По некоторым признакам пора появиться в канале и сообщить две новости:

1. яниумирла
2. Завтра с абыем, два известных специалиста по истории российского фэнтези, внезапно даем гастроль не где-нибудь, а в грядущем Москве 2030. Приходите подискутировать теперь уже за будущее фантастики — там встреча 12+, обещаю шуточки за 300 не шутить.
Обсудим перспективы киберпанка, постапокалиптические надежды, любовь, смерть, роботов и каких-нибудь писателей про поток Юнга, т.к. что они нам сделают, мы в другом городе. Спешите видеть и слышать.

Куда: новый корпус Бауманки, Бригадирский пер., 13.
Когда: завтра, 14 августа, в 19:00

Подробности, схема прохода/проезда ЗДЕСЬ.

Утренняя цитация
Главред существующей только на бумажном носителе Переделкинской газеты «Перерыв» Денис Крюков попросил литературоведа Наталью Иванову, главреда Ad Marginem Михаила Котомина и меня написать эссе об августовских столетних юбилярах. Коллеги написали о Радии Погодине и Юрии Трифонове. Мой год неожиданно проходит под знаком фэнтези и фантастики, поэтому неудивительно, что мне достался Аркадий Стругацкий. Разворот с нашими трибьютами можно почитать здесь. А всю газету целиком — в Переделкине.

Прямо сейчас перед глазами «Комментарии к пройденному», на обложке дурацкая и неловкая, на мой снобистский взгляд, плашка лапслоком: «магии книг братьев стругацких подвластны все!» Как будто бы все верно, но есть и доля маркетингового лукавства. Не все любят фантастику, не все знают, что жанр АБС — фантастический реализм, в котором рема — реализм — определяет мотив, а тема — фантастический — всего лишь антураж. Не для всех дрожит в этой области ноосфера, будем честны.
Но непреложный закон действительности в том, что на современных читателей влияет кто-то, на кого повлиял еще кто-то, а на этого кого-то повлияли как минимум контрамоты, мокрецы и людены. Да боже ты мой, кое-кто из нас, книжных людей, и есть мокрецы: проводники доброго и разумного, интеллигенция кто со светлым лицом, кто с мокрым — от дождя или слез опционально. Хотели как лучше, получилось как получилось.

NB В газете расставили ёшки, поэтому Град обреченный, как настаивали АБС, стал обречённым. Но мы-то знаем!

Набоков и звенящая Poshlost

Никого из этих мальчиков нет теперь на белом свете. Кто погиб на войне, кто умер от болезни, иные пропали безвестно. А некоторые, хотя и живут, превратились в других людей. И если бы эти другие люди встретили бы каким-нибудь колдовским образом тех, исчезнувших в бумазейных рубашонках, в полотняных туфлях на резиновом ходу, они не знали бы, о чем с ними говорить. Боюсь, не догадались бы даже, что встретили самих себя. Ну и бог с ними, с недогадливыми! Им некогда, они летят, плывут, несутся в потоке, загребают руками, все дальше и дальше, все скорей и скорей, день за днем, год за годом, меняются берега, отступают горы, редеют и облетают леса, темнеет небо, надвигается холод, надо спешить, спешить — и нет сил оглянуться назад, на то, что остановилось и замерло, как облако на краю небосклона.

Сто лет Юрию Трифонову сегодня

И еще один сегодняшний юбилей, который широко отмечается коллегами из Кинопоиска и Яндекс Книг — 100 лет Аркадию Стругацкому.
И даже я немного поучаствовала в паре симпатичных затей. Например, собрала полку с современными текстами, определенно написанными под влиянием АБС. А даже если и нет — я так вижу.
Сама слежу и заинтересованным горячо рекомендую постоянно обновляющийся спецпроект «Век Стругацких», который курирует Юрий Сапрыкин. В моем личном топе собранный бесстрашной Лидией Масловой рейтинг экранизаций книг АБС.

Не могу с уверенностью утверждать, что Линч читал Стругацких, но все это время Черный вигвам был у нас дома, Дайан. А мир так и не стал проще, понятнее и добрее.

И второй проект с моим небольшим участием — Станция: Будущее. Коллеги собрали десять книг АБС и предложили современным художниками переосмыслить обложки (если пройти по ссылке и тыцнуть на каждую, прочитаете своеобразный этикетаж), а несколько известных персоналий (и внезапная среди них я) написали предисловия:

«Понедельник начинается в субботу» — писатель и литературовед Владимир Березин
«Жук в муравейнике» — критик, руководитель спецпроектов «Кинопоиска» Юрий Сапрыкин
«Отель "У погибшего альпиниста"» — сценаристка Ольга Городецкая
«Хищные вещи века» — писатель Шамиль Идиатуллин
«Трудно быть богом» — писатель Эдуард Веркин
«Страна багровых туч» — критик, писатель Ася Михеева
«Обитаемый остров» — критик, фантастиковед, автор сборника «Картографы Рая и Ада» Василий Владимирский
«Улитка на склоне» — критик, фантастиковед, автор великих визуальных очерков о том, как издавали фантастику в СССР Алексей Караваев
«Пикник на обочине» — издатель и редактор Александр Прокопович
«Град обреченный» достался мне.

И во многом эти предисловия предсказуемо не строго о том, что и как писали АБС, а о том, чем и как живем сейчас мы. В мире без Стругацких.

Когда говорят о каком-то блюде, непременно описывают его вкус. Если ингредиенты — это слова, то вкус продукта — то же самое, что смысл слова. Но в Бейруте я каждый день пробую не «букет вкусов», а «букет ароматов». Может быть, аромат продукта — то же самое, что звучание слова?

Еще читая «Нагори», я поняла, что Реки Секигути, о чем бы она ни писала, определенно пишет для таких, как я: она идет от хаоса к космосу, опираясь на ольфакторные, вкусовые и осязательные ощущения, и иной раз выстраивает неожиданную цепочку ассоциаций, которые держат ее на первый взгляд потоковые хроники как прочный каркас.

961 час — ровно столько Реко-сан провела в Бейруте, куда приехала по приглашению местного Дома писателей. Ливанских коллег впечатлило ее эссе «Это не случайно», в котором Секигути фиксировала не столько детали, сколько сопутствующие мысли и инсайты в дни трех катастроф: землетрясения у восточного побережья Хонсю, цунами и аварии на Фукусиме-1 в 2010-м. Сама писательница уже жила во Франции и разная степень отстраненности от беды — еще один мотив ее размышлений. Приехав в Бейрут, она еще не знала, что раздираемая постоянными конфликтами страна, в которой без малого сто лет даже переписи населения не было, некоторое время спустя переживет драматически известный взрыв в порту и новые осады.
Так, оказавшись в лимбе — «кануне трагедии» — и деликатно отказавшись от попытки оценить обстановку как таковую, Секигути выбрала привычный для себя способ постижения действительности: «кухня — главный инструмент, которым я пользуюсь, чтобы сблизиться с городом». Поэтому заголовок книги дополнен упоминанием блюд.

Собственно рецептов как инструкций внутри нет. Ливанская хроника Секигути собрана из ее ощущений и заметок, рассказов спутников и воспоминаний анонимных собеседников. Автор сравнивает экстремальный опыт двух стран, но попытки эти нерелевантны — при том, что немало общего, исторических и культурологических различий в силу обстоятельств больше. Те же рецепты здесь не кусочки кода национальной кухни или характера, сколько угасающая форма изустной передачи родового, почти фольклорного знания, сшивающего прорехи между поколениями. И даже один и тот же киббех — котлета из булгура и мяса — для разных людей несет разные смыслы в зависимости от укладов их семей, нынешнего бытования и уровня жизни. А отношение к приготовлению и потреблению блюд нередко сопровождается ритуальными, почти сакральными практиками, в которых насыщение голода далеко не на первом месте. (Впрочем, не людям, у которых смена цифры в календаре с детства крепко ассоциируется с псевдофранцузским салатом и запахом абхазских мандаринов, эти священнодействия осуждать).

Не уверена, что коллеги из Ad Marginem знали о том, что я люблю съесть (но лучше испечь) мягких булок, да выпить чаю (у меня даже чабань есть и чашень — фигурка жабки для чайной церемонии), но в рамках Moscow Book Week еще месяц назад они позвали меня на чайную дегустацию и обсуждение книги «961 час в Бейруте (и 321 блюдо, которое их сопровождало)». И вы приходите — 12 сентября в 16:00. Подробности здесь.

Боря Воробьев рано потерял мать: она просто исчезла. Отец замкнулся, но не опустился, братья-близняшки легко приняли новую женщину, которая, конечно, милая, но не заполнит всех лакун, и только Боре нет покоя. Живущий в канонически глубинном провинциальном Лопаеве, он вдруг узнает в увиденной по телевизору американской астронавтке пропавшую мать. И его письмо в «Пионерскую правду», вернее, не очень грамотная записка, которую через всесоюзно влиятельную детскую газету Боря просит передать символу согревающейся Холодной войны Саманте Смит, чтобы та, в свою очередь, связалась с астронавткой Салливан, запускает электрическую цепь невероятных событий, сшивающих будущее и прошлое, между которыми провисает обычное Борино настоящее — с проживанием горя, школьным буллингом, гормональным отрочеством и экзистенциальным одиночеством. Читатель ждет уж рифмы «розы»? На, вот возьми скорей шпионские многоходовки и непредсказуемый человеческий фактор — они гарантированы обманчиво простым сюжетом о надвигающемся международном скандале с предполагаемым участием сбежавшей от режима советской ученой, пробравшейся в NASA. И модным нынче региональным нарративом.

В каком бы регистре Лукьянов ни писал, его проза отличается особой экономией выразительных средств при прицельной психологической точности метафор и неожиданных конвергенциях: пощады не будет ни героям, ни читателям, смешное, как водится в жизни, крепко сплетено с трагическим, а реализм бесшовно сцеплен с фоновым ощущением кафкианского сюра, даже когда речь идет о теплом ламповом советском детстве.

Тем временем в первый день осени вышел новый номер НАТЕ, для которого написала о школьной повести взрослого фантаста Алексея Лукьянова «Ты мне веришь?».
На самом деле это совсем не детская вещь, в ее обманчивой простоте скрыто немало контекстов. Но это не значит, что текст ностальгический или закодирован тем самым вкусом того самого чая. Лукьянов умеет много гитик и демонстрирует это не без заразительного куража.

Пока все обсуждают короткий список «Ясной Поляны (no surprises) и предстоящую премьеру пятого тома трилогии о трансгуманизме (no surprises 2.0), расскажу о том, что один из немногих подкастов, которые я слушаю почти регулярно — «Уроки МХК», — запустил новый сезон, а соведущим стал Егор Михайлов, и в первом эпизоде обсуждают сборник эссе, который мне вдруг понравился, хотя где я, где вопросы сохранения кинопленки для потомков — «Глитчи и царапины» Юрия Медена.

Тексты под обложкой поначалу адресовались исключительно своим — специалистам, имеющим отношение к истории кино, реставрации материалов и тд. Но узкокулуарный пост вырос в коллекцию размышлений о все том же парадоксе Тесея (оцифрованный, подрихтованный, или даже сатурированный, фильм — все то же произведение искусства или нечто иное?); о том, что кинотеатр как маркер капитализма объединял самых неожиданных человеков в одной локации, а кино-на-ладошке с онлайн-ресурсами как будто вернули процессу некоторую интимность, но отобрали что-то значимое.
Тем временем мимесис в кинопространстве все дальше уходил в чистую эстетизацию. Панки озвучивали немые фильмы, экспериментаторы снимали арт-хаусные оммажи на шедевры, разрезали пленку и заряжали ею проектор. Но многие артефакты погибали и исчезали, становясь историей раньше, чем укоренялись в настоящем. Возвращаясь к вышеозначенному парадоксу, думаю и о бумажных книгах — вон на подходе переиздание «Мастера и Маргариты» с иллюстрациями Калиновского: это Та Самая Книга или качественный, красивый, недешевый, но все же эрзац? Или вот толстенные тома «Все о…» (у меня такой со всеми историями Земноморья, например).

Но надо держать в уме, что кино это всяко другая отрасль, глитчи (намеренные сбои, нарочито выпяченные изъяны, вся эта очаровательная и будоражащая неправильность) здесь не баг, а фича, простите невольную рифму. И коррекция приведет к необратимым последствиям — не факт, что негативным, правда. Вопрос философски открыт.

Итак, изменения оказываются ключевым словом, когда речь заходит о сохранении, и тем не менее они остаются злейшим врагом культуры сохранения и реставрации пленочного кино, которая обычно наряжает разлагающиеся трупы в толстые слои искусственного цифрового мейкапа, чтобы восстановить мифический оригинальный вид. На противоположной стороне подобного подхода к сохранению пленки — полное принятие концепта изменений и их последствий (принятие не из необходимости или безразличия, но намеренное), которое может привести к неожиданным результатам.

Вещный, не виртуальный, мир этот так или иначе до поры вертелся на катушке, а что с ним делать теперь? Каким он достанется Киту Ричардзу? Об этом пишет Юрий Меден, об этом отчасти рассуждают главред издательской программы музея «Гараж» Ольга Дубицкая, киновед и киноархивист Алиса Насртдинова и примкнувший к ним Егор.
А еще жду эпизод с Александрой Селивановой и Надеждой Плунгян: наверняка будут обсуждать «Сюрреализм в стране большевиков» — тему мне довольно близкую, потому что книга была сопряжена с выставкой, приуроченной к 90-летию ОБЭРИУ.

Теперь про меня не скажут «не перевелись еще», потому что фрики фиолетовой ветки в компании коллег по сборнику «16 поездок» заговорят на турецком. Жаль, не смогу оценить, но вообще подозреваю, младопереводчики с моими каликами перехожими и пикаперами помучились.

Плакала она потом всё время, но уже не горевала навзрыд, а вроде подтекала, как старенький кран. Беда то и дело покрапывала из красных Яниных глаз, иногда струилась по щекам, на одной из которых вдруг матрёшково зацвёл застарелый нейродермит, но будто бы уже затихала. Когда она везла Игоря домой из крематория, беда уже почти иссохла, только лихорадочно блестела у воспалённых нижних век. К Яне подсел мужичок какого-то нарочито провинциального вида, окутанный таким густым одеколонным облаком, что Яна бурно разразилась аллергическими слезами, вымывшими остатки беды и неожиданно приведшими саму Яну в подобие истерического восторга: какой изумительный персонаж. Мужик почесал очевидно вспотевшую под облезлым треухом голову, достал из внутреннего кармана несгибаемой кожаной куртки огромный клетчатый платок, чуть хрустящий от крахмала, и протянул его Яне:
– Вы, девушка, не печальтесь. Природа-то, она ведь мудра. Глупым меньше по жизни тягот достаётся, а умные через это страдают – они всяко на многое способны. Если досталось, бог даст сил на претерпевание. А ума достаёт ведь и так. Но поплачьте, слёзы шлаки выводят и мысли недобрые.
Яна взяла платок просто потому, что давно не видела никого, кто пользовался бы куском ткани вместо стопочки одноразовых бумажных салфеток, и никогда в жизни не слышала никого, кто говорил бы как персонаж каких-нибудь сказов. Мужик шмыгнул, фамильярно похлопал Яну огромной, поросшей рыжей шерстью ладонью по джинсовой коленке, скрипнув курткой, поднялся и вышел на ближайшей станции.

Поняла, что так и не завела странную картинку, предуведомляющую всех о том, что ниже информация, когда в сентябре вашу маму и там, и тут передают. Поэтому пока как есть.

Начинается ММКЯ — теперь на ВДНХ. Я там, видимо, каждый день на стенде к-4, мероприятия модерирую в этот раз такие:

3 сентября 15:00, площадка «У страниц нет границ» (2 этаж) — «Семейные саги: как через историю семьи рассказать историю страны». Спикеры: переводчики Андрей Манухин, Яна Богданова и писательница Елизавета Ракова.

6 сентября 16:30, международная гостиная (1 этаж) — «Хорошо забытое старое: традиции и эксперименты в современной прозе». Спикеры: Дарья Бобылева и Анна Павлова.

7 сентября 12:00, площадка «У страниц нет границ» (2 этаж) — «Нить поколений: семейные связи в современной прозе». Спикеры: Юлия Лукшина, Анна Баснер и Александра Шалашова.

7 сентября 16:30, международная гостиная (1 этаж) — Это не просто «плохой характер»: как понять, что за жизненными трудностями скрывается травматический опыт, и чем он отличается от «обычного». стресса. Спикеры: клинический психолог Екатерина Климочкина, писатель Анна Павлова, книжный продюсер Полина Маннанова.

11 сентября, 19:30, книжный магазин «Пархоменко» — мы с К.А. Териной говорим о фантастике и про сборник «Все мои птицы».

13 сентября, 15:30, площадку пока не уточнила, но предположительно мы с Ксенией Грициенко и с кем-то из кураторов проекта «Станция: Будущее» снова говорим о фантастике.

16 сентября, 19:00, книжный магазин «Пархоменко» — мы с Машей Закрученко говорим... о фантастике и романе «Bookship. Последний книжный магазин во Вселенной».

с 19 по 21 сентября, Саратов, фестиваль «Волжская волна» — программу пока не знаю, но там наверняка буду говорить о фантастике! И обо всем, что вокруг да около.

30 сентября, 19:00, Поляндрия Letters — говорим с Олей Аристовой, но не о фантастике, а о ее дебютном романе «Раз, два, три — замри».

В общем, приходите обниматься

Во-первых, тексты Хельгасона издают притягательно таинственное свечение, как содержимое дипломата-макгаффина в фильмах Тарантино: не то чтоб все сразу понятно, но ужасно интересно. Во-вторых, стереотипно меланхоличные исландцы в большинстве создают остроумную, подвижную не в действенности, а в сцепке образов и подтекстов, прозу, и уважаемый автор — один из ярчайших примеров. В-третьих, история прикованной к постели, живущей больше в интернете, чем офлайн, восьмидесятилетней Хербьёрг не похожа на светлую элегию. Откровенно говоря, она вообще мало на что похожа, несмотря на тропинку, проложенную в литературе жовиальными и малость девиантными нордическими пенсионерами.

В приятной компании написала для книжной рубрики Кинопоиска о книге, которую вы могли пропустить этим летом. Выбрала «Женщину при 1000° С» Хальтгрима Хельгасона, которую сама пропустила 11 лет назад.
UPD в статье не видать, уточню поэтому: над обновленным переводом работала Ольга Маркелова, редактировал литературовед, переводчик, скандинавист Анатолий Чеканский.

Book of calm
Вера Сорока «Сказки слепого мира» (Альпина.Проза, 2025)
Однажды моим детям подарили набор для химических опытов «Горящее железо». Стоило положить моток стальной стружки на фольгу и коснуться его контактами щелочной батарейки, стружка вспыхивала — сеанс разоблачительной магии для гуманитариев и десятилеток. «Сказки слепого мира» похожи на этот нехитрый фокус, таящий в себе неожиданный эффект: ты вытаскиваешь из-под обложки вроде бы знакомые артефакты, но до поры тебе в голову не приходило сочетать их подобным образом и с таким эффектом.
Уже во второй книге Вера Сорока продолжает конструировать новый миф, отжимая суть из старых интерпретаций. Она собирает коллекцию из сказочных и попсовых архетипов — Красная Шапочка, Русалка, актриса-неудачница, супермен на грани нервного срыва, Хатуль (не тот, не мадан, но вдруг), Кощей, маньяк по контракту и бросивший писательство, но не переставший ткать смыслы писатель, безымянные и безликие те, с кем ежедневно сталкиваемся, продираясь через джунгли родных панелек. В первой книге, «Питерские монстры», было много воды, во второй — немало огня.
Эти истории — одновременно легковоспламеняющиеся предметы и возгорание разной степени интенсивности. Стилистический репертуар автора при этом нарочито не слишком широк — возможно, чтобы не отвлекать читателя от вилки возможных интерпретаций. Разве что привычное уже поигрывание окказионализмами, небольшая неправильность — морщинка на плотно натянутом полотне.
Когда читаешь такую прозу, напоминающую пересобранный постмодернистский конструктор (немного отсылок, немного иронии, много тумана, из которого проступают общекультурные символы, но в известной степени искаженные), поначалу чувствуешь себя не очень комфортно, как будто ждешь подвоха, поскольку символы из тумана вполне могут оказаться твоими собственными болевыми точками, застарелыми травмами и вероятными страхами. Потому что сложно сопрягать себя с персонажами, в большинстве неудачливыми, несчастными, недобрыми, забившимися в угол реальности, приучившей их к выученной беспомощности. Но чтобы не загонять читателя вместе с героями в беспросветную тоску, Сорока для прочности вплетает в ткань своей зыбковатой метавселенной надежду и любовь. Иногда эта забота о читателях похожа на бабушкину сухую горчицу в носках — верное средство от кашля (всего одна чайная ложка…). Иногда — на одну на двоих с другом последнюю сигарету. Иногда — на неожиданно теплый, обнимающий взгляд незнакомца: не плачь, прорвемся.
Роман в рассказах «Питерские монстры» был признанием любви к городу, которого нет. «Сказки слепого мира» — признание в любви бедокурым и бедолашным, опустившим руки, поверившим, что ничего хорошего из них не выйдет и потому генерирующим нехорошее. Вера Сорока высекает из таких героев искру, касаясь их сердец, похожих не неопрятный моток стальной стружки, контактами щелочной батарейки своего воображения.

Спускающихся на платформу метро «Ховрино» встречает сквозняк такой интенсивности, что поиграла бы в Мэрилин Монро на решетке вентиляции, но чуть не стала феей летающего лэптопика. Попутно думаю о том, что удержалась на ногах, а хрупкую Мэрилин точно бы сбило потоком пахнущего чем-то синтетическим воздуха. В вагоне выясняю, погуглив параметры, что хрупкая не Мэрилин, а я.

***
Напротив юноша, напоминающий молодого антихаризматичного Евгения Миронова в незаслуженно забытом «Змеином источнике». Юноша читает потрепанную книгу, иногда проводит по обрезу кончиками пальцев, будто осторожно стряхивает пыль, благоговейно закрывает глаза и прижимает разворот к себе. В один из таких моментов тайком фотографирую его, чтобы увеличить кадр и посмотреть, что же такое читает. Пьесы Чехова.

***
На МЦК молодой человек так погружается в «Скажи жизни "Да! "», что пропускает свою станцию. Справа от меня дама без возраста пытается заглянуть в мой смартфон, в котором я делаю заметку, но в этот момент я уже отправляю в чат очень эмоциональный и краткий коммент капсом, разумеется, обсценный. Дама фыркает, достает из цветастого шопера свежий том Марининой, но не открывает, просто кладет сверху на обложку пухлую конопатую ладошку и беспокойно качает мощно залакированной головой. У меня разряжаются наушники, телефон взрывается голосом солистки Jefferson Airplane: FEED YOUR HEAD. Дама подпрыгивает, отсаживается на место дальше и наконец погружается в чтение.

***
Недавно похвастала в подкасте Музея транспорта Москвы, что на нашем диаметре ездят новые «иволги»: кондей, вайфай, usb-порты, тележки с бутерами почти как в Хогвартс-экспрессе. После в эту же среду второй раз за день попилила в Москву в электропоезде класса «комфорт»: запах краски (но все обшарпанное, такое ощущение, что обновляли кракелюр на стеклах и пластиковых сиденьях, с которых элегантно сползаешь на поворотах, как незакрепленный на карусели двухлетка), машинист, вызывающий демона, судя по треску разболтанного динамика, откидной календарь с июня 2025 года по январь 2026-го, самосборный из янтарных бисеринок портрет лошади, чудо-пластырь от натоптышей и морщин на лице. Подумала, что пока на моем лице нет натоптышей, я еще довольно ничего.

***
Закончив большой кусок работы, хочется лечь у костра, как Том Йорк в клипе Dreamer, и не думать о том, что живешь в фильме Гиллиама по сценарию Мещаниновой. Но у меня ноги, мне домой, у меня другая музыка. Сегодня электричка влетела в закат, который начался как пенка на сливовом джеме, а закончился как вишневый компот. Если над каналом имени Москвы прижаться горячим лбом к по-осеннему стылому стеклу, кажется, что большая вода снимает накопленный за день заряд. А если незаметно для себя начать подпевать, сосед справа тихонько подхватит, совсем как в фильме о жизни, которой больше нет, и молодости, которой, кажется, не было. В мире, где есть два, в мире, где есть три.

***
К-к-к-комбо в переходе со станции в глубинные Химки: темнокожий парень играет на аккордеоне «Господа офицеры», причем в довольно мажорном темпе, едва узнаваемом. Перед ним на картонной коробке несколько коробочек с туалетной водой — распродажа. Он там часто стоит. Иногда к нему присоединяется рыхловатый рыжий дядька лет пятидесяти, играющий на ханге. От джентрификации мы свернули к экзотизации. Пу-пу-пи-ду.

Ну что, тизер одной там сентябрьской левосторонней книги посмотрели. Теперь о другом, впрочем, тоже не совсем типичном для этого канала.

Мари-Рене Лавуа «Исповедь скучной тетки» (пер. с фр. Валерии Фридман. Дом Историй, 2025)
Лично я слушала начитку Леры Мартьяновой, что тоже многое решило, поскольку я совсем не аудитория для таких историй, что не мешает мне читать похожие иногда. Или слушать. Или смотреть.

В целом суть отражена в названии. Небольшой бодрый роман походит на киноповесть, крепкую такую мелодраму, в которой соблюдена формула трех «С»: страх-сочувствие-смех. Героине сочувствуешь: накануне серебряной свадьбы она узнает, что муж уходит к другой — разумеется, прекрасной юной интеллектуалке. За героиню умеренно тревожишься: не сделала бы с собой чего (но расчет таких текстов обычно больше на читателей/льниц, сопрягающих свой эмоциональный опыт с вымышленным, вот где страх). Над героиней (над собой?) немного смеешься: это все же драмеди, в которой гипертрофировано дурацких положений гораздо больше, чем трагических размышлений о тщете и суете.

Лавуа как будто намеренно берет букет стереотипов и дергает из него гвоздики для комедии положений — как из венка для Бубликова в другой мелодраме. 48-летняя Диана то и дело попадает в неловкие ситуации, более того: загоняет себя в них и наблюдает со стороны, достаточно ли рехнулась на почве резких перемен в жизни или надо подлить масла, знает это за собой и себя же высмеивает так же едко, как окружающих. Впрочем, смех это и защита, и в некоторой степени скрытая агрессия. В случае Дианы — направленная на себя. Разрыв с человеком, с которым прожила четверть века и вырастила троих детей, но ни черта о нем на самом деле не знала (да и о себе тоже) — это, как говорят в лайфстайл-блогах, ее точка роста и место, где иллюзии уже не на чем выстраивать, настолько все зыбко и головокружительно. Но в определенном возрасте уже все чаще задумываешься о том, что расти с годами приходится все больше вширь, но, может быть, и в этом смысл.
При всей нарочитой анекдотичности книга на самом деле... добрая. Не ванильно-зефирная, а человечная, как будто напоминающая, что надо бы научиться отделять себя настоящего от кажущегося, пока не стало слишком поздно.

Вообще был соблазн весь текст голосом Каневского написать, но все дороги ведут к Линчу.
А в субботу в 15:30 в ЦТИ «Фабрика» в рамках Московской книжной недели обсуждаем с Ксюшей Грициенко, Юрием Сапрыкиным и куратором Центра Art & Science ИТМО Христиной Отс проект «Станция: Будущее, в котором я, в частности, предисловие к «Граду обреченному» сочиняла.