Этим утром со мной снова произошла ситуация из классического мема. У меня спросили про Теодора Курентзиса. Реакция:

Сегодня Международный день дружбы, и мне захотелось заново дропнуть свой старый текст про Хайдеггера и Ясперса. Помню, что читала их переписку в самолете половину ночи, а когда объявили посадку, как раз дочитывала: Ясперс умер, Хайдеггер отправил соболезнования его жене, и мне стало так горько и грустно, и я вспоминала другую переписку — Хайдеггера и Ханны Арендт. Все же мы дружим и любим похожим образом. Андрей Вознесенский при встрече с Хайдеггером всё вглядывался в его лицо и искал там отсвет любви к Ханне и трагедию разрыва с ней — как-то неудобно, конечно, но вполне понимаемо. Я бы искала следы Ясперса.

Мне хочется надеяться, что есть вещи, о которых мы жалеем всю жизнь и не можем не жалеть, и Ясперс и Хайдеггер были друг для друга из разряда как раз таких.

Из воспоминаний Ясперса: «Там философы вступают между собой в беспощадную борьбу. Они захвачены силами, которые борются друг с другом посредством человеческих мыслей… Ныне на такой высоте уже, кажется, никого не встретишь. Мне показалось, что я встретил там одного, всего одного. Но он оказался моим учтивым врагом. Ибо силы, которым служили мы, были непримиримы. Вскоре мы уже не могли говорить друг с другом. Радость превратилась в безутешную боль, как если бы была упущена возможность, бывшая где-то рядом. Так случилось у меня с Хайдеггером».

Читать полностью на Ноже: https://knife.media/heidegger-vs-jaspers/

Утром пришло забавное сообщение в твиттере. Молодой человек с «they» в шапке профиля написал, что пользуется переводчиком и что увидел мой твит 2020 года о Максимилиане Шмидтгофе. Будучи поклонником Прокофьева, they захотели узнать о нем и попросили порекомендовать литературу. Честно говоря, проснувшись после наполовину бессонной ночи, я с трудом вспомнила фамилию Шмидтгоф. Потом ответила: «This is Prokofiev’s diaries. You can search for the phrase «Интересный человек Макс Шмидтгоф».

Интересный человек Макс Шмидтгоф. Монтажная склейка — я читаю дневники Прокофьева с 1909 до 1913 года следующие два часа, используя тот же способ, что предложила незнакомцу, начиная от запроса и до самого конца этой истории.

Они познакомились в апреле 1909 года. Прокофьев сидел на балконе Малого зала и слушал, как принимали экзамен. У него не нашлось программки. Макс Шмидтгоф сидел через проход с маленькой партитурой в руках. «Конечно, это очень красиво сидеть с партитуркой, но зачем же с Трио Бетховена, да ещё для скрипки, альта и виолончели». Прокофьев подошел попросить программку. После антракта Макс подсел к нему.

В качестве основной консерваторской специальности Максимилиана была указана «игра на фортепиано», но Прокофьев вспоминал, что при знакомстве играл тот еще не очень хорошо, зато отлично разбирался в музыке.

Сергей и Макс, судя по всему, стали неразлучны. Мясковский Прокофьеву о Шмидтгофе говорил так: «Вот этот, с которым вы носитесь...». Летом они «перекидывались короткими, но яростными письмами», и немного поссорились. У Прокофьева было не очень много друзей, и про Шмидтгофа он почувствовал сразу, что они могут стать лучшими друзьями. «Я доволен моей встречей с Максом. Он мне очень нравится».

Летом 1910 года договорились играть в шахматы по переписке. Перед концертами, когда Прокофьев исполнял, последним к нему подходил Макс: «Мой совет вам, играйте посильнее, а то может глухо звучать». Прокофьев писал, что надеется посвятить ему какую-нибудь пьеску. Фраза «был Макс» в дневниках стала практически ежедневно: мы были на концерте Скрябина, мы поехали на Финляндский вокзал, мы нанесли визит к..., вечером с Максом прогулялись по Невскому, днем с Максом прогулялись по Невскому. Прокофьев даже считал, что он сам «наполовину Макс».

На Рождество Прокофьев дал Шмидтгофу денег на поездку в Симферополь. 12 января встретил его на вокзале: «Очень рад, что Макс возвращается. В 10.40 утра я был на Николаевском вокзале и встретил севастопольский поезд».

В конце января 1913 года Прокофьев и Шмидтгоф вместе поехали в Крым. Причем, Прокофьев уступил ему свой дневник (!) и путевые заметки они вели вместе. Композитор по этому поводу дал пояснение: «С Максом мы незаменимо подходим друг другу и прекрасно спелись. Редко бывает, когда два сходных человека найдут один другого. Мы нашли».

Они планировали на лето взять машину и проехать всю Россию, из поездок Прокофьев слал ему открытки, Шмидтгоф заезжал за ним на автомобиле, рассказывал про Шопенгауэра. Прокофьев не жаловался ни на плохое настроение Макса, ни на мрачный вид.

27 апреля он получил от Макса письмо: «Сообщаю тебе последнюю новость – я застрелился. Не огорчайся этим особенно, а отнесись к этому равнодушно. Право, большего это не заслуживает. Прощай. Макс». Сбоку была дополнительная приписка: «Причины не важны».

На письме стоял штемпель Финляндского вокзала, и Прокофьев бросился туда. С тетей Макса они пошли в полицию. Некоторое время Прокофьев еще жил с надеждой, что его язвительный друг просто сыграл с ним злую шутку. «Утром, лёжа в постели, я почувствовал себя одиноким до отчаянья». Тело Шмидтгофа нашли дети под Выборгом, он лежал около леса на каменистой почве. Рядом с ним валялся «браунинг». «Он лежал со спокойным лицом, широко раскрытыми глазами и с кровью у обоих висков».

Узнав о том, что тело нашли, Прокофьев вернулся домой и на партитуре Второго фортепианного концерта вывел посвящение: «Памяти Максимилиана Анатольевича Шмидтгофа». Семья Шмидтгофа на панихиде по Максу передала Прокофьеву его кольцо с сапфиром, и Прокофьев решил его носить как память.

6 августа отмечают день памяти Бориса и Глеба. Младшие сыновья Владимира Святославовича, вероятно, обладали довольно значительной политической силой — об этом свидетельствует и не очень внятное разделение земель, по которому Святополк получает не Ростов, а Туров, и тот факт, что именно Борис в последние годы жизни Владимира выступает во главе столичного войска. Однако, после смерти отца Борис решает принципиально не претендовать на престол. Отказ от власти обычно трактуется не только как подчинение брату, но и как стремление к миру в стране. Исход известен, его пропустим.

И потом: перед Невской битвой по небу плывет небесная ладья с Борисом и Глебом. Со второй половины XVIII века Борис и Глеб «появляются» в культуре более или менее постоянно как защитники русской земли. В XV веке складывается иконография, в которой Борис и Глеб скачут на конях во главе русского войска. Пала Византия — и Россия обратилась к собственным небесным покровителя. В иконе «Благословенно воинство небесного царя» из Успенского собора Московского Кремля Борис и Глеб вместе с отцом Владимиром идут вслед за императором Константином.

В самой фигуре Бориса и Глеба, конечно, есть и всегда будет некая загадка. Верно ее выразил, как мне думается, Сергей Аверинцев в статье «Византия и Русь»:

Византиец не понял бы и другого: как можно причислять к лику святых Бориса и Глеба (а позднее царевича Димитрия)? Ведь они умерли не за веру, они не более чем жертвы будничного порядка вещей – известно же, что мир во зле лежит и мало ли на свете неповинных жертв! Между тем их значение в русской традиции религиозной отзывчивости неожиданно велико. Есть же среди русских святых мученики за веру; но попробуйте спросите о них даже очень начитанного и очень набожного верующего человека. <...> Но Бориса и Глеба, но отрока, зарезанного в Угличе, веками помнили все. Получается, что именно в «страстотерпце», воплощении чистой страдательности, не совершающем никакого поступка, даже мученического «свидетельствования» о вере, а лишь «приемлющем» свою горькую чашу, святость державного сана только и воплощается по-настоящему. Лишь их страдание оправдывает бытие державы. А почему так – об этом нужно думать обстоятельно и неторопливо.

А вот стихотворение поэта Бориса Чичибабина (оглушительное), про которое Григорий Померанц утверждал, что для Чичибабина оно является словесной иконой:

Ночью черниговской с гор араратских,
шерсткой ушей доставая до неба,
чад упасая от милостынь братских,
скачут лошадки Бориса и Глеба.

Плачет Господь с высоты осиянной.
Церкви горят золоченой известкой,
Меч навострил Святополк Окаянный.
Дышат убивцы за каждой березкой.

Еле касаясь камений Синая,
темного бора, воздушного хлеба,
беглою рысью кормильцев спасая,
скачут лошадки Бориса и Глеба.

Путают путь им лукавые черти.
Даль просыпается в россыпях солнца.
Бог не повинен ни в жизни, ни в смерти.
Мук не приявший вовек не спасется.

Киев поникнет, расплещется Волга,
глянет Царьград обреченно и слепо,
как от кровавых очей Святополка
скачут лошадки Бориса и Глеба.

<…>

Бог-Вседержитель с лазоревой тверди
ласково стелет под ноженьки путь им.
Бог не повинен ни в жизни, ни в смерти.
Чад убиенных волшбою разбудим.

Ныне и присно по кручам Синая,
по полю русскому в русское небо,
ни колоска под собой не сминая,
скачут лошадки Бориса и Глеба.

Смотрим с подругами сериал «Александр». Местами за спиной Наполеона явно Ленинградская область — когда он где-то в Пруссии, например. Стоит, смотрит на воду и на волны, которые не движутся с места.

Я:
— Боже, какое возвышенное выражение лица.

Яна:
— Конечно, впереди хромакей, позади Зеленогорск. Отступать некуда.

Наступать, собственно, тоже.

Что можно понять по сериалу «Александр»:

Александр Павлович страдал каждый день своей жизни. Тем не менее, Александр Павлович был очень хорошим правителем и проводил либеральные реформы. Но всякие враги все время портили его реформы. Тогда Александр стал любить женщин — и страдать от этой любви. Потом появился Наполеон. К этому времени Александр Павлович уже знал поименно всех крестьян, которым он помогал, поэтому государь не хотел отправлять их на войну. Но жена, которая была против любовницы, попросила всё-таки отправить. Александр пошел на войну, много кричал и плакал рядом с березами. Проиграл он войну, потому что поссорился с лучшим другом Адамом Чарторыйским и потому что влюбился в королеву Пруссии, чье имя Александр Павлович все время уточнял.

Но мы не сильно беспокоимся, потому что чувствуем, что вскоре вернется Платон Зубов и решит все проблемы, как он делает всегда. К тому же Константин Павлович сказал, что мы будем в Париже пить шампанское, вот те крест. А когда говорит Константин Павлович, это всегда пугающе — лучше бы делать, он может в любой момент начать стрелять.

Дочитала «Анну Каренину». Оглушающая гениальность в начале — и ужасный, тягостный финал. Особенно последние 30 страниц в имении Левиных. На мой взгляд, это, может быть, самые тяжелые 30 страниц в литературе вообще, потому что ты, читатель, только что потрясенный гибелью Анны и даже больше гибелью Вронского (а она его погубила), читаешь, как Левин грезит о самоубийстве — и от лучезарных, радостных страниц любви почти ничего не остается. Но все же у Левина есть надежда, и эта надежда — Кити.

Кити, на мой взгляд, самая интересная героиня этого текста. Именно с Кити связаны два события, которые в романе напрямую называются чудом — рождение и смерть. Анна тоже рожает ребенка, но именно роды Кити — чудо. И именно Кити провожает Николая Левина в последний путь. Как умеет только Кити — мягко и ясно. Весь образ Кити — светлый, ясный, незатейливый. Левин много раз упоминает ее простоту, хотя Кити вовсе не простушка. Кити в романе повелевает жизнью. Она ее начинает и она ее заканчивает.

Герой-двойник Щербацкой — Вронский. Вронский весь — жизнь (Толстой семь раз упоминает его здоровые белые зубы). Кити хочет ухаживать за больными на водах. Вронский строит больницу. Кити помогает живописцу Петрову. Вронский водит знакомства с художником Михайловым и всё думает, как его облагодетельствовать. Вронский не умеет врать, Кити — тоже. Потому и влюбляется она поначалу в него, как мы всегда влюбляемся в тех, с кем имеет глубокую неясную близость. Как Левин влюбляется в Анну и млеет перед ней.

У них на четверых случаются даже общие слияния. Общий сон Анны и Вронского (Танатос и Гипнос, смерть и сон, братья-близнецы), момент с Кити и Левиным, когда они буквально читают мысли друг друга за игрой. Левин и Анна — ревнуют. Вронский и Кити — наслаждаются игрой. Анна и Левин — усложняют, Вронский и Кити пытаются упрощать. И тогда ключ к подниманию Кити (для меня) — у Вронского.

Набоков в своих лекциях неоднократно называет Вронского дураком, мол, он не может осмыслить страданий Анны (как Кити, кстати, умудряется начинать разговор о постельном белье каждый раз, когда Левин стремится поделиться с ней рассуждениями о Боге), но Вронский и Шербацкая, на самом деле, очень чуткие герои. Оба они прекрасно знают, что происходит с теми, кого они любят.

Я не знаю, кто популяризировал мнение о том, что Вронский разлюбил Анну в конце романа. По-моему, тут опять набоковский след. Но текст романа не подтверждает этого. Вронский любит ее каждую минуту времени, хотя, очевидно, его глубоко мучает эта любовь. Холодность Вронского упоминается только там, где Анна фокальный персонаж, но она ненадежный рассказчик, ее ненадежность достигает кульминации в потоке сознания в последний день Анны. Анне нельзя верить. Я выбираю верить Вронскому, потому что он ясный герой.

И все же во Вронском довольно много фальши. Он обнаруживает ее в себе сам – сопровождая принца (Кити – на водах). И потом, сталкиваясь с Карениным, видя, насколько тот выше его, Вронский даже совершает жалкое символическое самоубийство. Убийство чести. Момент, когда Анна просит мужу убрать руки от лица Вронского – одна из самых красивых сцен романа, где, кажется, прозревают все.

Каренин там предстает праведником, самым высокодуховным человеком — но что от него остается в конце? И Вронский — даже умирать он едет на ненужную войну (или это только Левин считает ее ненужной?). Мне очень нравится многогранность всех героев, их глубокая противоречивая человечность. Она доказывает, что роман очень точно, очень вдумчиво скроен, что у него устойчивая архитектура.

18 февраля 1855 года, приобщившись Святых Таин и простившись с членами царской семьи, скончался император Николай I. Его последние слова, обращенные к наследнику Александру: «Мне хотелось, приняв на себя все трудное, все тяжелое, оставить тебе царство мирное, устроенное и счастливое. Провидение судило иначе. Теперь иду молиться за Россию и за вас. После России я вас любил более всего на свете».

Пользуясь случаем, рекомендую новую выставку в ГИМе о Николае I.

И Троя не пала, и жив Эабани,
И всё потонуло в душистом тумане.

///

Утнапиштим говорит Гильгамешу:
«Навсегда ли мы строим дома? Трудимся навсегда ли?
Навсегда ли друг с другом расстаются братья?
Навсегда ли ненависть входит в сердце?
Навсегда ли реки заливают равнины?
Навсегда ли птицы увидели солнце?
Нет с давнишних пор на земле бессмертья,
Мертвый и спящий друг с другом схожи,
Оба не знают лика смерти.
Властелин и слуга равны пред нею,
Ануннаки, великие боги, ее скрывают,
Мамету, госпожа судеб, управляет с ними,
Жизнь или смерть они указуют,
Не дают угадать смертного часа».

///

К мате­ри серебро­но­гой крыла­тую речь устре­мил он:
«Матерь! доспех сей бессмерт­но­го дар; несо­мнительно дол­жен
Быть он тво­ре­ни­ем бога, не смерт­но­го мужа он дело.
Ныне ж я воору­жа­ю­ся. Но об одном бес­по­кой­но
Серд­це мое, чтобы тою порою в Патро­кло­вом теле
Мухи, про­ник­ши в глу­бо­кие, медью про­би­тые раны,
Алч­ных чер­вей не роди­ли; они иска­зят его образ
(Жизнь от него отле­те­ла!), и тле­ние тело обы­мет!»
Вновь гово­ри­ла ему среб­ро­но­гая матерь Фети­да:
«Сын мой! заботой о сем не тре­вожь ты более серд­ца».

Написала для Forbes Woman статью о докторе Хелен Тауссиг. Вся жизнь Тауссиг была сопротивлением против системы, которая не хотела заниматься обучением женщин и не учитывала их взгляд на многие вещи. Тауссиг придумала, как лечить синюшных детей, смогла добиться, чтобы сосудистые хирурги рассмотрели ее идею всерьез, и спасла множество детских жизней. Она настаивала: «Обучить несколько женщин гораздо дешевле, чем построить линкор, и гораздо выгоднее для страны».

https://www.forbes.ru/forbes-woman/544907-mat-detskoj-kardiologii-kak-helen-taussig-borolas-za-svoe-prizvanie

2 июля 1942 года Евгений Петров вылетел из Краснодара в Москву. Он возвращался в столицу после командировки в Севастополь. Сама поездка туда была опасной, почти самоубийственной. Петров шел на эсминце «Ташкент», его непрерывно атаковали, город был сдан, но оттуда требовалось забрать людей и не только (например, эвакуировали и разрезанные на куски фрагменты панорамы «Оборона Севастополя»). Но там, среди канонады взрывов, Петров не умер. Он умер 2 июля на самолете «Дуглас».

Валентин Катаев писал о брате в одной из повестей: «Я увидел его, поднятого из купели могучей рукой священника… и уже тогда меня охватило темное предчувствие какой-то непоправимой беды, которая непременно должна случиться с этим младенцем, моим дорогим братиком, и потом, через много лет, точно с таким же выражением зажмуренных китайских глаз на удлинившемся, резко очерченном лице мужчины с черным шрамом поперек носа лежал мертвый Женя…».

Катаев очень тяжело переносил смерть брата. Он не ходил на вечер его памяти (Петрова похоронили в Ростовской области, но в Москве устраивали прощание). Писал смешные очерки. Работал. Ни с кем о Петрове не говорил.

Лишь однажды, сидя у моря в Коктебеле, Катаев обернулся к Долматовскому и вдруг спросил:

— А у вас когда-нибудь погибал младший брат?

Дочитала «Сороку на виселице» Веркина. Что-то у меня с книжкой случилось на Яндексе, меня постоянно при открытии отбрасывало в предыдущую главу, не хотелось мотать, и я читала заново — и это примерно то, как с романом Веркина и следует поступать. Он весь соткан из колебаний времени, скорости, слов, сновидений.

Когда в эпилоге «Трудно быть Богом» Антон, уже просто Антон, не дон Румата Эсторский, идет навстречу Анке из леса, на пальцах у него — не кровь, а просто сок земляники. У Веркина космос пахнет камнями и земляникой. Ян любит землянику. И когда Уистлер убивает Барсика и сообщает «время есть смерть», он размазывает по лицу кровь.

«Сорока на виселице» — история о планете Реген с войлочным небом, реке Иртыш, на берегу которой теперь вечная зима и радуга, о бессмертных медведях и снах касаток, о совах и комарах, об уменьшении зла и умножении красоты.

***

Я был на всех девяти обжитых мирах и на двенадцати из разведанных, и везде чувствовал себя как дома. Я ненавижу это чувство.

Космос безмолвен, безымянен, безъязык. Номификация же – чрезвычайно важная компонента экспансии, людям привычно, что небо поделено на секторы и квадранты, упорядочено, возможно, в этом наше предназначение – дать космосу имена и значение.

Свен предполагал, что сами косатки считают подлинным, истинным миром исключительно пространство своих «снов», океан и жизнь в нем для них лишь условия, необходимые для поддержания «сна». Это, кстати, объясняет массовые самоубийства китообразных – в действительности никаких самоубийств нет, группа слишком глубоко погружается в массовые грезы, а просыпается слишком поздно.

Мир – несчастливый сон китов‐убийц.

Моя вселенная пахла сырыми камнями, плоской галькой.

Каждый синхронист видит мир как эхо… первого слова, его отзвуки звучат в каждой песне.

Если скорость света конечна, то возникает закономерный вопрос – кто назначил ей предел? И зачем? Если бы скорость света была беспредельна, то Вселенная купалась бы в световом потоке, был бы только свет и свет, ни смерти, ни зла, ни скрежета зубовного. Почему после «Да будет свет» свет стал не повсеместно?

Прах Уистлера был развеян над Иртышом, система Реи. Это прекрасная река.

В Сети обсуждают тизер сериала «Полдень», снятого по повести «Жук в муравейнике» Стругацких. Я его, конечно, посмотрела — и вспомнила, чем был для меня этот текст.

«Жук в муравейнике» — история поисков Максимом Каммерером, сотрудником КОМКОНа, прогрессора Льва Абалкина. Преамбула: много лет назад земляне обнаружили на безымянной планете саркофаг — хранилище с тринадцатью оплодотворенными яйцеклетками вида хомо сапиенс. Долго думали, что делать, и решили оставить саркофаг, а зародышей из него вырастить, не сообщая им правду. У каждого из детей обнаружилось родимое пятно, которое точно соответствовало диску на саркофаге. И все годы, пока дети росли, земляне боялись, что диски — это детонаторы, а запустит их как раз родимое пятно. И неизвестно, что будет — огромный взрыв, вирус, солнце погаснет. Лев Абалкин — оттуда, из саркофага.

Каммерер получает пять дней на поиски Абалкина. Вместе с читателем он узнает человека, который о своей чужеродности даже не подозревал, а, осознав ее, естественно, испугался. Финал — открытый.

Мне кажется, фигура Льва Абалкина — один из самых загадочных и красивых образов в русской фантастике. Я вообще не помню, чтобы чье-то имя обладало над читателем большей властью. Даже сам Каммерер много всего чувствует к Абалкину. Самый грустный момент: Максим приходит к народу голованов спросить о Льве Абалкине, который был для них все равно что лучший друг (кстати, Лев он из-за Льва Гумилева, конечно). И Щекн говорит: «Не ищи того, чего нет. Народ Голованов никогда не даст убежища Льву Абалкину».

Почти сразу Каммерер вспоминает, что читал у Абалкина про Щекна: «Я учил его языку и как пользоваться линией доставки. Я не отходил от него, когда он болел своими страшными болезнями… Я <…> прощал ему то, чего не прощают никому в мире… Если придется, я буду драться за него как за землянина, как за самого себя».

Мне в этот момент всегда хотелось, чтобы Максим был другом Абалкина, чтобы тот мог узнать, что такое взаимная дружба. Мне мерещится ее призрак в последней сцене романа, когда Каммерер стоит на коленях перед Абалкиным, трогает его за плечо и зовет «Лева».

Почему сцена, когда Щекн отказывает в убежище, самая грустная в этой истории? Да потому что человечество такое убежище Абалкину как раз дало.

В повести представители других планет периодически спрашивают у людей, а зачем вы притащили этих детей на Землю, дали им вырасти, почему вы не уничтожили саркофаг, не взорвали его, не выкинули. И земляне ничего не отвечают.

Из ответов Бориса Стругацкого на вопросы читателей (спрашивают, что бы произошло после воссоединения Абалкина и детонатора): «Ничего не должно было произойти. Лева Абалкин – такой же человек, как и мы с Вами».

Из ответов Бориса Стругацкого: «Никакой «тайны Льва Абалкина» не существует. Лева – обыкновенный землянин».

Из ответов Бориса Стругацкого: «Повесть «Жук в муравейнике» вообще о том, что если в обществе существует тайная полиция, обязательно будут гибнуть ни в чем не повинные люди, каким бы благополучным ни было это общество».

Мне кажется, зря это всё. Напрасно. Не нужно таких вещей объяснять. Лев Абалкин был не таким же землянином. А тайная полиция и повинные люди — это вовсе упрощение. «Жук в муравейнике» — история о парадоксах человеческой природы, о нашей способности к милосердию, о наших страхах и о том, кого мы считаем своими. Абалкин про Щекна пишет: «Я бы дрался за него, как за землянина». За Абалкина так дерется Максим. Но он проигрывает. Поэтому мне всегда хотелось думать, что, если бы Лев коснулся детонатора, случилось бы что-то очень страшное — и Максим бы не разочаровался, и Майя бы не кричала. Стихотворение «Стояли звери около двери, в них стреляли, они умирали», которое Абалкин цитирует, лаконично формулирует парадокс выбора человечества. Да, звери, стоящие у дверей, могут не напасть. Но точно мы этого не знаем. И поэтому — «я бы дрался за него, как за землянина» — Сикорски, когда стреляет, стреляет от страха, из глупости, от малодушия, да. Но и за землян он в этот момент дерется тоже. Об этом, на самом деле, роман — и поэтому его тайна необъяснима и неповторима.

Советский писатель Владимир Богомолов, автор романа «Момент истины», был известным скандалистом, которому не нравилось почти ничего в мире. Особенно Богомолову не нравились экранизации его произведений (право автора, разумеется). Сейчас, когда его уже нет, конечно, можно хоть десять раз сказать, что вот этот фильм он одобрил бы — и это не будет ни правдой, ни ложью. Но мне, по крайней мере, жаль, что он не увидит «Август». После трейлера я была очень скептично настроена к этой ленте. Но она меня переубедила. У режиссеров получилось, пожалуй, отличное попадание в материал: «Август» не копирует сюжетную канву, в общем, не такую и важную для «Момента истины», он вникает в структуру романа, размывает ее и переносит модернистский язык Богомолова в кинематограф. Честно говоря, сначала боялась хвалить, мало ли, может меня чуйка обманывает (хотя так вышло, что я хорошо понимаю этот богомоловский текст, и это не вопрос ощущения, ощущаю я его как раз плохо). Потом увидела, что Трофименков тоже считает, что лента близка тексту, дай думаю 8 из 10 поставлю.

Моя рецензия на фильм «Август»:

https://blog.okko.tv/reviews/avgust-les-v-kotorom

В Южно-Сахалинск я лечу на самолете имени Александра Блока. Считаю это хорошим знаком: Блок — мой любимый поэт.

В городе почти сочинская влажность и светит солнце. Когда мы встречаемся, мои компаньоны поют: «Ну что тебе сказать про Салахин? На острове прекрасная погода». Только через пять дней, когда погода изменится и впервые пойдет дождь, я скажу им, что на самом деле в песне поется «нормальная погода».

Читаю «Остров Сахалин» Веркина. Быстро узнаю описания Южно-Сахалинска. Мне нравится этот город — особенно вид на него с вершины горы Большевик, когда над Южным висят густые облака, а сквозь них пробивается закатное солнце, готовясь исчезнуть за горной грядой вдалеке. Утром мы бредем по Юго-Западному серпантину. Я мечтаю, что могла бы здесь жить.

Мы едем на джипе вдоль залива Мордвинова, Охотское море бирюзовое, я думаю, как Богомолов играл бы здесь в свою любимую игру с подбором эпитетов к одному и тому же месту и явлению. Я думаю, что это море может быть голубиковым, пепельным, капризным, написанным берлинской лазурью. Я думаю, что больше всего мне нравится слово «бирюзовый» — и цвет.

Прелесть в том, что все эти зеленые сопки безлюдны — и ты знаешь об этом, пока плывешь к маяку Анива, лодка на воздушной подушке скачет по волнам, проезжаем один мыс, еще один, следующий, лес ползет по склонам прямо к заливу. В Краеведческом музее читаешь, как Горчаков и Такеаки обменялись землей: Япония уступила Сахалин, а Россия — Курилы. Слово «Карафуто» мелькает в рассказах об острове очень часто. Это построили японцы, вот это построили японцы, это осталось от японцев. Когда мы съезжаем на бывшую японскую дорогу, неподалеку от рыбацкой деревни веет российский флаг.

От моря пахнет солью, ветром и рыбой, словно ты на рыболовецком заводе. Корсаков встречает тихим рассветом. Я думаю: пурпурный, золотой, сливовый-черничный, янтарный, розовато-дымный. Айнское название Сахалина — Трепун-мосири — окруженная морем земля. Японское название — Карафуто. Но его не используют, как говорят, уже даже сами японцы. У маяка валяются морские котики, по-моему, они от нас в восторге (это чувство взаимно). Чайки разлетаются, если напугать их машиной, и крадут блинчики с яблоками.

Веркин то и дело пишет в своей антиутопии о фанатах японского отряда 731. Я бы не знала о них, если бы недавно не занималась темой Квантунской армии и Хабаровского трибунала. Мы едим устриц и икру со сладким японским хлебом, потому что не нашли другого. В дождь едем мимо ворот Тории в бухту Тихую трассой вдоль набегающего ветреного моря.

Японцы называли Южно-Сахалинск словом «Тоёхара». Я думаю: что они чувствовали, когда уезжали отсюда? В романе Веркина Сахалин снова принадлежит японскому императору, русские там больше не живут, как и вообще нигде. Но он пишет: «…территории префектуры Карафуто не были приобретены надлежащим путем — ни завоеваны силой оружия, ни присоединены мощью экономики, ни отторгнуты хитростью дипломатии. Они достались без усилий, без видимых жертв, в качестве куска, отвалившегося от великой страны, а следовательно, сакрально они не могут являться полноценным уделом Императора».

В аэропорту вижу, как улетают самолеты — в Александровск-Сахалинский, Хабаровск, Ноглики, Оху. И — в Москву. На таком рейсе, понятно, лечу и я. Москва встречает меня хорошей погодой и высоким небом. На Сахалине мир был маленьким и мир умещался в Сахалин. Но когда мы пересекли Татарский пролив и на карте полета появился континент, всё изменилось — внизу поплыла бесконечная синеокая Россия. Она с кем-то граничит, и мир после ее границ продолжается и продолжается, длится и длится, пребывает в хаотичном недовольстве собственными экономическими или политическими интересами. Но, обогнув земной шар, он вновь возвращается к Сахалину и умещается в очертания острова, омываемого морем — и на острове всё в порядке. Я очень полюбила Сахалин. Это край мира, край России, обещай, что мы когда-нибудь встретимся здесь. Ты же знаешь, за воротами райского сада еще жив единорог.

Если вам с утра не передает привет герцог Рокэ Алва, первый маршал Талига, то, думаю, настроение у вас похуже, чем у меня

Детский писатель Владислав Крапивин говорил: «...я глубоко уверен — если бы у нас в стране в 30-е и в начале 40-х не было такой детской литературы, мы бы проиграли войну». Под такой литературой он в первую очередь подразумевал книги Аркадия Гайдара.

Книги Гайдара читала Зоя Космодемьянская, молодые бойцы дивизии Панфилова и советские солдаты, написавшие на стене взятого в мае 1945 года Рейхстага: «Гайдара нет — тимуровцы в Берлине!».

Сегодня у проекта «Фронтовая редакция» вышел фильм о Гайдаре, для которого я написала сценарий. Мне было очень интересно смотреть, как написанное превращается в снятое. И история Гайдара — тоже.

https://rutube.ru/video/fe408cd0a2b69ad79ec584c14b668666/