Традиционное настроение постфестивального понедельника мы выжили, мы выжили — long and lonesome road

И занимательная история. Читаю «Ведьму» Франсин Проуз (ИД Книжники, 2024, пер. Юлии Полещук). Удивительно освежающее и занятное чтение о порученном редактору-новичку капитальном ремонте некой откровенно скверной рукописи, сюжет которой более чем тесно и — что самое неприятное — смертельно опасно связан с реальной жизнью нашего издательского дебютанта.
Все неожиданно оборачивается политическим триллером с достаточным балансом безумия, проверки на прочность семейных ценностей и исторической (полу-пост-)правды. Скинула утром аннотацию братику, изумленно узнавшему верхние нотки своего романа «До февраля». НО ЭТО ДРУГОЕ.

Возвращаюсь к накопленным во время гастролей делам, готовлю текст к первой корректуре, вычитываю вторую и думаю об опасной работе редакторов. О нас и фильмы снимают, и книги пишут. И гораздо реже упоминаются корректоры, с которыми очень многие некнижные люди редакторов путают. А тем временем это в большинстве крутые специалисты, профессионально внимательные. И во всех смыслах грамотного (и опытного, а не просто со школьной пятеркой по русскому языку, что довольно спорно, увы) корректора, который поймает все опечатки, поправит знаки, уберет висячие строки, в случае необходимости проведет фактчекинг и напомнит, что ложить неправильно, правильно — класть ©, исчезающе мало. Они, может, не такие творческие, как мы с авторами, зато это одновременно голос разума и совести. Руководители проектов в издательствах точно знают: нежелательно разрывать пару «автор-редактор», но и «редактор-корректор» тоже важная связка, у нас, например, в издательстве есть невероятная Оля, к которой буквально очередь из литредов не заканчивается никогда. Потому что случаются и столкновения интересов — то окказионализм корректору не нравится, то редактор как мать-тигрица следит, чтобы отмеченные автором фрагменты остались неизменными. Ну и т. д.

Ладно, это, положим, часть лирическая. Хотела о другом рассказать. Я работаю со смыслами и вообще у меня дисграфия после первого еще инсульта, но все равно, чтобы не терять квалификацию и не особо пламенеть ушами, прохожу тестирования, читаю какие-то специальные ресурсы, лезу в словари. А в телеге уже года полтора подписана на канал Вредного корректора. Больше всего люблю мини-тесты, сложные случаи или вот, например, занятное объяснение стилистических тропов — со слушателями на курсах разбираем часто.

Поскольку рекламу я не размещаю принципиально, о чем не знают только дивные люди из директа, предлагающие чудо-скакалку и набор бытовой химии в обмен на обзор, то вот вам искренней рекомендации пост. Сама просто сегодня полезла у Юлии в канале сообщение о НЕ с предикативными наречиями искать, потому что утром застряла в собственном тексте.

UPD не успела пост отправить, в личке предложение дать рекламу сайта знакомств. Что же выдало Штирлица?

Рассказ по вторникам

Вообще я накатала искрометный пост про недальновидных авторов, оскорбляющих сотрудников отказавшего издательства, но, подумав, решила, что караван идет, сегодня вторник, напомню-ка об одном из любимых рассказов Тэффи — производственном практически. «Талант» называется.
В разные годы прикладывала себя к каждому из персонажей Тэффи, не только отсюда. Но в душе, пожалуй, одновременно редактор и Зоинька.

Когда Зоинька окончила институт, мать спросила ее:
— Что же ты теперь думаешь делать? Молодая девушка должна совершенствоваться или в музыке, или в пении, или в рисовании.
Зоинька посмотрела на мать с недоумением и сказала:
— Зачем же мне рисовать, когда я писательница?
И в тот же день села за роман. Писала она целый месяц, очень прилежно, но все-таки вышел не роман, чему она очень удивилась, а простой рассказ.
Тема была самая оригинальная: одна молодая девушка влюбилась в одного молодого человека и вышла за него замуж. Называлась эта штука «Иероглифы Сфинкса».

Франсин Проуз «Ведьма» (ИД Книжники, 2024. Пер. Юлии Полещук)
Книга, о которой я уже немного писала и с которой провела часть своего полубольничного, оказалась book of calm, потому что напряжение в ней нагнетается преимущественно за счет знания исторического контекста, а так-то почти никто не пострадал.

Итак, юный Саймон, сын учительницы и продавца спорттоваров из Бруклина, одарен в достаточной мере, чтобы оказаться в Лиге Плюща. Он окончил Гарвард, но стесняется признаться родителям, что изучал древнескандинавскую литературу, а не готовился стать врачом или юристом. По протекции влиятельного дядюшки Саймон устраивается третьим лебедем в пятом ряду — помощником младшего редактора — в солидное издательство и занимается утомительным разбором никому не нужного самотека. Но однажды Саймону поручают стоящее дело — привести в читабельный вид завораживающе скверно написанную рукопись эротического толка под названием «Ведьма, патриот и фанатик».

На дворе тем временем 1951 год, только что Саймон с родителями смотрели по телевизору открытый суд над четой Розенбергов — единственных за всю историю Холодной войны казненных за шпионаж в пользу Советов граждан США. Атмосфера всеобщей паранойи, умело поддерживаемая интересантами, ещё не достигла критических значений, но сенатор Маккарти уже произнес свою знаменитую речь, фактически легитимизировавшую «охоту на ведьм»: коммунисты мерещатся повсюду, их необходимо изобличить — черные списки растут в геометрической прогрессии. Казнь Джулиуса и Этель Розенбергов усугубила раскол нации: власть не просто погрозила пальцем, она овеществила предостережение, превратив его в одноразовый, но эффектный иммерсивный спектакль.
Саймон не питает симпатий к социалистическии идеям, он вообще литературоцентричный мальчик, наивный как филологическая дева. Но и он понимает, что порученная ему рукопись, главной героиней которой выступает советская шпионка-нимфоманка Эстер, чудовищная дискредитирующая реальных людей ложь. Дело в том, что его мать жила в одном доме с Этель и неплохо знала ее. Эмоционально ведомый крошка-редактор начинает смекать, что мир не настолько черно-белый, каким казался ему всю жизнь. Начитавшийся героических эпосов Саймон намерен проскочить между каплями: не попасться как сочувствующий коммунистам левак и обелить имя Этель Розенберг. Одна деталь: Саймон знакомится с авторицей «Ведьмы...», пациенткой элитарной психушки, и влипает в вязкий, будоражащий его неопытное воображение роман. Ну как роман, авторица почти демоническая женщина по Тэффи, к тому же нимфоманка, как и ее героиня. И все становится еще сложнее.

История рассказывается от первого лица, автор то и дело подкладывает Саймону подсказки, очевидные для читателя, но совершенно скрытые от протагониста, обуреваемого гормональным штормом, очарованного собственной игрой в нуарного сыщика и ослепленного фальшивым блеском якобы высшего общества, куда у него появился иллюзорный шанс попасть. Мне, конечно, не хватило более закрученной и жесткой интриги, но книга на самом деле не об этом. Эта рамочная конструкция помешательства в безумии демонстрирует постепенно закручивающуся спираль: Саймону кажется, будто он понял жизнь настолько, что готов сделать мир вокруг чуть справедливее, но на самом деле он никогда не переставал быть пешкой. Да и никогда, пожалуй, не разберется, кто на самом деле участвовал в заговоре государства против своего народа, а кто просто транслировал стройные, как это часто бывает в шизофрении, но совершенно нежизнеспособные идеи. Да и сам Саймон рассказчик не слишком надежный — можно ли доверять аберрациям памяти и желанию чуть расцветить серенькое прозябание с помощью конструирования собственных миров?

Таковы повороты сюжета: потрясение от известия, учащенное сердцебиение, когда правда срывает маску со лжи. Друг оказывается врагом, наперсник — шпионом. Вероломный возлюбленный, дьявольская невеста. Маньяк, прикидывающийся разумным. Обманчиво-невинный убийца. Мы наслаждаемся такими сюрпризами. Мы требуем их. Они тешат нашего внутреннего ребенка: он жаждет историю с удивительными поворотами.

Настроение понедельника — любая композиция Sigur Rós, но пусть будет Gold.

В минувшие выходные только и было разговоров, что о книжных гонорарах, райдерах и фестивалях. Меланхолично следила за ними из мутного аквариума своих личных обстоятельств, но мне тоже есть что сказать, хотя слухи о моем значении в мировой и местной культурах сильно преувеличены.
В смысле, в конце недели лечу в Архангельск на «Белый июнь», модерирую там массу интересных бесед, в том числе встречу с Аудур Авой Олафсдоттир — любимой исландской литературной дивой. Писала немного о ее книгах здесь и здесь.
Это мой второй «Белый июнь», и прошлогодние воспоминания о самом фестивале, очень профессиональном и масштабном, о людях, очень гостеприимных и начитанных, о Северной Двине и полярном дне, одни из самых теплых и ярких за всю командировочную карьеру. Надеюсь, в этом году будет не хуже и как минимум без попыток переформатировать реальность, как тогда.

Про ноосферу. Оля Лишина третьего дня показала в своем канале «Путешествие трех королевичей Серендипских» (Издательство Ивана Лимбаха, 2022) в переводе великого среди меня Романа Шмаракова. Это такой практически протодетектив, сказки XVI века. А я вот с ночи с тревогой прислушиваясь к звукам из квартиры сверху, не могу не вспомнить «Автопортрет с устрицей в кармане» авторства самого Романа.

Один человек убил свою жену и решил захоронить ее прямо в доме, вскрыл полы, уложил тело, вернул помещению безобидный вид и уже торжествовал победу над правосудием, но тут к нему явился сосед снизу с претензией, что покойная упала ему на стол и расколола супницу, и что надо соразмерять свои пороки с квартирой, в которой ты их практикуешь.

Пересобрала рюкзак, положив в него концертный тулуп. Надев концертные непромокаемые валенки, через пару часов стартую в Шереметьево: впереди Архангельск, Белый Июнь и 10-14° тепла согласно оптимистичному прогнозу. Если вы там, приходите говорить о книгах.

Тем временем, пока я возвращаюсь в себя после свидания с малоинвазивной хирургией, премия Ясная Поляна объявила претендентов на победу в номинации «Пропущенные шедевры». Мои фавориты: обожаемый Паасилинна (писала, правда о «Лесе повешенных лисиц») и «Сны поездов» Дениса Джонсона. Но на самом деле весь список чудо хорош.
Ждем русскоязычный теперь.

Мне ещё недели две болтаться между нормальной жизнью и вот этим всем, но обещала появляться изредка.

Настроение понедельника — июльское утро от Uriah Heep. В этом июне я надевала легкий пуховик и зимние кеды чаще, чем в марте. Сдала две большие редактуры, со скрипом писала свое, участвовала в трех фестивалях, провела больше 20 мероприятий, прочитала семь или восемь лекций, перенесла две небольшие операции, сколько прочитала — не помню, но об этом еще буду рассказывать, если когда восстановлюсь.

И вместо удивительной истории цитата из «Чтение как философская практика» Роберта Пирси:

На практике наши истории никогда не бывают совершенно открыты для нас самих и никогда полностью не закрыты. Мы всегда оказываемся где-то посередине — в чтении не меньше, чем в жизни.

В силу обстоятельств читаю эту книгу медленно. Пирси изучает скорее частный опыт разных профессиональных читателей и обобщает чужие исследования на эту тему. Выводы его мне в целом близки и кажутся интуитивно логичными, он тоже пишет о том, что книга ничему не учит и глобально ни на что не влияет, но создает эмоциональный и эстетический резонанс, некий объединяющий принцип, по которому мы находим условных своих. Не революционно, но утешительно.

Дэвид Гребер «Пиратское просвещение, или Настоящая Либерталия» (Ad Marginem @admarginem, Вимбо @Vimbo_audiobooks, 2024). Слушала в Букмейте @bookmate_ru.

Зачем мне было читать книгу о мадагаскарской Утопии? Во-первых, ее написал антрополог-анархист Дэвид Гребер, чью «Бредовую работу» я предсказуемо любила, когда это еще не было мейнстримом. Во-вторых, аудиоверсию для Вимбо озвучил Григорий Перель.

Этот текст вышел уже после скоропостижной смерти автора, хотя идея оформилась десятки лет назад, когда юный аспирант Чикагского университета отправился в экспедицию на Мадагаскар, изучал его людей, знакомился с тамошними девами, слушал их байки и был отчасти очарован историей построения в XVII-XVIII веках и последующей романтизации пиратского государства, полного, к слову, вполне феминистских, хотя не без известного цинизма обусловленных экономически, свобод.
Конечно, оставалось много лакун и появлялись другие интересы, но «Пиратское просвещение» все же однажды выросло из монографии в небольшую книгу, чтобы переключить фокус читателя с западного дискурса в другую плоскость. Не надо, мол, считать, что только просвещенная Европа была источником прогрессивных идей нового мироустройства. Были и иные площадки для социальных и политических экспериментов. Изолированный в силу своей географии Мадагаскар стал практически Утопией по Мору, мультикультурным государством, где овцы не ели людей. Правда, в какой-то момент все пошло не так, вернее, напротив, так, как обычно: мудрый правитель погряз в разврате, его многочисленные жены и любовницы задохнулись в паутине собственных заговоров, влияние транзитных гостей размывало и ослабляло внутренние устои, не обошлось без беглого европейского проходимца, объявившего себя королем, и мистического замеса, эдакого карго-культа.

Словом, история Либерталии в кратком пересказе Гребера читается увлекательно, хоть и ощущается материалом рыхловатым и не так чтобы обязательным к ознакомлению. Издание снабжено приложениями с хронологией, комментарием Гребера и научного редактора русского перевода.

Занятное, очень летнее чтение для тех, кто привык на каникулах погружаться в авантюрные романы из Библиотеки приключений с узорчатыми корешками. Правда, на этот раз все по-взрослому.

Тем временем Центр поддержки русской словесности и АСПИР объявили Длинный список возобновленной Русской премии. Финалисты станут известны уже в августе.
Среди лонглистеров Хелена Побяржина, Владимир Лидский, Даниель Бергер, Наталья Осис — авторы взрослых текстов, а вот Аня Зенькова знакома прежде всего тем, кто читает подростковую и детскую прозу.

И новость, к которой имею немного отношения — «Яд» Тани Коврижки в линейке Поляндрия|Есть смысл.

Это был стремительный проект, работа с которым доставила мне много, как ни странно, веселых минут. Таня оказалась абсолютно созвучным мне человеком, хотя обычно я не работаю с автофикциональной прозой, да и здесь практически не вмешивалась, просто иногда, выражая звуки редакторского бурчания на полях.
А еще впервые в жизни смешные картинки мне в чат присылал автор, а не наоборот.

Долгожданные новости о ближайшем Фонаре — на этот раз в Петербурге 13 июля. И особенно жалко, что я выпадаю, потому что тема — подростки, книги и разговоры о них и для них, словом, то, чем я занималась довольно долго и плотно. Да и название «Я переживу» для меня сейчас актуально как никогда.
Подробности, программа и пункты сбора книг — традиционно у коллег в канале.

К Рогатке Мотя питал самые сыновние чувства, любил спать в коляске и самые вкусные косточки прятал там же, под сиденьем. Как деду куда ехать — Матвей тут как тут, суетится, скачет козленком, занимает место второго пилота. Дед ему и шлем вырезал из пластмассового мячика, с отверстиями для ушей. Думали, пес надевать не захочет. Плохо думали. Сам приносил и просил, чтобы застегнули.

Едет, бывало, по городу, передними лапами на борт коляски опершись. Гордый. Шерсть от ветра напробор. Морда под шлемом на Гитлера смахивает. И как обгоняют какую-нибудь пешую собаку, Мотя бросает ей презрительное "Гаф!"

Раз поругался дед Валентин с батей Виктором. Злой, взнуздал Рогатку — сгонять за папиросами. Мотя с каской в зубах был наготове.

— Пошёл вон! — рявкнул дед и добавил еще несколько плохих слов о любви и анатомии.

Пес не поверил ушам. Может, просто такая шутка и сейчас его позовут? Нет... Мотя притащился в сени и убрякался на подстилку в тяжелой обиде. Зря Вадим пытался утешить его щами с косточкой — и не понюхал. Вернулся дед — Мотя не встречал. Лежал тряпкой, хвост вытянулся безжизненно, и только глаза влажно помаргивали

Сегодня книжный телеграм вспоминает книжных же псов в честь Дня Собак. Много очевидных и не очень примеров. У меня два фаворита. Первый — Мотя из «Ветерана Куликовской битвы, или Транзитного современника», сказочного детектива Павла Калмыкова о пенсионере-анархисте. Писала о них (Паше и книге) лет сто назад.

Ну и традиционный рассказ по вторникам. И второй пес.
Юрий Казаков и «Арктур — гончий пес».
Казаков один из моих любимых авторов малой прозы, а слепой от рождения Арктур — один из любимых псов. Эта история наполнена запахами, звуками, скоростью, светлой печалью без спекуляции и ощущением полета на бегу, как в детстве — чтобы ветер свистел в ушах, хотя понятно, что у бездомного пса, обреченного на гибель в младенчестве, шансов прожить вторую, почти случайную, жизнь счастливо не так много. Но он смог.

Казаков вроде бы и пишет в той же традиции, что Пришвин, Паустовский, Чехов или Бунин. И человека изучает пристально, но в контексте системы, в которой природа и рукотворное пространство не противоборствуют, а сосуществуют, едва притершись острыми краями. Как будто этот стык важнее того, что по обе стороны от него. И в этом есть немного тихой радости даже там, где больно.

Как его назвать? Или лучше избавиться от него, пока не поздно? На что ему собака? Доктор задумчиво поднял глаза: низко над горизонтом переливалась синим блеском большая звезда.

– Арктур… – пробормотал доктор.

Пёс шевельнул ушами и открыл глаза.

– Арктур! – снова сказал доктор с забившимся сердцем.

Пёс поднял голову и неуверенно замотал хвостом.

– Арктур! Иди сюда, Арк-тур! – уже властно и радостно позвал доктор.

Пёс встал, подошёл и осторожно ткнулся носом в колени хозяину. Доктор засмеялся и положил руку ему на голову.

В ad marginem @admarginem новая книга Лабатута, и она снова увлекательна. MANIAC легко визуализировать как документалку популярного просветительского канала: сначала некоторые участники Манхэттенского проекта и их знакомые и родственники делятся эмоциональными воспоминаниями о Джоне фон Неймане, физике и математике, создателе теории игр, человеке, чьей концепцией архитектуры компьютера пользуются до сих пор. А еще он предсказал схему взаимодействия РНК и ДНК, описав структуру информационной системы живой клетки задолго до начала исследований. А еще именно он добивался максимально точных расчётов для того, чтобы атомная бомба, сброшенная на населенный пункт, нанесла как можно более масштабный ущерб. Затем автор рассказывает о серии соревнований, в которых соперником человека впервые в истории выступил почти непрерывно самообучающийся компьютер.
Но эта книга не только о пропорциях гения и злодейства и склонности человечества к самоуничтожению с помощью собственных же открытий. Она о «марсианах» (на самом деле венгерских физиках), жесткой силе рацио и мягком сопротивлении интуиции, игре в го, логике хаоса, цене победы, достоинстве поражения и искусственном интеллекте, конечно. Теперь все, что не о котиках, о нейросетях.

За счет эмоциональности читается легко и втаскивает в сюжет как добротный детектив. Мне MANIAC понравился даже больше, чем «Когда мы перестали понимать мир». Об обеих напишу подробнее, как только вернусь к нормальной жизни.

...люди, вопреки нашему представлению, — не идеальные игроки в покер. Они бывают абсолютно нерациональными, поступают на эмоциях, подвергаются влиянию самых разнообразных противоречий. Пусть это и запускает неконтролируемый хаос, который мы каждый день видим вокруг, но природа человека и есть наше спасение, странный ангел, что ограждает нас от безумных грез разума.