Forwarded from Парнасский пересмешник
Алиса Перрерс была моложе своего любовника Эдуарда III на 36 лет. Она вертела королем, сеяла распри при дворе и после смерти королевы фактически заняла ее место, это настолько беспокоило свет и парламент, что было принято решение удалить Алису от двора.
Знатная интриганка вмешивалась во ве дела короны и умело манипулировала постепенно погружающимся в беспамятство и безумие королем. Привлекает внимание предпринимательская жилка этой женщины, владевшей по меньшей мере 60 усадьбами. Она умело брала у короля в долг крупные суммы, следила, чтобы это было зафиксировано в бумагах, а потом просила Эдуарда официально простить ей долг.
Алиса получала деньги и другим, более изощренным способом: показывая любовнику роскошные драгоценности и прося приобрести их для нее, причем проделывала это неоднократно с одним и тем же комплектом, давно подаренным ей Эдуардом, выманив таким образом сотни фунтов стерлингов. Считается, что Алиса не побрезговала, оставшись наедине с телом уже умершего короля, украсть с его пальцев перстни.
Знатная интриганка вмешивалась во ве дела короны и умело манипулировала постепенно погружающимся в беспамятство и безумие королем. Привлекает внимание предпринимательская жилка этой женщины, владевшей по меньшей мере 60 усадьбами. Она умело брала у короля в долг крупные суммы, следила, чтобы это было зафиксировано в бумагах, а потом просила Эдуарда официально простить ей долг.
Алиса получала деньги и другим, более изощренным способом: показывая любовнику роскошные драгоценности и прося приобрести их для нее, причем проделывала это неоднократно с одним и тем же комплектом, давно подаренным ей Эдуардом, выманив таким образом сотни фунтов стерлингов. Считается, что Алиса не побрезговала, оставшись наедине с телом уже умершего короля, украсть с его пальцев перстни.
Forwarded from Сьерамадре (Egor Sennikov)
И конечно, явленный нам вчера клуб любителей английской готики напоминает другой известный клуб — друзей итальянской оперы из «Некоторые любят погорячее»
О неудачной семейной жизни, немытых принцессах, любовницах и изменах
Жил да был в Англии такой Георг, принц-регент - известный также как как Георг IV, Толстый король. Больше всего он любил предаваться гедонистическим развлечениям, пьянствовать, спать с любовницами и вообще жить на широкую ногу. Поэтому расходов у него всегда было в разы больше, чем доходов, а долгов у него и вовсе накопилось безмерное множество - он только на конюшни тратил суммы, сравнимые со всем своим годовым доходом. Отец же Георга, то же Георг (Георг III, известный некотором как Безумный король- на самом деле он страдал порфирией), отказывался помогать сыну.
В 1794 году ситуация с долгами стала совсем критической и друзья Георга в парламенте посоветовали ему жениться; Уильям Питт-младший, премьер-министр Великобритании пообещал увеличить цивильный лист наследнику престола в случае женитьбы. Вообще-то Георг уже был женат на своей любовнице Мэри-Энн Фицгерберт, но об этом браке Георг широко не распространялся, сохраняя его в тайне - этот брак шел не только в разрез со всеми правилами женитьбы монархов, так и супруга была еще католичкой.
В общем, Георг согласился и стал подыскивать невесту. Было два основных варианта - Каролина Брауншвейгская и Луиза Мекленбург-Стрелицкая. Но Луиза была красивее и любовница убедила Георга остановиться на Каролина - она была уверен, что с некрасивой женой ей будет проще конкурировать за внимание Георга. К Каролине Брауншвейгской отправился посланец Георга.
Проблема с Каролиной была не столько в ее внешности (судя по портретам, там все было вовсе не так все плохо), сколько в том, что невеста была довольно плохо образована - она писала и читала с большим трудом и предпочитала диктовать свои письма, она слишком открыто увлекалась мужчинами (ходили слухи, что она в 15 лет родила от ирландского офицера) и не особо за собой следила.
Прибыв в Брауншвейг, посланец Георг лорд Малмсбери, наслышанный о привлекательности девушки, был неприятно удивлён, обнаружив принцессу растрёпанной и, очевидно, несколько дней не мывшейся; говорила она грубо и фамильярно. Малмсбери почти 4 месяца пытался исправить поведение и внешность принцессы, но с очень относительными успехами.
Из всего этого, конечно, ничего не вышло. Каролина не понравилась жениху, и при первом взгляде на неё Георг произнёс «Харрис, мне нехорошо, прошу, дай мне стакан бренди» После того как принц ушёл, Каролина заявила Малмсбери: «Я думаю, что он очень толстый, и не такой уж красавец, как изображён на портрете». Позднее Георг заявлял в письме к другу, что делил с супругой постель лишь трижды (дважды в брачную и один раз в следующую ночь) из-за того, что с трудом преодолевал отвращение к супруге, и что принцесса прокомментировала размер его полового органа, что навело принца на мысль о том, что Каролине было с чем сравнивать и она давно не девственница. Сама Каролина намекала, что принц был импотентом, а большую часть первой брачной ночи он провёл у каминной решётки, куда упал, будучи сильно пьяным.
В итоге, перестала жить вместе, но Каролина за эти три раза успела забеременеть. Следующие 25 лет были наполнены борьбой за дочку, за политическое влияние, за деньги, за развод - за все что угодно. Каролина очень долго жила в Европе с любовником, шпионы Георга пытались ее уличить. В итоге Каролина вернулась - но умерла через три недели после коронации Георга. В общем, нужда в невесте может привести к ужасным результатам.
Жил да был в Англии такой Георг, принц-регент - известный также как как Георг IV, Толстый король. Больше всего он любил предаваться гедонистическим развлечениям, пьянствовать, спать с любовницами и вообще жить на широкую ногу. Поэтому расходов у него всегда было в разы больше, чем доходов, а долгов у него и вовсе накопилось безмерное множество - он только на конюшни тратил суммы, сравнимые со всем своим годовым доходом. Отец же Георга, то же Георг (Георг III, известный некотором как Безумный король- на самом деле он страдал порфирией), отказывался помогать сыну.
В 1794 году ситуация с долгами стала совсем критической и друзья Георга в парламенте посоветовали ему жениться; Уильям Питт-младший, премьер-министр Великобритании пообещал увеличить цивильный лист наследнику престола в случае женитьбы. Вообще-то Георг уже был женат на своей любовнице Мэри-Энн Фицгерберт, но об этом браке Георг широко не распространялся, сохраняя его в тайне - этот брак шел не только в разрез со всеми правилами женитьбы монархов, так и супруга была еще католичкой.
В общем, Георг согласился и стал подыскивать невесту. Было два основных варианта - Каролина Брауншвейгская и Луиза Мекленбург-Стрелицкая. Но Луиза была красивее и любовница убедила Георга остановиться на Каролина - она была уверен, что с некрасивой женой ей будет проще конкурировать за внимание Георга. К Каролине Брауншвейгской отправился посланец Георга.
Проблема с Каролиной была не столько в ее внешности (судя по портретам, там все было вовсе не так все плохо), сколько в том, что невеста была довольно плохо образована - она писала и читала с большим трудом и предпочитала диктовать свои письма, она слишком открыто увлекалась мужчинами (ходили слухи, что она в 15 лет родила от ирландского офицера) и не особо за собой следила.
Прибыв в Брауншвейг, посланец Георг лорд Малмсбери, наслышанный о привлекательности девушки, был неприятно удивлён, обнаружив принцессу растрёпанной и, очевидно, несколько дней не мывшейся; говорила она грубо и фамильярно. Малмсбери почти 4 месяца пытался исправить поведение и внешность принцессы, но с очень относительными успехами.
Из всего этого, конечно, ничего не вышло. Каролина не понравилась жениху, и при первом взгляде на неё Георг произнёс «Харрис, мне нехорошо, прошу, дай мне стакан бренди» После того как принц ушёл, Каролина заявила Малмсбери: «Я думаю, что он очень толстый, и не такой уж красавец, как изображён на портрете». Позднее Георг заявлял в письме к другу, что делил с супругой постель лишь трижды (дважды в брачную и один раз в следующую ночь) из-за того, что с трудом преодолевал отвращение к супруге, и что принцесса прокомментировала размер его полового органа, что навело принца на мысль о том, что Каролине было с чем сравнивать и она давно не девственница. Сама Каролина намекала, что принц был импотентом, а большую часть первой брачной ночи он провёл у каминной решётки, куда упал, будучи сильно пьяным.
В итоге, перестала жить вместе, но Каролина за эти три раза успела забеременеть. Следующие 25 лет были наполнены борьбой за дочку, за политическое влияние, за деньги, за развод - за все что угодно. Каролина очень долго жила в Европе с любовником, шпионы Георга пытались ее уличить. В итоге Каролина вернулась - но умерла через три недели после коронации Георга. В общем, нужда в невесте может привести к ужасным результатам.
Вавилон, Берлин, Навуходоносор и другие неприятности
Когда мне было примерно 18 лет, я мечтал о том, чтобы написать детектив, действие которого разворачивалось бы в поздневеймарскую эпоху. Он должен был происходить в каком-нибудь немецком пригороде крупного города, там должен был быть завораживающий своей жестокостью маньяк, чьи преступления как бы предвосхищали приход к власти других маньяков (в то время на меня большое впечатление произвели «Белая лента» и «Благоволительницы»). Роман, конечно, я не написал – не столько даже из-за нежелания или лени, сколько из-за того, что материалы по истории криминальной полиции Германии в 1920-е годы в основном написаны на немецком языке – а у меня с ним всегда было не очень здорово (на чтение исторической литературы вряд ли бы хватило).
Но тема мне по-прежнему казалась очень интересной и кинематографичной – столько здесь всего смешано: и дух времени, и политическая ситуация, и немецкий экспрессионизм, и напряжение в воздухе (в ожидании доктора Калигари). Словом, здесь есть огромный источник вдохновения, который до сих пор использовался довольно мало.
Поэтому когда я прошлой зимой узнал о том, что в Германии сняли сериал «Вавилон-Берлин» про эту самую эпоху: с детективной историей, с наркотиками, сексом, коммунистами-подпольщиками, надвигающимся нацизмом, да еще и действие которого разворачивается в Берлине, я себе сделал заметку о том, что надо посмотреть. Ведь нельзя же такую тему провалить, думал я.
Можно! Особенно если доверить снимать проекту Тому Тыкверу. Провалено оказалось почти все. Сюжет, тонущий в собственной беспомощности, спецэффекты и CGI настолько слабые, что иногда даже неловкие, ходульные интриги, шаржированные и типажные герои (особенно меня повеселил Ларс Айдингер, который все никак не может выбраться из роли Николая II – здесь он снова смотрел из ложи на сцену и восхищался чьей-то голой груди), какая-то безумная озабоченность темой туалета – в кадре постоянно оказываются люди, сидящие на унитазе, а в конце серии один из героев и вовсе погружается в пучину дерьма в нужнике.
Все вроде бы в сериале такое дорогое, но сделано так некачественно, недоделано, что из-за мелочей разваливается вся картина в целом.
Сильнее всего меня добила финальная сцена в первой серии, которая, по замыслу режиссера должна была быть ударной – параллельно происходят три динамичных события, весь ритм сцены должен был быть построен на рифмах и созвучиях трех параллельных процессов. Но рифмы не получилось – вместо этого было механическое переключение между тремя событиями, симфонии не получилось. Это не «Кабаре», где на сцене бьют по ляжкам в баварских штанах, а в подворотне – по лицу. Это какое-то постыдное совершенно произведение, где просто очень заморочились со стилизацией под эпоху, но она не ожила: свеженькие костюмы, словно никогда не ношеные, карикатурные троцкисты, карикатурные кабаре.
В общем, очень плохо. Тема еще ждет своего автора.
Когда мне было примерно 18 лет, я мечтал о том, чтобы написать детектив, действие которого разворачивалось бы в поздневеймарскую эпоху. Он должен был происходить в каком-нибудь немецком пригороде крупного города, там должен был быть завораживающий своей жестокостью маньяк, чьи преступления как бы предвосхищали приход к власти других маньяков (в то время на меня большое впечатление произвели «Белая лента» и «Благоволительницы»). Роман, конечно, я не написал – не столько даже из-за нежелания или лени, сколько из-за того, что материалы по истории криминальной полиции Германии в 1920-е годы в основном написаны на немецком языке – а у меня с ним всегда было не очень здорово (на чтение исторической литературы вряд ли бы хватило).
Но тема мне по-прежнему казалась очень интересной и кинематографичной – столько здесь всего смешано: и дух времени, и политическая ситуация, и немецкий экспрессионизм, и напряжение в воздухе (в ожидании доктора Калигари). Словом, здесь есть огромный источник вдохновения, который до сих пор использовался довольно мало.
Поэтому когда я прошлой зимой узнал о том, что в Германии сняли сериал «Вавилон-Берлин» про эту самую эпоху: с детективной историей, с наркотиками, сексом, коммунистами-подпольщиками, надвигающимся нацизмом, да еще и действие которого разворачивается в Берлине, я себе сделал заметку о том, что надо посмотреть. Ведь нельзя же такую тему провалить, думал я.
Можно! Особенно если доверить снимать проекту Тому Тыкверу. Провалено оказалось почти все. Сюжет, тонущий в собственной беспомощности, спецэффекты и CGI настолько слабые, что иногда даже неловкие, ходульные интриги, шаржированные и типажные герои (особенно меня повеселил Ларс Айдингер, который все никак не может выбраться из роли Николая II – здесь он снова смотрел из ложи на сцену и восхищался чьей-то голой груди), какая-то безумная озабоченность темой туалета – в кадре постоянно оказываются люди, сидящие на унитазе, а в конце серии один из героев и вовсе погружается в пучину дерьма в нужнике.
Все вроде бы в сериале такое дорогое, но сделано так некачественно, недоделано, что из-за мелочей разваливается вся картина в целом.
Сильнее всего меня добила финальная сцена в первой серии, которая, по замыслу режиссера должна была быть ударной – параллельно происходят три динамичных события, весь ритм сцены должен был быть построен на рифмах и созвучиях трех параллельных процессов. Но рифмы не получилось – вместо этого было механическое переключение между тремя событиями, симфонии не получилось. Это не «Кабаре», где на сцене бьют по ляжкам в баварских штанах, а в подворотне – по лицу. Это какое-то постыдное совершенно произведение, где просто очень заморочились со стилизацией под эпоху, но она не ожила: свеженькие костюмы, словно никогда не ношеные, карикатурные троцкисты, карикатурные кабаре.
В общем, очень плохо. Тема еще ждет своего автора.
Серия разговоров о духе времени на Republic возвращается. И мой сегодняшний разговор для меня очень важный - я очень давно мечтал его провести.
Я пообщался с историком Юрием Слезкиным, чьи книги на меня все время производили глубочайшее впечатление и сильно влияли на мое представление об истории и окружающем мире (а статья "СССР как коммунальная квартира" преследовала меня в Петербурге, Москве и Будапеште). Этой весной я прочитал его новую книгу "The House of Government: A Saga of the Russian Revolution" - и это, наверное, было одним из самых сильных интеллектуальных впечатлений за последние несколько лет: взгляд на большевиков, как на секту, а на историю Советского Союза через призму Дома на Набережной -- удивительная такая особенность взгляда; сравнение большевиков с сектой Джима Джонса или с пуританскими политическими движениями. Сейчас Юрий Слезкин готовит русский текст книги - и я всем советую ее прочитать, когда она выйдет на русском языке. Не пожалеете.
В общем, спешите прочитать - про большевиков и их войну с занавесками и мещанским уютом, про международное положение России и про ее национальную политику:
"– Они были в первую очередь революционерами, а не политиками. Они боролись с «мещанством», а мещанство состояло в любви к занавескам, коврам, домашнему уюту и семье как автономной единице. В такой оптике взгляда на человеческую жизнь нет ничего странного: огромная часть человеческой культуры (включая так называемые «великие религии») посвящена бегству из повседневности. Всякая серьезная революция, особенно революция, ставящая своей целью абсолютное равенство, должна уничтожить семью. Ведь семья – неиссякаемый источник иерархии и непотизма, первооснова неравенства.
Поэтому «война с занавеской» – в некотором роде метафора; занавеска скрывает семью от общества. Идея такой войны – в том, чтобы создать общество ближних. Чтобы ваша жена не была вам ближе, чем все остальные братья и сестры (то есть, в конечном счете, чтобы у вас не было жены, ради которой вы подвергаете дискриминации все остальное человечество). Конечная цель – превращение общества в секту. Поэтому не должно быть занавесок. Революция вела борьбу с мещанством не только как с проявлением буржуазности, но и как с симптомом автономии семьи.
У этой революции было много сторонников – и многие жители Дома на Набережной всерьез мучились этими вопросами. Правильно ли, что они оказались в доме для семей, а не в общежитии? Что их окружают стены, отгораживающие их от соседей и остального мира?
В этом нет ничего специфически большевистского. Пуританин в Массачусетсе тоже не мог говорить о сакральности своего личного семейного пространства. И до сих пор, если побывать, например, в Голландии или в американских пригородах, легко увидеть, что люди живут без занавесок. Это наследие той же протестантской идеи: «Если ты добродетелен, тебе нечего скрывать». И вот я иду по вечерней улице в Беркли и вижу, как люди ужинают и смотрят телевизор. В России, кстати, это большая редкость. В русском языке совсем недавно появилось слово «приватность» (если появилось), но в России гораздо больше приватности, чем в странах протестантской традиции."
https://republic.ru/posts/92083?code=49734151036ad222a0a7460846efccba
Я пообщался с историком Юрием Слезкиным, чьи книги на меня все время производили глубочайшее впечатление и сильно влияли на мое представление об истории и окружающем мире (а статья "СССР как коммунальная квартира" преследовала меня в Петербурге, Москве и Будапеште). Этой весной я прочитал его новую книгу "The House of Government: A Saga of the Russian Revolution" - и это, наверное, было одним из самых сильных интеллектуальных впечатлений за последние несколько лет: взгляд на большевиков, как на секту, а на историю Советского Союза через призму Дома на Набережной -- удивительная такая особенность взгляда; сравнение большевиков с сектой Джима Джонса или с пуританскими политическими движениями. Сейчас Юрий Слезкин готовит русский текст книги - и я всем советую ее прочитать, когда она выйдет на русском языке. Не пожалеете.
В общем, спешите прочитать - про большевиков и их войну с занавесками и мещанским уютом, про международное положение России и про ее национальную политику:
"– Они были в первую очередь революционерами, а не политиками. Они боролись с «мещанством», а мещанство состояло в любви к занавескам, коврам, домашнему уюту и семье как автономной единице. В такой оптике взгляда на человеческую жизнь нет ничего странного: огромная часть человеческой культуры (включая так называемые «великие религии») посвящена бегству из повседневности. Всякая серьезная революция, особенно революция, ставящая своей целью абсолютное равенство, должна уничтожить семью. Ведь семья – неиссякаемый источник иерархии и непотизма, первооснова неравенства.
Поэтому «война с занавеской» – в некотором роде метафора; занавеска скрывает семью от общества. Идея такой войны – в том, чтобы создать общество ближних. Чтобы ваша жена не была вам ближе, чем все остальные братья и сестры (то есть, в конечном счете, чтобы у вас не было жены, ради которой вы подвергаете дискриминации все остальное человечество). Конечная цель – превращение общества в секту. Поэтому не должно быть занавесок. Революция вела борьбу с мещанством не только как с проявлением буржуазности, но и как с симптомом автономии семьи.
У этой революции было много сторонников – и многие жители Дома на Набережной всерьез мучились этими вопросами. Правильно ли, что они оказались в доме для семей, а не в общежитии? Что их окружают стены, отгораживающие их от соседей и остального мира?
В этом нет ничего специфически большевистского. Пуританин в Массачусетсе тоже не мог говорить о сакральности своего личного семейного пространства. И до сих пор, если побывать, например, в Голландии или в американских пригородах, легко увидеть, что люди живут без занавесок. Это наследие той же протестантской идеи: «Если ты добродетелен, тебе нечего скрывать». И вот я иду по вечерней улице в Беркли и вижу, как люди ужинают и смотрят телевизор. В России, кстати, это большая редкость. В русском языке совсем недавно появилось слово «приватность» (если появилось), но в России гораздо больше приватности, чем в странах протестантской традиции."
https://republic.ru/posts/92083?code=49734151036ad222a0a7460846efccba
republic.ru
«Россия нужна как Чужой – как, если угодно, злодей»
Историк и антрополог Юрий Слезкин – о большевиках как радикальной секте, современной России как империи и о ее специфической роли в мире
Про диалог культур
"Пока хан обдумывал предложение Эбботта, они перешли к другим вопросам. Вскоре Эбботту стало ясно, что хан весьма смутно представляет относительные размеры Британии, России и его собственного небольшого ханства
«Сколько пушек у России? — спросил он Эбботта. Англичанин ответил, что не знает точно, но наверняка очень много.— У меня двадцать пушек,— гордо заявил хан — А сколько пушек у королевы Англии? »
Эбботт объяснил, что у нее так много пушек, что точное число их неизвестно. «Моря бороздят множество английских кораблей, и на каждом от двадцати до ста двадцати пушек самого крупного калибра,- продолжил он.— Ее крепости полны пушек, и еще тысячи лежат на складах. У нас пушек больше, чем у любой другой страны на свете».
«И как часто может стрелять ваша артиллерия?» — спросил хан.
«Наша полевая артиллерия может дать семь выстрелов в
минуту».
«Русские стреляют из своих пушек двенадцать раз в минуту».
«Ваше Величество неверно информировали,— возразил Эбботт. — Я сам служу в артиллерии и знаю, что такая скорострельность невозможна».
«В этом меня уверял персидский посол»,— продолжал настаивать хан.
«Тогда неправильно информировали его. Нет на свете более квалифицированных артиллеристов, чем англичане, но если есть возможность выбора, мы никогда не делаем больше четырех выстрелов в минуту. Мы не растрачиваем наши выстрелы понапрасну, а именно так может случиться, если орудие каждый раз не нацеливать заново. Мы считаем не произведенные выстрелы, а число снарядов, поразивших цель».
И все же хан, никогда не видевший современной артиллерии в действии, не имел ни малейшего представления о ее ужасной разрушительной силе против глинобитных укреплений или атакующей кавалерии. Некоторые из министров хана были уверены даже в том, что вполне смогут отразить атаки Перовского, когда тот приблизится к столице. Эбботт заметил, что русские располагают неограниченными ресурсами и если потерпят неудачу в первой попытке освободить рабов, то просто вернутся с гораздо большими силами и хивинцы, как бы храбро они ни сражались, не смогут им противостоять. «В этом случае,— ответил главный министр хана,— если мы погибнем в бою, сражаясь с неверными, то попадем прямо в рай». На какой-то миг Эбботт не нашел, что ответить. Потом спросил: «А ваши женщины? Какой рай обретут ваши жены и дочери в руках русских солдат?» При напоминании об этой неприятной перспективе министры промолчали. Эбботт почувствовал, что ему удалось несколько продвинуться вперед в попытках убедить их, что единственным спасением является освобождение рабов и позволение ему посредничать в переговорах с русскими. Однако путь предстоял еще очень долгий, и все это время не прекращались бесконечные расспросы любопытного хана и других придворных. Все это было хорошо знакомо британским офицерам, путешествовавшим по мусульманским странам. Сообщение о том, что правителем страны может быть женщина, неизменно вызывало изумление и веселье.
«А ваш король на самом деле женщина? » — спрашивали его.
«Да, это именно так».
«А ваша королева замужем?»
«Нет, она еще слишком молода».
«А если она выйдет замуж, ее муж станет королем?»
«Ни в коем случае. Он не имеет власти».
«Сколько городов у вашей королевы?»
«Их слишком много, чтобы можно было сосчитать».
"Пока хан обдумывал предложение Эбботта, они перешли к другим вопросам. Вскоре Эбботту стало ясно, что хан весьма смутно представляет относительные размеры Британии, России и его собственного небольшого ханства
«Сколько пушек у России? — спросил он Эбботта. Англичанин ответил, что не знает точно, но наверняка очень много.— У меня двадцать пушек,— гордо заявил хан — А сколько пушек у королевы Англии? »
Эбботт объяснил, что у нее так много пушек, что точное число их неизвестно. «Моря бороздят множество английских кораблей, и на каждом от двадцати до ста двадцати пушек самого крупного калибра,- продолжил он.— Ее крепости полны пушек, и еще тысячи лежат на складах. У нас пушек больше, чем у любой другой страны на свете».
«И как часто может стрелять ваша артиллерия?» — спросил хан.
«Наша полевая артиллерия может дать семь выстрелов в
минуту».
«Русские стреляют из своих пушек двенадцать раз в минуту».
«Ваше Величество неверно информировали,— возразил Эбботт. — Я сам служу в артиллерии и знаю, что такая скорострельность невозможна».
«В этом меня уверял персидский посол»,— продолжал настаивать хан.
«Тогда неправильно информировали его. Нет на свете более квалифицированных артиллеристов, чем англичане, но если есть возможность выбора, мы никогда не делаем больше четырех выстрелов в минуту. Мы не растрачиваем наши выстрелы понапрасну, а именно так может случиться, если орудие каждый раз не нацеливать заново. Мы считаем не произведенные выстрелы, а число снарядов, поразивших цель».
И все же хан, никогда не видевший современной артиллерии в действии, не имел ни малейшего представления о ее ужасной разрушительной силе против глинобитных укреплений или атакующей кавалерии. Некоторые из министров хана были уверены даже в том, что вполне смогут отразить атаки Перовского, когда тот приблизится к столице. Эбботт заметил, что русские располагают неограниченными ресурсами и если потерпят неудачу в первой попытке освободить рабов, то просто вернутся с гораздо большими силами и хивинцы, как бы храбро они ни сражались, не смогут им противостоять. «В этом случае,— ответил главный министр хана,— если мы погибнем в бою, сражаясь с неверными, то попадем прямо в рай». На какой-то миг Эбботт не нашел, что ответить. Потом спросил: «А ваши женщины? Какой рай обретут ваши жены и дочери в руках русских солдат?» При напоминании об этой неприятной перспективе министры промолчали. Эбботт почувствовал, что ему удалось несколько продвинуться вперед в попытках убедить их, что единственным спасением является освобождение рабов и позволение ему посредничать в переговорах с русскими. Однако путь предстоял еще очень долгий, и все это время не прекращались бесконечные расспросы любопытного хана и других придворных. Все это было хорошо знакомо британским офицерам, путешествовавшим по мусульманским странам. Сообщение о том, что правителем страны может быть женщина, неизменно вызывало изумление и веселье.
«А ваш король на самом деле женщина? » — спрашивали его.
«Да, это именно так».
«А ваша королева замужем?»
«Нет, она еще слишком молода».
«А если она выйдет замуж, ее муж станет королем?»
«Ни в коем случае. Он не имеет власти».
«Сколько городов у вашей королевы?»
«Их слишком много, чтобы можно было сосчитать».
И так без конца. Все ли королевские министры — женщины? Всегда ли англичане избирают в короли женщину? Правда ли, что у них есть подзорные трубы, с помощью которых можно видеть сквозь стены крепостей? В Англии зимой так же холодно, как в Хиве? Едят ли они свинину? Правда ли, что они захватили Балх? Правда ли, что Россия гораздо больше Англии? Услышав этот вопрос, Эбботт почувствовал, что слишком многое поставлено на карту, и счел необходимым уточнить. «Именно этот вопрос,— заявил он,— явился предметом спора между английской и русской миссией в Тегеране и после тщательного рассмотрения был решен в пользу Англии. У королевы Виктории,— продолжил он,— больше территории, в пять раз больше подданных и в несколько раз больше государственных доходов, чем у России. Но кроме сухопутной территории она владеет еще и морями. Взгляд на карту подскажет, что моря занимают втрое больше места, чем суша,— утверждал он и добавил: —Там, где катит волны океан, у нашей королевы нет соперников». "
Питер Хопкирк, "Большая игра"
Питер Хопкирк, "Большая игра"
Forwarded from Свидетели и Егоры
Егор @docsandstuff Сенников опубликовал новое интервью - с историком и антропологом Юрием Слезкиным.
Доступ на репаблик по этой ссылке - бесплатный.
"Большевистская революция – первый случай в истории, когда такого рода секта захватила власть в государстве. Не в отдельном городе или в «пустыне» – как с анабаптистами в Мюнстере, Савонаролой во Флоренции или пуританами в Массачусетсе, – а в огромной империи. Причем захватили власть при жизни первого поколения, когда еще жива была вера в грядущий конец света. Христиане, например, перестали быть милленаристами к тому моменту, когда их пророчество стало официальной идеологией Римской империи.
Во время Гражданской войны в Англии самым радикальным крылом пуританского движения была секта «Пятые монархисты». Если бы они тогда пришли к власти, то это было бы некоторым аналогом того, что произошло в России в 1917 году. Но такого не происходило никогда – до победы большевиков
(...)
Дело в радикализме большевиков. Они вполне целенаправленно разрушали политические, экономические и общественные институты. Даже такие базовые, как институт семьи. Когда люди схожей веры приходили к власти в других государствах – Китае, Камбодже, Корее – они вели себя таким же образом"
"«Война с занавеской» – в некотором роде метафора; занавеска скрывает семью от общества. Идея такой войны – в том, чтобы создать общество ближних. Чтобы ваша жена не была вам ближе, чем все остальные братья и сестры (то есть, в конечном счете, чтобы у вас не было жены, ради которой вы подвергаете дискриминации все остальное человечество). Конечная цель – превращение общества в секту. Поэтому не должно быть занавесок. Революция вела борьбу с мещанством не только как с проявлением буржуазности, но и как с симптомом автономии семьи.
У этой революции было много сторонников – и многие жители Дома на Набережной всерьез мучились этими вопросами. Правильно ли, что они оказались в доме для семей, а не в общежитии? Что их окружают стены, отгораживающие их от соседей и остального мира?
В этом нет ничего специфически большевистского. Пуританин в Массачусетсе тоже не мог говорить о сакральности своего личного семейного пространства. И до сих пор, если побывать, например, в Голландии или в американских пригородах, легко увидеть, что люди живут без занавесок. Это наследие той же протестантской идеи: «Если ты добродетелен, тебе нечего скрывать». И вот я иду по вечерней улице в Беркли и вижу, как люди ужинают и смотрят телевизор. В России, кстати, это большая редкость. В русском языке совсем недавно появилось слово «приватность» (если появилось), но в России гораздо больше приватности, чем в странах протестантской традиции"
https://republic.ru/posts/92083?code=49734151036ad222a0a7460846efccba
Доступ на репаблик по этой ссылке - бесплатный.
"Большевистская революция – первый случай в истории, когда такого рода секта захватила власть в государстве. Не в отдельном городе или в «пустыне» – как с анабаптистами в Мюнстере, Савонаролой во Флоренции или пуританами в Массачусетсе, – а в огромной империи. Причем захватили власть при жизни первого поколения, когда еще жива была вера в грядущий конец света. Христиане, например, перестали быть милленаристами к тому моменту, когда их пророчество стало официальной идеологией Римской империи.
Во время Гражданской войны в Англии самым радикальным крылом пуританского движения была секта «Пятые монархисты». Если бы они тогда пришли к власти, то это было бы некоторым аналогом того, что произошло в России в 1917 году. Но такого не происходило никогда – до победы большевиков
(...)
Дело в радикализме большевиков. Они вполне целенаправленно разрушали политические, экономические и общественные институты. Даже такие базовые, как институт семьи. Когда люди схожей веры приходили к власти в других государствах – Китае, Камбодже, Корее – они вели себя таким же образом"
"«Война с занавеской» – в некотором роде метафора; занавеска скрывает семью от общества. Идея такой войны – в том, чтобы создать общество ближних. Чтобы ваша жена не была вам ближе, чем все остальные братья и сестры (то есть, в конечном счете, чтобы у вас не было жены, ради которой вы подвергаете дискриминации все остальное человечество). Конечная цель – превращение общества в секту. Поэтому не должно быть занавесок. Революция вела борьбу с мещанством не только как с проявлением буржуазности, но и как с симптомом автономии семьи.
У этой революции было много сторонников – и многие жители Дома на Набережной всерьез мучились этими вопросами. Правильно ли, что они оказались в доме для семей, а не в общежитии? Что их окружают стены, отгораживающие их от соседей и остального мира?
В этом нет ничего специфически большевистского. Пуританин в Массачусетсе тоже не мог говорить о сакральности своего личного семейного пространства. И до сих пор, если побывать, например, в Голландии или в американских пригородах, легко увидеть, что люди живут без занавесок. Это наследие той же протестантской идеи: «Если ты добродетелен, тебе нечего скрывать». И вот я иду по вечерней улице в Беркли и вижу, как люди ужинают и смотрят телевизор. В России, кстати, это большая редкость. В русском языке совсем недавно появилось слово «приватность» (если появилось), но в России гораздо больше приватности, чем в странах протестантской традиции"
https://republic.ru/posts/92083?code=49734151036ad222a0a7460846efccba
republic.ru
«Россия нужна как Чужой – как, если угодно, злодей»
Историк и антрополог Юрий Слезкин – о большевиках как радикальной секте, современной России как империи и о ее специфической роли в мире
Про государства
"Государства употребляли концентрированное принуждение для нескольких целей. В течение первых столетий после 990 г. у королей редко было больше вооруженных сил, чем у их главных вассалов. Логистика обеспечения питания и содержания вооруженных людей требовала непозволительно больших средств для организации регулярной армии. Армия короля обычно состояла из небольшого регулярного отряда и войска, которые только на время отрывались от гражданской жизни и поступали под начало тех, кто выступал на стороне короля.
Присутствие монарха укрепляло личные связи воюющих: «Было правилом, чтобы король лично командовал всякой сколько-нибудь важной кампанией. Его возраст не имел значения; Oттону III было 11 лет, когда он возглавил армию в борьбе с саксонцами (991), а Генриху IV — 13, когда он в 1063 г. пошел на войну с венграми» (Contamine, 1984: 39).
В походе королевские армии кормились в основном за счет реквизиций (что теоретически должно было возмещаться из королевской казны) и грабежа (без возмещения); столетиями нельзя было отличить первое от второго. В городах обычно создавали народные ополчения для защиты городских стен, патрулирования улиц, прекращения общественных конфликтов, а также для участия то и дело в битвах с врагами города и королевства.
Особые муниципальные ополчения были в Испании; им отводилась главная роль в завоевании христианскими королями мусульманской Иберии. Этим объясняется та большая власть, какую имели муниципалитеты (где преобладали дворяне) после Реконкисты, а отличие caballero (всадника) от peonа (пешего солдата) затем трансформировалось в устойчивое общее социальное деление (Powers, 1988).
В других частях Европы короли старались ограничить независимые вооруженные силы, находившиеся в распоряжении горожан, по той основательной причине, что горожане всегда были готовы использовать эти силы в своих интересах, в том числе и сопротивляясь требованиям короля. Разного рода вооруженным силам противостояли многочисленные группы вооруженных людей, действовавших вне королевского контроля: в том числе вассалы тех лордов, которые в данное время не были призваны на службу королю, бандиты (часто бывшие демобилизованными солдатами, продолжавшими дальше грабить уже без одобрения короля) и пираты (которые часто действовали под гражданской или королевской защитой). Аккумуляция средств принуждения была незначительной, но повсеместной, незначительной была и концентрация, — причем больше всего концентрировали принуждение правители".
"Государства употребляли концентрированное принуждение для нескольких целей. В течение первых столетий после 990 г. у королей редко было больше вооруженных сил, чем у их главных вассалов. Логистика обеспечения питания и содержания вооруженных людей требовала непозволительно больших средств для организации регулярной армии. Армия короля обычно состояла из небольшого регулярного отряда и войска, которые только на время отрывались от гражданской жизни и поступали под начало тех, кто выступал на стороне короля.
Присутствие монарха укрепляло личные связи воюющих: «Было правилом, чтобы король лично командовал всякой сколько-нибудь важной кампанией. Его возраст не имел значения; Oттону III было 11 лет, когда он возглавил армию в борьбе с саксонцами (991), а Генриху IV — 13, когда он в 1063 г. пошел на войну с венграми» (Contamine, 1984: 39).
В походе королевские армии кормились в основном за счет реквизиций (что теоретически должно было возмещаться из королевской казны) и грабежа (без возмещения); столетиями нельзя было отличить первое от второго. В городах обычно создавали народные ополчения для защиты городских стен, патрулирования улиц, прекращения общественных конфликтов, а также для участия то и дело в битвах с врагами города и королевства.
Особые муниципальные ополчения были в Испании; им отводилась главная роль в завоевании христианскими королями мусульманской Иберии. Этим объясняется та большая власть, какую имели муниципалитеты (где преобладали дворяне) после Реконкисты, а отличие caballero (всадника) от peonа (пешего солдата) затем трансформировалось в устойчивое общее социальное деление (Powers, 1988).
В других частях Европы короли старались ограничить независимые вооруженные силы, находившиеся в распоряжении горожан, по той основательной причине, что горожане всегда были готовы использовать эти силы в своих интересах, в том числе и сопротивляясь требованиям короля. Разного рода вооруженным силам противостояли многочисленные группы вооруженных людей, действовавших вне королевского контроля: в том числе вассалы тех лордов, которые в данное время не были призваны на службу королю, бандиты (часто бывшие демобилизованными солдатами, продолжавшими дальше грабить уже без одобрения короля) и пираты (которые часто действовали под гражданской или королевской защитой). Аккумуляция средств принуждения была незначительной, но повсеместной, незначительной была и концентрация, — причем больше всего концентрировали принуждение правители".
Про фрайкоры, хеймверы и другие парамилитарные организации
"Объясняя свое нежелание демобилизоваться и свою решимость продолжать солдатскую жизнь после ноября 1918 года, активисты военизированных организаций по всей Центральной Европе нередко ссылались на ужас возвращения с фронта в 1918 году в абсолютно враждебный мир социальных потрясений, ощущавшийся таковым вследствие временного краха как военной иерархии, так и общественного порядка.
Видный активист Каринтийского хеймвера Ганс Альбин Ройтер, вернувшийся в Грац в конце войны, подчеркивал свой первый контакт с «красной толпой», «открывший ему глаза»: «Прибыв наконец в Грац, я обнаружил, что улицы захвачены коммунистами». Во время стычки с группой солдат-коммунистов Ройтер «достал пистолет и был арестован. Вот так меня приветствовала моя Heimat». Арест, произведенный нижними чинами, усилил возникшее у Ройтера ощущение того, что он вернулся в «мир, перевернутый вверх тормашками», в революционный мир, неожиданно отказавшийся от прежде бесспорных норм и ценностей, социальной иерархии, институтов и авторитетов.
С тем же самым можно было столкнуться в Будапеште и Мюнхене. Гусарский офицер Миклош Козма, вернувшийся в Венгрию с фронта поздней осенью 1918 года, стал одним из многих ветеранов войны, которых «приветствовали» буйствовавшие толпы, выкрикивавшие оскорбления в адрес возвращавшихся войск, а также простые солдаты, с кулаками набрасывавшиеся на своих офицеров. По словам Козмы, революционные активисты неизменно принимали обличье распущенной «грязной толпы», «неделями не мывшейся и месяцами не менявшей одежды; вонь одежды и обуви, гниющей на их телах, невыносима». Подобные впечатления нередко складывались и у эксофицеров в соседней Баварии. Например, будущий австрийский вицеканцлер и активист хеймвера Эдуард Баар фон Бааренфельс сообщал в Австрию из революционного Мюнхена о том, как на его глазах грабили ювелирные лавки, как разоружали и оскорбляли офицеров. Революция, утверждал Бааренфельс, «вынесла на свет из глубочайших глубин ада наихудшую мразь», и теперь та свободно разгуливала по улицам центральноевропейских столичных городов.
В описаниях Бааренфельса, Козмы и многих других вновь оживает тот кошмар, который преследовал консервативную европейскую элиту еще с времен Французской революции, кошмар, который — с момента захвата большевиками власти в России в 1917 году — становился реальностью: торжество безликой революционной толпы над силами закона и порядка. Образ, внушавшийся подобными описаниями, отчасти был навеян вульгарным пониманием книги Психология толп (Psychologie des foules) Гюстава Ле Бона (1895), идеи которого с начала XX века широко обсуждались в правых кругах по всей Европе. Проводившееся Ле Боном противопоставление «варварских» масс и «цивилизованного» индивидуума было созвучно тому, как многие австрийские и венгерские экс-офицеры описывали унижение, которому их подвергали возбужденные толпы или простые солдаты, срывавшие с них боевые награды.
Эти офицеры отказывались признавать, что крах центральноевропейских империй был вызван военным поражением, и воспринимали революции в Берлине, Вене и Будапеште как невыносимое оскорбление для своей чести офицеров, «не побежденных в бою». В письме родным военный ветеран и печально знаменитый вождь фрайкора Манфред фон Киллингер выразился так: «Отец, я дал себе слово. Мне пришлось без боя сдать врагам свой торпедный катер и видеть, как на нем спускают мой флаг. И я поклялся отомстить тем, кто несет за это ответственность»
"Объясняя свое нежелание демобилизоваться и свою решимость продолжать солдатскую жизнь после ноября 1918 года, активисты военизированных организаций по всей Центральной Европе нередко ссылались на ужас возвращения с фронта в 1918 году в абсолютно враждебный мир социальных потрясений, ощущавшийся таковым вследствие временного краха как военной иерархии, так и общественного порядка.
Видный активист Каринтийского хеймвера Ганс Альбин Ройтер, вернувшийся в Грац в конце войны, подчеркивал свой первый контакт с «красной толпой», «открывший ему глаза»: «Прибыв наконец в Грац, я обнаружил, что улицы захвачены коммунистами». Во время стычки с группой солдат-коммунистов Ройтер «достал пистолет и был арестован. Вот так меня приветствовала моя Heimat». Арест, произведенный нижними чинами, усилил возникшее у Ройтера ощущение того, что он вернулся в «мир, перевернутый вверх тормашками», в революционный мир, неожиданно отказавшийся от прежде бесспорных норм и ценностей, социальной иерархии, институтов и авторитетов.
С тем же самым можно было столкнуться в Будапеште и Мюнхене. Гусарский офицер Миклош Козма, вернувшийся в Венгрию с фронта поздней осенью 1918 года, стал одним из многих ветеранов войны, которых «приветствовали» буйствовавшие толпы, выкрикивавшие оскорбления в адрес возвращавшихся войск, а также простые солдаты, с кулаками набрасывавшиеся на своих офицеров. По словам Козмы, революционные активисты неизменно принимали обличье распущенной «грязной толпы», «неделями не мывшейся и месяцами не менявшей одежды; вонь одежды и обуви, гниющей на их телах, невыносима». Подобные впечатления нередко складывались и у эксофицеров в соседней Баварии. Например, будущий австрийский вицеканцлер и активист хеймвера Эдуард Баар фон Бааренфельс сообщал в Австрию из революционного Мюнхена о том, как на его глазах грабили ювелирные лавки, как разоружали и оскорбляли офицеров. Революция, утверждал Бааренфельс, «вынесла на свет из глубочайших глубин ада наихудшую мразь», и теперь та свободно разгуливала по улицам центральноевропейских столичных городов.
В описаниях Бааренфельса, Козмы и многих других вновь оживает тот кошмар, который преследовал консервативную европейскую элиту еще с времен Французской революции, кошмар, который — с момента захвата большевиками власти в России в 1917 году — становился реальностью: торжество безликой революционной толпы над силами закона и порядка. Образ, внушавшийся подобными описаниями, отчасти был навеян вульгарным пониманием книги Психология толп (Psychologie des foules) Гюстава Ле Бона (1895), идеи которого с начала XX века широко обсуждались в правых кругах по всей Европе. Проводившееся Ле Боном противопоставление «варварских» масс и «цивилизованного» индивидуума было созвучно тому, как многие австрийские и венгерские экс-офицеры описывали унижение, которому их подвергали возбужденные толпы или простые солдаты, срывавшие с них боевые награды.
Эти офицеры отказывались признавать, что крах центральноевропейских империй был вызван военным поражением, и воспринимали революции в Берлине, Вене и Будапеште как невыносимое оскорбление для своей чести офицеров, «не побежденных в бою». В письме родным военный ветеран и печально знаменитый вождь фрайкора Манфред фон Киллингер выразился так: «Отец, я дал себе слово. Мне пришлось без боя сдать врагам свой торпедный катер и видеть, как на нем спускают мой флаг. И я поклялся отомстить тем, кто несет за это ответственность»
Прро зарплату представителей элиты Нацистской Германии
"Заработная плата Гейдриха в СД сначала составляла скромные 180 рейхсмарок в месяц — значительно меньше, чем получал, например, квалифицированный рабочий в химической промышленности (228 рейхсмарок в месяц), начинающий чиновник (244 рейхсмарки) или даже неквалифицированный работник розничной торговли (228 рейхсмарок) в 1931 году. Тот факт, что Гейдрих выбрал эту должность в СС вместо любой более высокооплачиваемой работы, был связан с рядом факторов: его желанием произвести впечатление на свою жену и ее семью своей работой в политическом движении, которое они поддерживали, квазивоенным характером работы в революционном институте, который отвергал существовавшую политическую систему.
В течение чуть более пятнадцати месяцев в СС Гейдрих превзошел свое прежнее воинское звание на флоте (Гиммлер повысил его до штурмбаннфюрера СС — то есть звание, эквивалентное майору). В этот момент, Гейдрих, должно быть, почувствовал, что его карьера вновь идет в гору. Гиммлер также согласовал обещанное Гейдриху повышение зарплаты до 290 рейхсмарок, что означало, что (включая выплату выходного пособия, которое Гейдрих продолжал получать от военно-морского флота еще на несколько месяцев) семья Гейдриха имела общий доход в 490 рейхсмарок в месяц - не состояние, но весьма комфортный доход.
С приходом нацистов к власти, ситуация для Гейдриха продолжила улучшаться — семья теперь могла позволить себе два дома: в Берлине и загородную виллу на родном острове Лины Гейдрих Фемарне. 42 000 рейхсмарок, необходимых для строительства дома в традиционном северо-германском стиле, были получены через личный займ от Вилли Сакса, энергичного промышленного магната и почетного члена СС.
В феврале 1937 года Гейдрихи покинули арендованную квартиру в Südende и купили дом площадью 700 квадратных на Августаштрассе, недалеко от живописных берегов Шлахтензее. Новый семейный дом состоял из девяти комнат на трех этажах, с двумя комнатами, предназначенными для домашних слуг. По словам Альберта Шпеера, дом Гейдриха отражал его несколько параноидальный образ мышления — оснащенный как крепость, с постоянной полицейской охраной и сигнальными колокольчиками в каждой комнате.
Дом в Шлахтензее стоил еще 49 000 рейхсмарок, из которых 10 000 были предоставлены гиммлеровским «Специальным фондом Рейхсфюрера СС». Несмотря на два частных «займа» от Закса и Гиммлера (ни один из которых никогда не был погашен), Гейдрих, очевидно, мог выплачивать проценты и рассрочку за ипотеку на 91 000 рейхсмарок и нанимать двух слуг на постоянной основе.
Согласно налоговой декларации Гейдриха за 1936 год, он заработал 8 400 рейхсмарок в предыдущем году, из которых 1200 рейхсмарок были потрачены на заработную плату для домашней прислуги. Кроме того, он получил пособие в размере 12 000 рейхсмарок в качестве главы гестапо. В следующем году его базовый доход вырос до 9 000 рейхсмарок - состояние по сравнению со средним доходом офицеров Гестапо в 2000 рейхсмарок.
К 1937 году его доход составил 15 727 рейхсмарок; в 1938 году он заработал в 17 371 рейхсмарки в год, одновременно сократив зарплату своих двух домашних слуг до 550 рейхсмарок в год. В дополнение к этому, по состоянию на апрель 1934 года Гейдрих был прусским тайным советником, а с марта 1936 года членом рейхстага, что приносило ему дополнительно 6000 рейхсмарок в год".
"Заработная плата Гейдриха в СД сначала составляла скромные 180 рейхсмарок в месяц — значительно меньше, чем получал, например, квалифицированный рабочий в химической промышленности (228 рейхсмарок в месяц), начинающий чиновник (244 рейхсмарки) или даже неквалифицированный работник розничной торговли (228 рейхсмарок) в 1931 году. Тот факт, что Гейдрих выбрал эту должность в СС вместо любой более высокооплачиваемой работы, был связан с рядом факторов: его желанием произвести впечатление на свою жену и ее семью своей работой в политическом движении, которое они поддерживали, квазивоенным характером работы в революционном институте, который отвергал существовавшую политическую систему.
В течение чуть более пятнадцати месяцев в СС Гейдрих превзошел свое прежнее воинское звание на флоте (Гиммлер повысил его до штурмбаннфюрера СС — то есть звание, эквивалентное майору). В этот момент, Гейдрих, должно быть, почувствовал, что его карьера вновь идет в гору. Гиммлер также согласовал обещанное Гейдриху повышение зарплаты до 290 рейхсмарок, что означало, что (включая выплату выходного пособия, которое Гейдрих продолжал получать от военно-морского флота еще на несколько месяцев) семья Гейдриха имела общий доход в 490 рейхсмарок в месяц - не состояние, но весьма комфортный доход.
С приходом нацистов к власти, ситуация для Гейдриха продолжила улучшаться — семья теперь могла позволить себе два дома: в Берлине и загородную виллу на родном острове Лины Гейдрих Фемарне. 42 000 рейхсмарок, необходимых для строительства дома в традиционном северо-германском стиле, были получены через личный займ от Вилли Сакса, энергичного промышленного магната и почетного члена СС.
В феврале 1937 года Гейдрихи покинули арендованную квартиру в Südende и купили дом площадью 700 квадратных на Августаштрассе, недалеко от живописных берегов Шлахтензее. Новый семейный дом состоял из девяти комнат на трех этажах, с двумя комнатами, предназначенными для домашних слуг. По словам Альберта Шпеера, дом Гейдриха отражал его несколько параноидальный образ мышления — оснащенный как крепость, с постоянной полицейской охраной и сигнальными колокольчиками в каждой комнате.
Дом в Шлахтензее стоил еще 49 000 рейхсмарок, из которых 10 000 были предоставлены гиммлеровским «Специальным фондом Рейхсфюрера СС». Несмотря на два частных «займа» от Закса и Гиммлера (ни один из которых никогда не был погашен), Гейдрих, очевидно, мог выплачивать проценты и рассрочку за ипотеку на 91 000 рейхсмарок и нанимать двух слуг на постоянной основе.
Согласно налоговой декларации Гейдриха за 1936 год, он заработал 8 400 рейхсмарок в предыдущем году, из которых 1200 рейхсмарок были потрачены на заработную плату для домашней прислуги. Кроме того, он получил пособие в размере 12 000 рейхсмарок в качестве главы гестапо. В следующем году его базовый доход вырос до 9 000 рейхсмарок - состояние по сравнению со средним доходом офицеров Гестапо в 2000 рейхсмарок.
К 1937 году его доход составил 15 727 рейхсмарок; в 1938 году он заработал в 17 371 рейхсмарки в год, одновременно сократив зарплату своих двух домашних слуг до 550 рейхсмарок в год. В дополнение к этому, по состоянию на апрель 1934 года Гейдрих был прусским тайным советником, а с марта 1936 года членом рейхстага, что приносило ему дополнительно 6000 рейхсмарок в год".