаг Монтефиоре - ну, всем известный труд, нечего прибавить.
4. Former People: The Final Days of the Russian Aristocracy Hardcover. Douglas Smith. Довольно интересный научно-популярный труд о русской аристократии fin de siecle и русской революции.
5. Гулаг. Энн Эпплбаум. Не то чтобы блестящая книга, но довольно неплохая, пусть и тенденциозная и основанная преимущественно на узкой мемуарной базе (а не архивной). Но читать интересно - и полезно.
Следующие пять позиций тоже вполне логичные и понятные - Пайпс о Русской революции (сомнительный, но популярный труд), Шейла Фицпатрик, Брюс Линкольн о русской аристократии и т.д.
А теперь заходим на Озон, идем в раздел книг по истории России и смотрим самые популярные. Что мы там видим?
1. Трансформатор. Дмитрий Портнягин. Кто такой Дмитрий Портнягин? Причем тут трансформатор? В аннотации объясняют, что в книге есть 40 шагов бизнес-мудрости. ну-ну.
2. Империя должна умереть. Михаил Зыгарь. Ну тут все понятно.
3. Вся кремлевская рать. Михаил Зыгарь. Тут тоже.
4. Азиатская европеизация. История государства российского. Борис Акунин. Тут уже было сказано так много, что и добавить нечего.
5. Красный Шторм - Октябрьская революция глазами российских историков. Составитель - Дмитрий "Гоблин" Пучков. Опять же, мне нечего добавить.
Ну и что тут скажешь? То ли все плохо у массовой публики в России с интересом к более серьезной исторической литературе, то ли издатели не пытаются даже этот интерес как-то подогреть, научить читателя чему-то новому. В результате имеем то, что имеем