Культурное воскресенье

Недавно говорили о шансоне, а теперь — о жанре, исторически близком к французскому chanson и при этом получившем оригинальную советскую вариацию, — бардовской песне. Нельзя сказать, что это явление уникально в мировом контексте (достаточно вспомнить Нобелевскую премию Боба Дилана), но в позднем СССР сложилась особая ситуация: бардовская песня обрела широкую социальную опору, а гитара стала привычным элементом интерьера и досуга.

Сегодня хочу рассказать о не самом известном массовому слушателю авторе — Михаиле Щербаковe. Он родился в 1963 году в Обнинске, там же учился; пишет песни с 1978-го. В Москве — с 1982 года. В 1988-м окончил филологический факультет МГУ и с тех пор выступает как профессиональный автор-исполнитель. Многие критики отмечают, что Щербаков — прежде всего поэт; при этом музыкальное оформление придаёт его стихам второе измерение, позволяя услышать интонации, которые на бумаге остаются между строк.

В качестве примера — песня 1992 года. Формально она уже постсоветская, но, на мой взгляд, удивительно точно передаёт переживание именно советского опыта — его интонацию, ритм памяти и чувство времени.

Я уже какое-то время наблюдаю, как в телеграме формируется альтернативная инфраструктура знания. Это не самиздат с дефицитом и подпольем, а пиратское радио: включился — и ведёшь свою программу без редакционных фильтров и долгих рецензий. Возникают низовые авторские проекты, которые берут на себя работу академических журналов: публикуют большие разборы, спорят, цитируют, ведут полемику. Для новостей это привычно, для «длинных» текстов — нет, но механика ТГ (лента, каналы, репосты) позволяет таким материалам жить и расходиться.

Егор Живинин (канал «Бар Ульбрихта») опубликовал разбор мифа о «определении фашизма Георгием Димитровым». Формула, которой клянутся до сих пор, на деле сложилась не в голове одного человека и не за один раз. Ключевая мысль - «Определение Димитрова» стало каноном прежде всего по политическим причинам. Это сборка более ранних, утилитарных трактовок начала 1920-х; тонкие наблюдения про организационную новизну фашизма по дороге затёрлись.

Коминтерн вошёл в 1920-е с поворотом к «единому фронту» с социал-демократами: вместо бесконечных расколов — совместная защита уже завоёванных прав рабочих. Спорили о форме — договариваться «сверху» с лидерами или работать «снизу» только с массами, — и именно эта рамка дальше определяла разговор о фашизме. Итальянский опыт 1921–1922 годов дал первые формулы: Евгений Варга описал фашизм как «боевой отряд» финансово-промышленного капитала и одновременно как новое массовое реакционное движение; IV конгресс закрепил образ «неприкрытой диктатуры» над пролетариатом; Карл Радек настаивал, что фашизм закономерен и бьёт по буржуазной демократии — значит, против него допустим и единый фронт с соцдемами.

Рурский кризис 1923 года добавил противоречий. Варга писал о фашизме как о мировом явлении кризиса воспроизводства и предостерегал от блокирования с буржуазией; Клара Цеткин подчёркивала пересечение социальной базы коммунистов и фашистов — пролетаризирующаяся мелкая буржуазия. Радек, выступая по делу Шлагетера, сыграл на национальных чувствах — и это обернулось опасными заигрываниями с правыми. Провал «немецкого октября» породил удобное объяснение: «фашизм победил раньше». В ответ Григорий Зиновьев объявил социал-демократов «левым крылом фашизма» — с этого момента началась политическая инфляция самого понятия.
В 1924–1925 годах Варга фиксирует частичную стабилизацию капитализма, КПГ это принимает. На V конгрессе расходятся две линии. Амадео Бордига показывает, что фашизм — не старая реакция, а новая форма буржуазной политики с мощными внегосударственными организациями и «корпоративными» межклассовыми профсоюзами: снаружи — солидаризм, на деле — конкуренция и классовые трения. Герман Реммеле упрощает диаграмму до «оружия крупной буржуазии». Итоговая резолюция оказывается очень близка к будущей формуле Димитрова: фашизм как внелегальное «боевое оружие» буржуазии с мелкобуржуазной базой. При этом на практике контакты с социал-демократами ещё нужны.

Затем следует затишье и «большевизация» (1925–1928): открытые дискуссии сходят на нет, внимание к специфике фашизма ослабевает, главным противником всё чаще объявляют социал-демократов. В «третьем периоде» (1928–1933) курс ужесточается: проект Программы трактует фашизм как закономерную реакцию империалистического капитализма на кризис; даже без прихода фашистов к власти фиксируется «усиление аппарата» и «фашизация». Так фашизм размывается из специфического типа господства в почти универсальную характеристику любой буржуазной власти, а тождество с социал-демократией переоценивается.

Из этого вырастает канон: не одна «гениальная формула», а цепочка решений — от варговского «боевого отряда капитала» и реммелевского «оружия буржуазии» до политически удобной линии «социал-фашизма». Тонкие наблюдения — Бордиги о массовых организациях и корпоративизме, Цеткин о борьбе за мелкую буржуазию, Варги о кризисе воспроизводства — не стали сердцевиной. «Определение Димитрова» закрепилось как тактический инструмент, а не как завершённая теория.

Албанские карикатуристы придумали Лабубу до того, как это стало хайповой темой.

"Никита Хрущев колечком ХХ съезда прикреплён к костюму дядюшки Сэма". 1976 год. Албанцы и после смерти одиозного генсека не упускали возможности высмеять его по-всякому, обвиняя в ревизионизме личности и политики И Сталина и отходе от догм марксизма-ленинизма.

Позвольте воспользоваться служебным положением и пригласить вас на открытие нового театрального сезона в театре «Среда 21» (ул. Старая Басманная 15, 1)!

5 сентября мы представим спектакль «Форум. Среда», в котором я занят. Это интерактивное представление, где главным героем становится зритель. Актеры разыгрывают конфликтные ситуации, а публике предлагается вместе найти из них выход.

Если 5 сентября вы заняты, будут дополнительные показы: 8 и 29 октября. Буду рад видеть вас на спектакле!

Во-первых, это красиво… - дорогой Леонид Ильич на фоне Танца Матисса

Летом–осенью 1981 года Пушкинский музей показал «зеркало» парижского проекта Pompidou «Paris–Moscou»: большой разговор о модернизме, выстроенный как диалог Москва ↔️ Париж. В одних залах — Матисс и Пикассо, в других — Малевич, Кандинский, Родченко, Лисицкий, Попова; рядом — дизайн, театр, архитектура и реконструкции утопий (включая проекты Татлина). Для советского зрителя это стало первой за десятилетия массовой встречей с авангардом — от «Чёрного квадрата» до конструктивизма — не по репродукциям, а «вживую». Очереди тянулись часами: выставка превратила музей в пространство, где модернизм обсуждают без прежних идеологических шор. Наследие «Москва—Париж» — закреплённый язык «диалога равных» в истории искусства и импульс к последующим крупным международным проектам 1990-х и 2000-х.

Новостной сюжет про выставку можно посмотреть по ссылке

Сегодня, 4 сентября 2025 года, «Что? Где? Когда?» отмечает 50-летие — редкий случай культового телепродукта, целиком придуманного в СССР и успешно пережившего его, адаптировавшись к новым медиа и привычкам зрителей. Увы, ранняя история проекта почти канула в лету: записи первых выпусков 1975–1979 годов, похоже, утрачены, и шанс увидеть их сегодня минимален.

Точкой отсчёта стал 4 сентября 1975 года: семейная викторина без волчка и знатоков — две большие московские семьи отвечали на 11 вопросов по минуте. Владимир Ворошилов быстро понял, что «семейный» формат не работает: «мозговой штурм» требует игроков, за ходом мысли которых интересно следить. Запись этого выпуска, как и его кадры, не сохранилась.

Весной 1976-го вышел ещё один, экспериментальный выпуск — в подвальном баре Останкино, с ведущим Александром Масляковым и студентами МГУ. Появился первый волчок с двумя стрелками, призовые/штрафные конверты, «сектор телезрителей» и строгая учёная коллегия жюри. Существует печатная стенограмма игры; судьба видеозаписи неизвестна.

После полуторалетней паузы 24 декабря 1977 года стартовал «Клуб знатоков»: письма телезрителей на круглом столе, минута на размышление, шестёрка за столом, голос Ворошилова за кадром. Счёт поначалу не вели; шестёрки играли «на вылет», капитанов ещё не было. Оформление — часы, песочные часы, серебряный поднос для книг, распорядитель и живой филин Фомка — задало образ клуба.

В 1978-м игры стали регулярными, но цензура заставляла менять детали декора и набора, команды обрели капитанов. В 1979-м появились музыкальные паузы (в эфире звучали Дюк Эллингтон и Владимир Высоцкий), официальный счёт и публичная презентация призов книжниками. По распространённой версии, часть ранних выпусков утеряна/размагничена; в открытом доступе передачи начинаются лишь с декабря 1980 года.

Так за четыре года из семейной викторины выросла телевизионная интеллектуальная «вселенная» с узнаваемыми ритуалами, символами и собственным клубным мифом.

О «длинных семидесятых» принято говорить как о «застое», но одно из ключевых слов эпохи — «эксперимент». Министерства, республики и целые районы бесконечно пробовали новое: пилотные схемы, опытные зоны, хозрасчётные участки. Многое так и оставалось локальным, кое-что сворачивали на полпути, но это было движение, а не топтание. В экономике рядом с известным Щёкинским экспериментом существовал и почти забытый Абашский — смелая грузинская попытка совместить децентрализацию управления с жёсткой привязкой вознаграждения к результату. О нём подробно пишет Jean Radvanyi: “The Experiments in Georgia, 1974–1984: Quest for a New Organization in the Soviet Agricultural System”, в сборнике Socialist Agriculture in Transition: Organizational Response to Failing Performance (ed. Josef C. Brada, Karl-Eugen Wädekin, Westview Press, 1988, p. 110–122). Ниже — кратко о том, как один район сумел изменить правила игры на своём уровне и почему этот опыт важен для понимания позднесоветской экономики.

В 1970-е, на фоне пробуксовки советского агросектора, Грузия предложила редкий ход: передать реальные полномочия и ответственность на уровень района и жёстко связать вознаграждение с результатом. Так возник Абашский эксперимент — пакет управленческих и мотивационных решений в депрессивном районе, которые за несколько лет развернули производство. В историографии это один из немногих «успехов внутри правил» позднесоветского АПК.

Под политическим «зонтом» Юрия Андропова и Эдуарда Шеварднадзе, при операционном лидерстве Гурама Мгеладзе, создали районное агропромышленное объединение (РАПО). Ему передали все хозяйства и технику, а внутри ввели заранее объявленные, стабильные правила поощрения — долю от плана и высокую долю от сверхплана (в натуре и деньгах). Ключевым стала именно предсказуемость: «сверх» остаётся тем, кто его сделал.

РАПО обеспечивало быстрые решения, единый календарь «поле–переработка–сбыт» и общерайонную «техбригаду» с ремонтом и переброской машин по сигналу с полей. Расширили семейные и бригадные подряды; с 1979 года — контракты с личными хозяйствами на откорм и молоко. В итоге: один владелец конечного результата на уровне района + понятные стимулы на уровне бригады и двора.

Уже в первый сезон выросла урожайность ключевых культур; за следующие годы многие показатели увеличились кратно, ощутимо подросли доходы колхозников. Для системы, привыкшей «латать» провалы техникой и приказами, Абаша продемонстрировала более дешёвый и действенный механизм — мотивацию и ответственность на коротком плече. Опыт изучали делегации со всего СССР; похожие схемы пробовали в Эстонии и Латвии.

Политическая санкция на опыт снижала идеологические риски и позволяла отступать от типовых норм.
Право района «шевелить» ресурсы (единое подчинение техники и сервисов) экономило время в сезоне.
Жёсткая связка «сделал — получил» ломала привычку «выбивать» ресурсы сверху вместо роста производительности.

Абаша осталась «островком» в море старых правил. Эксперимент держался на политической воле и команде; без изменений в правах собственности и бюджетных привычках его трудно было масштабировать. С изменением конъюнктуры интерес ослаб, и схема оказалась чужеродной для инерции плановой системы — что объясняет, почему эффект не стал всесоюзным.

В продолжении разговора об экспериментах эпохи "застоя", до этого писали про Грузию, а вот материал про Узбекистан (Абашин С. Зона молчания, «дело Адылова»: Центральная Азия как советский Иной // Государство, религия, церковь в России и за рубежом. 2023. № 41(3–4). С. 120–148.)

В 1970–1980-е годы партия активно искала «внутрисистемные» способы оживить хозяйство: создавались новые управленческие конструкции, запускались пилоты и «опыты». В Узбекистане таким экспериментом стало районное агропромышленное объединение (РАПО) — крупная связка «поле-переработка-сбыт», где под одним управлением концентрировали земли, технику, стройки, кадры и финансы. Эти модели подавались как витрина «социалистического прогресса» на окраине и должны были стать заделом для обновления экономики СССР в целом. В 1982 году союзная «продовольственная программа» даже закрепила РАПО как базовую структуру будущего АПК.

Локальные элиты, в том числе Ахмаджон Адылов, герой социалистического труда и руководитель Папского РАПО, умело говорили на языке прогресса: «укрупнение», «эффективность», «освоение орошаемых земель», «новые связи», «хозяин на земле». В прессе это выглядело как победа модернизации: от газетных очерков до телерепортажей. В официальной логике РАПО обещало выгоду масштаба, лучшее планирование и управляемость.

Абашин показывает: при всей технологической и организационной новизне эксперимент упирался в старые ограничения. Во-первых, сырьевой профиль республики (хлопок) задавал экстремальную зависимость от центра: план требовал любой ценой держать вал, а взамен обещал ресурсы и инвестиции. Это провоцировало постоянные «исключения из правил» и ускоренные решения, которые на одном этапе поощрялись сверху, а на другом превращались в «нарушения».

Во-вторых, чтобы «свести план», нужны были не только инструкции, но и неформальные практики — личные сети, обмен услугами, «вторая экономика». Они снижали транзакционные издержки системы, но делали эксперимент уязвимым: тот же набор приёмов легко интерпретировался как «коррупция» и «теневой доход», когда политический ветер менялся.

В-третьих, сама медиальная «витрина успехов» работала до тех пор, пока режим высказываний оставался неизменным. С перестройкой язык официальности сдвинулся: успешные «островки модернизации» начали читать как «маскировку архаики». В январе 1988-го «Литературная газета» публикует «Зону молчания», за ней следуют телепрограммы и документальный фильм «Хроника остановленного времени» — и образ «советского Востока» становится сценой для показательной критики. От описания одного «плохого» района критика быстро разворачивается к сомнению в социализме как таковом.

Ключ в том, что перестройка вернула в систему «внешнего редактора»: появилась легитимная площадка, с которой можно было пересматривать прежний язык прогресса. Ориенталистский приём («там — не настоящий социализм, там — застылое „восточное царство“») оказался удобным инструментом не только против центральноазиатских практик, но и для критики всего позднесоветского порядка. СМИ и следственные бригады начали трактовать прежний «модернизационный эксперимент» как «вертикаль преступной структуры» — мишенью стал строй в целом.

В дополнение к репостам об «экономических экспериментах в СССР»
https://news.1rj.ru/str/USSResearch/6016
https://news.1rj.ru/str/USSResearch/6017

Я рассказывал о работах экономиста Арон Каценелинбойгена, который еще в 1970е объяснял, что «экономику СССР» некорректно называть планово-административной – это рыночная экономика, и подчиняется она рыночным же законам, только это экономика довольно специфическая – она состоит из множества «рынков», «товарами» на них выступают «права на распределение» вечно дефицитных ресурсов, а цены на эти товары определяются разного рода договоренностями между участниками сделок.
Власти в СССР, объяснял профессор Каценелинбойген, отдают себе отчет в происходящем в стране, и сознательно используют рыночные отношения там, где нужно компенсировать издержки от ошибок централизованного планирования. А инструментом управления рисками служит сложная система материальных поощрений и административных и уголовных наказаний.

Собственно, на это обратил внимание и ув. Александр Фокин @USSResearch

чтобы «свести план», нужны были не только инструкции, но и неформальные практики — личные сети, обмен услугами, «вторая экономика». Они снижали транзакционные издержки системы, но делали эксперимент уязвимым: тот же набор приёмов легко интерпретировался как «коррупция» и «теневой доход», когда политический ветер менялся.

Но почему полем для «экспериментов» были именно национальные республики? Арон Кацениленбойген в статье «Коррупция в СССР: некоторые методологические замечания», отмечал, что
Коррупция неодинаково развита в различных районах СССР. Мне представляется, что прибалтийские районы менее охвачены коррупцией; Средняя Азия, Кавказ, Молдавия находятся среди наиболее коррумпированных районов. Районы центральной России находятся где-то посередине между двумя указанными крайностями. Уровень коррупции в том или ином районе представляется связанным с пропорцией между легальным доходом, получаемым населением, и его полулегальными (нелегальными) доходами
Советский Союз - последняя большая империя в мире - имеет весьма необычную систему распределения доходов внутри империи.
Русские имеют, по-видимому, низший уровень доходов среди ведущих национальностей.
В районах Прибалтики легальные доходы высоки. Частично, это следствие того, что местное население до своего присоединения к СССР имело более высокий уровень жизни и советское правительство вынуждено было считаться с этим фактом при установлении политики доходов. Кроме того, крестьяне в этом районе намного более квалифицированы, чем русские крестьяне.
В районах Средней Азии, Кавказа, Молдавии легальные доходы сравнимы с доходами в России. В то же время жители этих районов, в отличие от России, имеют больше возможностей для получения полулегальных и нелегальных доходов. Они могут получать эти доходы за счет продажи продуктов с собственных садов и огородов. Продажа этих продуктов за пределами республики ограничена. Более того, пока колхоз не выполнит план поставок государству продуктов, эта продажа даже запрещена.
Но во многих районах страны спрос на фрукты и ранние овощи постоянно не удовлетворяется и в силу их острой ограниченности могут продаваться по весьма высоким ценам. Это приносит сельскому населению указанных республик большие дополнительные доходы.
Эти республики также стали местом отдыха советского населения. Нехватка санаториев, домов отдыха и гостиниц дает возможность населению этих республик получать значительные доходы от полулегальной аренды комнат для отдыхающих. Тот факт, что значительная часть населения этих республик получает значительные полулегальные и нелегальные доходы, немедленно приводит к коррумпированности всех тех организаций, которые призваны следить за соблюдением законов.
Кроме того, если большая часть населения получает значительные полулегальные и нелегальные доходы, то другая часть населения, если она оказывает первым услуги, требует от них дополнительной оплаты.
Это еще в большей мере усиливает общую коррумпированность населения в указанных республиках

Прочитал новую книгу коллеги Алексея Попова — «Созвездие немеркнущей славы: города-герои Юга России и советская память о Великой Отечественной войне» (книга интересная, но вышла в региональном издательстве и может пройти мимом вас). В монографии на широком источниковедческом материале охарактеризованы основные тенденции формирования и развития коллективной памяти о войне в послевоенный советский период на примере городов-героев Юга России (Севастополь, Сталинград/Волгоград, Керчь, Новороссийск). Особое внимание уделено идеологическим, символическим и коммеморативным аспектам в контексте официальной политики памяти, локальных идентичностей и «низовых» инициатив. Подробно прослежены создание, функционирование и трансформация ключевых «мест памяти», связанных с событиями 1941–1945 гг. (Мамаев курган, Малая земля, Аджимушкайские каменоломни, Сапун-Гора), а также связанные с ними дискурсивные и ритуальные практики, репрезентации персоналий, групп, категорий героев и жертв.

Особенно любопытное наблюдение автора: легитимация Брежнева через повестку Великой Отечественной началась не сразу, а оформилась позже — уже тогда, когда его власти мало что угрожало (кроме здоровья). В первые годы правления (середина 1960-х — начало 1970-х) сам генсек и его окружение, по свидетельствам, сохраняли определённую сдержанность в «героизации» военного прошлого. Это отражалось и на мемориальном строительстве: в 1966 и 1968 гг. ЦК КПСС дважды отказывался поддержать идею крупного мемориального комплекса в Новороссийске в память о боях на Малой земле (с инициативами выступали Краснодарский крайком и группа участников малоземельной эпопеи — военачальники, офицеры, деятели культуры). Среди причин называли уже существующее изобилие памятников в городе и отсутствие предусмотренного финансирования в пятилетнем плане.

Однако спустя несколько лет курс меняется. 24 февраля 1972 года Совет министров РСФСР, согласовав позицию с партийными органами, принимает решение о создании в Новороссийске мемориального комплекса, посвящённого героям не только Великой Отечественной, но и Гражданской войны. В 1974 году проходит творческий конкурс под председательством Н. В. Томского; побеждает сложный, «рассредоточенный» проект (В. Е. Цигаль, Я. Б. Белопольский, Р. Г. Калинин, В. И. Хавин). Реализация шла поэтапно: ансамбль «Линия обороны» открыт в 1978-м, памятник затопленным кораблям Черноморского флота — в 1980-м, кульминацией стало открытие в 1982 году масштабного ансамбля «Малая земля».

Так складывается важная деталь «политики памяти» позднесоветского времени: её поворот к массированной героизации Брежнева и «Малой земли» — продукт не ранних лет его правления, а поздней, уже устойчивой фазы режима.

Если хотите получить экземпляр можете написать автору @popov_aleksey_cfu

Разговор получился такой интересный и для Ленина, и для крестьян, что никто и не заметил - день-то уже кончается. Беспокоился только один человек - фотограф. Он приехал снять Владимира Ильича вместе с крестьянами и теперь всё думал с тревогой: скоро вечер, снимок, пожалуй, не выйдет, свету мало.

Наконец он решился:

- Владимир Ильич, крестьяне хотели бы сняться с вами.

- А... ну хорошо, - ответил Ленин. А сам продолжал вести разговор.

Прошло ещё минут десять. За окном стало темнеть.

Фотограф сказал с отчаянием:

- Через несколько минут будет уже поздно снимать!

Владимир Ильич поглядел на него. Сниматься не хотелось, но Ленин уважал чужой труд: фотограф специально приехал из города, потратил время. И Ленин сказал:

- Ну, идите во двор, готовьтесь. Мы с Надеждой Константиновной сейчас выйдем.

Фотограф побежал с аппаратом на улицу, стал устанавливать его. Горе ему было с ребятами: налетели со всех сторон, норовят усесться перед самым аппаратом.

Вышли из избы и Владимир Ильич с Надеждой Константиновной. Фотограф усадил их в середине, а кругом стал рассаживать крестьян. Но и тут вмешались ребята: вертелись под ногами, жались поближе к Владимиру Ильичу. Фотограф рассердился: надо, чтобы все сидели тихо, а то снимок будет испорчен.

Владимир Ильич тоже начал уговаривать ребят, показал им на аппарат:

- Вы вон в ту чёрненькую дырочку глядите.

Стали ребята глядеть в дырочку аппарата. Фотограф накинул себе на голову длинный чёрный платок и замер так.

Ленин ему сказал:

- Вы мне ребят не заморозьте.

Кругом засмеялись:

- Ничего, они у нас здоровые, выдержат.

Ребята опять зашевелились: разговор про них зашёл. Тут фотограф не вытерпел и закричал:

- Смирно!

Ленин улыбнулся и так, улыбающийся, и вышел на фотографии. Потом открылся митинг.

Открыт предзаказ на книгу «Имя раздора. Политическое использование понятия «гражданская война» (1917–1918)» под редакцией Бориса Колоницкого

В начале XXI века гражданские войны все чаще становятся предметом политических дебатов и научного анализа. Какие культурные механизмы превращают отдельные конфликты в большие пожары гражданских войн? В поисках ответа на этот вопрос коллектив авторов пытается проследить, как в 1917–1918 годах в России использовалось понятие «гражданская война». Соединяя подходы различных школ интеллектуальной, культурной и политической истории, исследователи анализируют, какие значения вкладывались в этот термин, как им манипулировали различные политические силы, какие контексты определяли его употребление и каким было восприятие этих высказываний адресатами. Одна из главных задач книги — понять, как предварительное проговаривание насилия по отношению к «внутренним врагам» способствует реальной эскалации конфликтов.

Оформить предзаказ на книгу со скидкой 25% можно на nlobooks.ru.

Решил посмотреть что писали советские газеты после убийства Джона Кеннеди и вот статья в газе Известия на следующий день после выстрелов в Далласе

Важная мысль, которую «Известия» подают без лишних слов: американские институты не зависли. Власть переключилась мгновенно — к присяге привезли федерального судью, самолёт с новым президентом и гробом тут же взял курс на Вашингтон. Следом — широкая панорама реакции: телеканалы отменяют развлекательные программы, люди толпятся у витрин и машин с включённым радио, в Нью-Йорке объявляют тридцатидневный траур, «гаснут огни Бродвея». Биржи закрывают раньше — чтобы не допустить паники. Всё это складывается в ясную картину страны, которая переживает шок, но действует по правилам.

Пара абзацев — и газета уже знакомит читателя с новым хозяином Белого дома. Без колкостей и клише: техасец, опытный конгрессмен и сенатор, не «твердолобый южанин», но, вероятно, осторожнее Кеннеди во внутренней политике. Про внешнюю политику даётся то, что хотела услышать советская аудитория: курс на разрядку, начатый «московским договором», будет продолжен. И тут же — честный вопрос про будущее: что будет с выборами 1964 года, станет ли Джонсон официальным кандидатом демократов, как поменяется баланс сил? Ответов пока нет, и это тоже проговаривается.

Есть и короткая историческая рамка — напоминание, что Кеннеди стал четвёртым убитым президентом США после Линкольна, Гарфилда и Мак-Кинли. Без развёрнутых выводов, но с понятным подтекстом: в американской истории такие трагедии уже случались. И ещё одна характерная деталь советской подачи: рядом на полосе соседствуют нота МИДа по Конго и идеологический текст о «соревновании двух систем». Редакция как бы возвращает читателя из личной драмы к большой политике — привычный для советской газеты монтаж.

В итоге из этого утреннего номера у советского читателя складывалось простое и человеческое ощущение: там — настоящий траур, там — быстро включившиеся механизмы власти, и там же — политика, которая продолжится уже без Кеннеди. Без конспирологии, без морализаторства — сухие факты, несколько сильных визуальных штрихов и аккуратный взгляд вперёд. Именно так советская пресса «переводила» мировую трагедию на язык понятного дневного чтения.

Друзья, с началом нового учебного года возобновляются и наши публичные лекции! В этот раз меня пригласили рассказать на одну из моих любимых тем — историю советского жилья.

Мы выйдем далеко за рамки архитектуры и поговорим о том, как обычная «панелька» и коммунальная квартира навсегда изменили наше общество: соседские отношения, семейный быт, детство и даже язык.

На лекции вы узнаете:
— Как очереди и ордера 1920-х уступили место микрорайонам и лифтам 1980-х.
— Почему коммуналка была механизмом тотального контроля и одновременно социализации.
— Как массовое жилье переписало гендерные роли и сценарии досуга.
— Что «кухонные разговоры» и дворы-сквозняки сделали с городской географией и нашим восприятием приватности.

Мы будем разбирать всё это на удивительных материалах: архивных письмах «наверх», социологических опросах того времени, градостроительных проектах и отрывках из советского кино.

Приходите, если хотите:
▪️ Увидеть, как двери и стены формируют человека;
▪️ Понять, что из советского жилого наследия до сих пор живёт в наших квартирах и привычках;
▪️ Провести вечер в хорошей компании и обсудить интересную тему.

Я буду рад всех видеть! После лекции обязательно пообщаемся лично и ответим на все ваши вопросы.

Подробности

Размышляя об актуальном — но с исторического угла.

Сегодня на занятии со студентами 4 курса мы обсуждали разные точки зрения на причины русской революции 1917 года. Я напомнил, что современные авторы видят причины революций не только в политических, экономических и социальных факторах, но и в формировании особого языка. Если у человека есть злость и раздражение по поводу происходящего, ему нужны слова и понятия, чтобы выразить это недовольство; ещё лучше — когда эти слова разделяют другие. Тогда возникает политическая сила, способная стать актором революции. Эту линию убедительно разрабатывает коллектив под руководством Бориса Колоницкого (Книга 1; Книга 2; Книга 3).

А вот пример из 1917 года, который я обычно разбираю со студентами и наглядно показываю, как насилие становится нормой и самим языком:

Такому предателю — крючок на горло и на столб его повесить, а других, подобных ему, подвести к нему и заставить их, чтобы они сами себе зацепляли эти крючки за своё тело, чтобы они скорее вздумали за тот народ, который страдал десятки тысяч лет, и тогда они скорее передадут свои богатства тому в руки, чьим горбом они их себе нажили.
Товарищи солдаты и рабочие! Я уверен, что мы, если будем так к ним относиться хладнокровно, то ещё долго не получим свободу, землю и равенство, и что этим отношением ведут они всю Россию к погибели. Ведь нет ничего такого на свете, чтобы нельзя было с ними ничего сделать. Надо сперва нам прийти с фронта с оружием в руках и выколоть всех своих внутренних врагов, а внешний нам тогда не страшен будет.

Собственно, к чему это я. Печально замечаю, как язык насилия вновь становится «новой нормой». Условно: убили твоего политического оппонента — и уже легко писать, что «надо и всех остальных отправить на тот свет». Как известно, «нет человека — нет проблемы». Честно говоря, меня эта тенденция легитимации насилия — пусть пока и виртуальной — тревожит. Возможно, от слов к делу и не перейдут, но, как в старом анекдоте, «а мог бы и полоснуть…»