Что можно понять по сериалу «Александр»:

Александр Павлович страдал каждый день своей жизни. Тем не менее, Александр Павлович был очень хорошим правителем и проводил либеральные реформы. Но всякие враги все время портили его реформы. Тогда Александр стал любить женщин — и страдать от этой любви. Потом появился Наполеон. К этому времени Александр Павлович уже знал поименно всех крестьян, которым он помогал, поэтому государь не хотел отправлять их на войну. Но жена, которая была против любовницы, попросила всё-таки отправить. Александр пошел на войну, много кричал и плакал рядом с березами. Проиграл он войну, потому что поссорился с лучшим другом Адамом Чарторыйским и потому что влюбился в королеву Пруссии, чье имя Александр Павлович все время уточнял.

Но мы не сильно беспокоимся, потому что чувствуем, что вскоре вернется Платон Зубов и решит все проблемы, как он делает всегда. К тому же Константин Павлович сказал, что мы будем в Париже пить шампанское, вот те крест. А когда говорит Константин Павлович, это всегда пугающе — лучше бы делать, он может в любой момент начать стрелять.

Дочитала «Анну Каренину». Оглушающая гениальность в начале — и ужасный, тягостный финал. Особенно последние 30 страниц в имении Левиных. На мой взгляд, это, может быть, самые тяжелые 30 страниц в литературе вообще, потому что ты, читатель, только что потрясенный гибелью Анны и даже больше гибелью Вронского (а она его погубила), читаешь, как Левин грезит о самоубийстве — и от лучезарных, радостных страниц любви почти ничего не остается. Но все же у Левина есть надежда, и эта надежда — Кити.

Кити, на мой взгляд, самая интересная героиня этого текста. Именно с Кити связаны два события, которые в романе напрямую называются чудом — рождение и смерть. Анна тоже рожает ребенка, но именно роды Кити — чудо. И именно Кити провожает Николая Левина в последний путь. Как умеет только Кити — мягко и ясно. Весь образ Кити — светлый, ясный, незатейливый. Левин много раз упоминает ее простоту, хотя Кити вовсе не простушка. Кити в романе повелевает жизнью. Она ее начинает и она ее заканчивает.

Герой-двойник Щербацкой — Вронский. Вронский весь — жизнь (Толстой семь раз упоминает его здоровые белые зубы). Кити хочет ухаживать за больными на водах. Вронский строит больницу. Кити помогает живописцу Петрову. Вронский водит знакомства с художником Михайловым и всё думает, как его облагодетельствовать. Вронский не умеет врать, Кити — тоже. Потому и влюбляется она поначалу в него, как мы всегда влюбляемся в тех, с кем имеет глубокую неясную близость. Как Левин влюбляется в Анну и млеет перед ней.

У них на четверых случаются даже общие слияния. Общий сон Анны и Вронского (Танатос и Гипнос, смерть и сон, братья-близнецы), момент с Кити и Левиным, когда они буквально читают мысли друг друга за игрой. Левин и Анна — ревнуют. Вронский и Кити — наслаждаются игрой. Анна и Левин — усложняют, Вронский и Кити пытаются упрощать. И тогда ключ к подниманию Кити (для меня) — у Вронского.

Набоков в своих лекциях неоднократно называет Вронского дураком, мол, он не может осмыслить страданий Анны (как Кити, кстати, умудряется начинать разговор о постельном белье каждый раз, когда Левин стремится поделиться с ней рассуждениями о Боге), но Вронский и Шербацкая, на самом деле, очень чуткие герои. Оба они прекрасно знают, что происходит с теми, кого они любят.

Я не знаю, кто популяризировал мнение о том, что Вронский разлюбил Анну в конце романа. По-моему, тут опять набоковский след. Но текст романа не подтверждает этого. Вронский любит ее каждую минуту времени, хотя, очевидно, его глубоко мучает эта любовь. Холодность Вронского упоминается только там, где Анна фокальный персонаж, но она ненадежный рассказчик, ее ненадежность достигает кульминации в потоке сознания в последний день Анны. Анне нельзя верить. Я выбираю верить Вронскому, потому что он ясный герой.

И все же во Вронском довольно много фальши. Он обнаруживает ее в себе сам – сопровождая принца (Кити – на водах). И потом, сталкиваясь с Карениным, видя, насколько тот выше его, Вронский даже совершает жалкое символическое самоубийство. Убийство чести. Момент, когда Анна просит мужу убрать руки от лица Вронского – одна из самых красивых сцен романа, где, кажется, прозревают все.

Каренин там предстает праведником, самым высокодуховным человеком — но что от него остается в конце? И Вронский — даже умирать он едет на ненужную войну (или это только Левин считает ее ненужной?). Мне очень нравится многогранность всех героев, их глубокая противоречивая человечность. Она доказывает, что роман очень точно, очень вдумчиво скроен, что у него устойчивая архитектура.

18 февраля 1855 года, приобщившись Святых Таин и простившись с членами царской семьи, скончался император Николай I. Его последние слова, обращенные к наследнику Александру: «Мне хотелось, приняв на себя все трудное, все тяжелое, оставить тебе царство мирное, устроенное и счастливое. Провидение судило иначе. Теперь иду молиться за Россию и за вас. После России я вас любил более всего на свете».

Пользуясь случаем, рекомендую новую выставку в ГИМе о Николае I.

И Троя не пала, и жив Эабани,
И всё потонуло в душистом тумане.

///

Утнапиштим говорит Гильгамешу:
«Навсегда ли мы строим дома? Трудимся навсегда ли?
Навсегда ли друг с другом расстаются братья?
Навсегда ли ненависть входит в сердце?
Навсегда ли реки заливают равнины?
Навсегда ли птицы увидели солнце?
Нет с давнишних пор на земле бессмертья,
Мертвый и спящий друг с другом схожи,
Оба не знают лика смерти.
Властелин и слуга равны пред нею,
Ануннаки, великие боги, ее скрывают,
Мамету, госпожа судеб, управляет с ними,
Жизнь или смерть они указуют,
Не дают угадать смертного часа».

///

К мате­ри серебро­но­гой крыла­тую речь устре­мил он:
«Матерь! доспех сей бессмерт­но­го дар; несо­мнительно дол­жен
Быть он тво­ре­ни­ем бога, не смерт­но­го мужа он дело.
Ныне ж я воору­жа­ю­ся. Но об одном бес­по­кой­но
Серд­це мое, чтобы тою порою в Патро­кло­вом теле
Мухи, про­ник­ши в глу­бо­кие, медью про­би­тые раны,
Алч­ных чер­вей не роди­ли; они иска­зят его образ
(Жизнь от него отле­те­ла!), и тле­ние тело обы­мет!»
Вновь гово­ри­ла ему среб­ро­но­гая матерь Фети­да:
«Сын мой! заботой о сем не тре­вожь ты более серд­ца».

Написала для Forbes Woman статью о докторе Хелен Тауссиг. Вся жизнь Тауссиг была сопротивлением против системы, которая не хотела заниматься обучением женщин и не учитывала их взгляд на многие вещи. Тауссиг придумала, как лечить синюшных детей, смогла добиться, чтобы сосудистые хирурги рассмотрели ее идею всерьез, и спасла множество детских жизней. Она настаивала: «Обучить несколько женщин гораздо дешевле, чем построить линкор, и гораздо выгоднее для страны».

https://www.forbes.ru/forbes-woman/544907-mat-detskoj-kardiologii-kak-helen-taussig-borolas-za-svoe-prizvanie

2 июля 1942 года Евгений Петров вылетел из Краснодара в Москву. Он возвращался в столицу после командировки в Севастополь. Сама поездка туда была опасной, почти самоубийственной. Петров шел на эсминце «Ташкент», его непрерывно атаковали, город был сдан, но оттуда требовалось забрать людей и не только (например, эвакуировали и разрезанные на куски фрагменты панорамы «Оборона Севастополя»). Но там, среди канонады взрывов, Петров не умер. Он умер 2 июля на самолете «Дуглас».

Валентин Катаев писал о брате в одной из повестей: «Я увидел его, поднятого из купели могучей рукой священника… и уже тогда меня охватило темное предчувствие какой-то непоправимой беды, которая непременно должна случиться с этим младенцем, моим дорогим братиком, и потом, через много лет, точно с таким же выражением зажмуренных китайских глаз на удлинившемся, резко очерченном лице мужчины с черным шрамом поперек носа лежал мертвый Женя…».

Катаев очень тяжело переносил смерть брата. Он не ходил на вечер его памяти (Петрова похоронили в Ростовской области, но в Москве устраивали прощание). Писал смешные очерки. Работал. Ни с кем о Петрове не говорил.

Лишь однажды, сидя у моря в Коктебеле, Катаев обернулся к Долматовскому и вдруг спросил:

— А у вас когда-нибудь погибал младший брат?

Дочитала «Сороку на виселице» Веркина. Что-то у меня с книжкой случилось на Яндексе, меня постоянно при открытии отбрасывало в предыдущую главу, не хотелось мотать, и я читала заново — и это примерно то, как с романом Веркина и следует поступать. Он весь соткан из колебаний времени, скорости, слов, сновидений.

Когда в эпилоге «Трудно быть Богом» Антон, уже просто Антон, не дон Румата Эсторский, идет навстречу Анке из леса, на пальцах у него — не кровь, а просто сок земляники. У Веркина космос пахнет камнями и земляникой. Ян любит землянику. И когда Уистлер убивает Барсика и сообщает «время есть смерть», он размазывает по лицу кровь.

«Сорока на виселице» — история о планете Реген с войлочным небом, реке Иртыш, на берегу которой теперь вечная зима и радуга, о бессмертных медведях и снах касаток, о совах и комарах, об уменьшении зла и умножении красоты.

***

Я был на всех девяти обжитых мирах и на двенадцати из разведанных, и везде чувствовал себя как дома. Я ненавижу это чувство.

Космос безмолвен, безымянен, безъязык. Номификация же – чрезвычайно важная компонента экспансии, людям привычно, что небо поделено на секторы и квадранты, упорядочено, возможно, в этом наше предназначение – дать космосу имена и значение.

Свен предполагал, что сами косатки считают подлинным, истинным миром исключительно пространство своих «снов», океан и жизнь в нем для них лишь условия, необходимые для поддержания «сна». Это, кстати, объясняет массовые самоубийства китообразных – в действительности никаких самоубийств нет, группа слишком глубоко погружается в массовые грезы, а просыпается слишком поздно.

Мир – несчастливый сон китов‐убийц.

Моя вселенная пахла сырыми камнями, плоской галькой.

Каждый синхронист видит мир как эхо… первого слова, его отзвуки звучат в каждой песне.

Если скорость света конечна, то возникает закономерный вопрос – кто назначил ей предел? И зачем? Если бы скорость света была беспредельна, то Вселенная купалась бы в световом потоке, был бы только свет и свет, ни смерти, ни зла, ни скрежета зубовного. Почему после «Да будет свет» свет стал не повсеместно?

Прах Уистлера был развеян над Иртышом, система Реи. Это прекрасная река.

В Сети обсуждают тизер сериала «Полдень», снятого по повести «Жук в муравейнике» Стругацких. Я его, конечно, посмотрела — и вспомнила, чем был для меня этот текст.

«Жук в муравейнике» — история поисков Максимом Каммерером, сотрудником КОМКОНа, прогрессора Льва Абалкина. Преамбула: много лет назад земляне обнаружили на безымянной планете саркофаг — хранилище с тринадцатью оплодотворенными яйцеклетками вида хомо сапиенс. Долго думали, что делать, и решили оставить саркофаг, а зародышей из него вырастить, не сообщая им правду. У каждого из детей обнаружилось родимое пятно, которое точно соответствовало диску на саркофаге. И все годы, пока дети росли, земляне боялись, что диски — это детонаторы, а запустит их как раз родимое пятно. И неизвестно, что будет — огромный взрыв, вирус, солнце погаснет. Лев Абалкин — оттуда, из саркофага.

Каммерер получает пять дней на поиски Абалкина. Вместе с читателем он узнает человека, который о своей чужеродности даже не подозревал, а, осознав ее, естественно, испугался. Финал — открытый.

Мне кажется, фигура Льва Абалкина — один из самых загадочных и красивых образов в русской фантастике. Я вообще не помню, чтобы чье-то имя обладало над читателем большей властью. Даже сам Каммерер много всего чувствует к Абалкину. Самый грустный момент: Максим приходит к народу голованов спросить о Льве Абалкине, который был для них все равно что лучший друг (кстати, Лев он из-за Льва Гумилева, конечно). И Щекн говорит: «Не ищи того, чего нет. Народ Голованов никогда не даст убежища Льву Абалкину».

Почти сразу Каммерер вспоминает, что читал у Абалкина про Щекна: «Я учил его языку и как пользоваться линией доставки. Я не отходил от него, когда он болел своими страшными болезнями… Я <…> прощал ему то, чего не прощают никому в мире… Если придется, я буду драться за него как за землянина, как за самого себя».

Мне в этот момент всегда хотелось, чтобы Максим был другом Абалкина, чтобы тот мог узнать, что такое взаимная дружба. Мне мерещится ее призрак в последней сцене романа, когда Каммерер стоит на коленях перед Абалкиным, трогает его за плечо и зовет «Лева».

Почему сцена, когда Щекн отказывает в убежище, самая грустная в этой истории? Да потому что человечество такое убежище Абалкину как раз дало.

В повести представители других планет периодически спрашивают у людей, а зачем вы притащили этих детей на Землю, дали им вырасти, почему вы не уничтожили саркофаг, не взорвали его, не выкинули. И земляне ничего не отвечают.

Из ответов Бориса Стругацкого на вопросы читателей (спрашивают, что бы произошло после воссоединения Абалкина и детонатора): «Ничего не должно было произойти. Лева Абалкин – такой же человек, как и мы с Вами».

Из ответов Бориса Стругацкого: «Никакой «тайны Льва Абалкина» не существует. Лева – обыкновенный землянин».

Из ответов Бориса Стругацкого: «Повесть «Жук в муравейнике» вообще о том, что если в обществе существует тайная полиция, обязательно будут гибнуть ни в чем не повинные люди, каким бы благополучным ни было это общество».

Мне кажется, зря это всё. Напрасно. Не нужно таких вещей объяснять. Лев Абалкин был не таким же землянином. А тайная полиция и повинные люди — это вовсе упрощение. «Жук в муравейнике» — история о парадоксах человеческой природы, о нашей способности к милосердию, о наших страхах и о том, кого мы считаем своими. Абалкин про Щекна пишет: «Я бы дрался за него, как за землянина». За Абалкина так дерется Максим. Но он проигрывает. Поэтому мне всегда хотелось думать, что, если бы Лев коснулся детонатора, случилось бы что-то очень страшное — и Максим бы не разочаровался, и Майя бы не кричала. Стихотворение «Стояли звери около двери, в них стреляли, они умирали», которое Абалкин цитирует, лаконично формулирует парадокс выбора человечества. Да, звери, стоящие у дверей, могут не напасть. Но точно мы этого не знаем. И поэтому — «я бы дрался за него, как за землянина» — Сикорски, когда стреляет, стреляет от страха, из глупости, от малодушия, да. Но и за землян он в этот момент дерется тоже. Об этом, на самом деле, роман — и поэтому его тайна необъяснима и неповторима.

Советский писатель Владимир Богомолов, автор романа «Момент истины», был известным скандалистом, которому не нравилось почти ничего в мире. Особенно Богомолову не нравились экранизации его произведений (право автора, разумеется). Сейчас, когда его уже нет, конечно, можно хоть десять раз сказать, что вот этот фильм он одобрил бы — и это не будет ни правдой, ни ложью. Но мне, по крайней мере, жаль, что он не увидит «Август». После трейлера я была очень скептично настроена к этой ленте. Но она меня переубедила. У режиссеров получилось, пожалуй, отличное попадание в материал: «Август» не копирует сюжетную канву, в общем, не такую и важную для «Момента истины», он вникает в структуру романа, размывает ее и переносит модернистский язык Богомолова в кинематограф. Честно говоря, сначала боялась хвалить, мало ли, может меня чуйка обманывает (хотя так вышло, что я хорошо понимаю этот богомоловский текст, и это не вопрос ощущения, ощущаю я его как раз плохо). Потом увидела, что Трофименков тоже считает, что лента близка тексту, дай думаю 8 из 10 поставлю.

Моя рецензия на фильм «Август»:

https://blog.okko.tv/reviews/avgust-les-v-kotorom

В Южно-Сахалинск я лечу на самолете имени Александра Блока. Считаю это хорошим знаком: Блок — мой любимый поэт.

В городе почти сочинская влажность и светит солнце. Когда мы встречаемся, мои компаньоны поют: «Ну что тебе сказать про Салахин? На острове прекрасная погода». Только через пять дней, когда погода изменится и впервые пойдет дождь, я скажу им, что на самом деле в песне поется «нормальная погода».

Читаю «Остров Сахалин» Веркина. Быстро узнаю описания Южно-Сахалинска. Мне нравится этот город — особенно вид на него с вершины горы Большевик, когда над Южным висят густые облака, а сквозь них пробивается закатное солнце, готовясь исчезнуть за горной грядой вдалеке. Утром мы бредем по Юго-Западному серпантину. Я мечтаю, что могла бы здесь жить.

Мы едем на джипе вдоль залива Мордвинова, Охотское море бирюзовое, я думаю, как Богомолов играл бы здесь в свою любимую игру с подбором эпитетов к одному и тому же месту и явлению. Я думаю, что это море может быть голубиковым, пепельным, капризным, написанным берлинской лазурью. Я думаю, что больше всего мне нравится слово «бирюзовый» — и цвет.

Прелесть в том, что все эти зеленые сопки безлюдны — и ты знаешь об этом, пока плывешь к маяку Анива, лодка на воздушной подушке скачет по волнам, проезжаем один мыс, еще один, следующий, лес ползет по склонам прямо к заливу. В Краеведческом музее читаешь, как Горчаков и Такеаки обменялись землей: Япония уступила Сахалин, а Россия — Курилы. Слово «Карафуто» мелькает в рассказах об острове очень часто. Это построили японцы, вот это построили японцы, это осталось от японцев. Когда мы съезжаем на бывшую японскую дорогу, неподалеку от рыбацкой деревни веет российский флаг.

От моря пахнет солью, ветром и рыбой, словно ты на рыболовецком заводе. Корсаков встречает тихим рассветом. Я думаю: пурпурный, золотой, сливовый-черничный, янтарный, розовато-дымный. Айнское название Сахалина — Трепун-мосири — окруженная морем земля. Японское название — Карафуто. Но его не используют, как говорят, уже даже сами японцы. У маяка валяются морские котики, по-моему, они от нас в восторге (это чувство взаимно). Чайки разлетаются, если напугать их машиной, и крадут блинчики с яблоками.

Веркин то и дело пишет в своей антиутопии о фанатах японского отряда 731. Я бы не знала о них, если бы недавно не занималась темой Квантунской армии и Хабаровского трибунала. Мы едим устриц и икру со сладким японским хлебом, потому что не нашли другого. В дождь едем мимо ворот Тории в бухту Тихую трассой вдоль набегающего ветреного моря.

Японцы называли Южно-Сахалинск словом «Тоёхара». Я думаю: что они чувствовали, когда уезжали отсюда? В романе Веркина Сахалин снова принадлежит японскому императору, русские там больше не живут, как и вообще нигде. Но он пишет: «…территории префектуры Карафуто не были приобретены надлежащим путем — ни завоеваны силой оружия, ни присоединены мощью экономики, ни отторгнуты хитростью дипломатии. Они достались без усилий, без видимых жертв, в качестве куска, отвалившегося от великой страны, а следовательно, сакрально они не могут являться полноценным уделом Императора».

В аэропорту вижу, как улетают самолеты — в Александровск-Сахалинский, Хабаровск, Ноглики, Оху. И — в Москву. На таком рейсе, понятно, лечу и я. Москва встречает меня хорошей погодой и высоким небом. На Сахалине мир был маленьким и мир умещался в Сахалин. Но когда мы пересекли Татарский пролив и на карте полета появился континент, всё изменилось — внизу поплыла бесконечная синеокая Россия. Она с кем-то граничит, и мир после ее границ продолжается и продолжается, длится и длится, пребывает в хаотичном недовольстве собственными экономическими или политическими интересами. Но, обогнув земной шар, он вновь возвращается к Сахалину и умещается в очертания острова, омываемого морем — и на острове всё в порядке. Я очень полюбила Сахалин. Это край мира, край России, обещай, что мы когда-нибудь встретимся здесь. Ты же знаешь, за воротами райского сада еще жив единорог.

Если вам с утра не передает привет герцог Рокэ Алва, первый маршал Талига, то, думаю, настроение у вас похуже, чем у меня

Детский писатель Владислав Крапивин говорил: «...я глубоко уверен — если бы у нас в стране в 30-е и в начале 40-х не было такой детской литературы, мы бы проиграли войну». Под такой литературой он в первую очередь подразумевал книги Аркадия Гайдара.

Книги Гайдара читала Зоя Космодемьянская, молодые бойцы дивизии Панфилова и советские солдаты, написавшие на стене взятого в мае 1945 года Рейхстага: «Гайдара нет — тимуровцы в Берлине!».

Сегодня у проекта «Фронтовая редакция» вышел фильм о Гайдаре, для которого я написала сценарий. Мне было очень интересно смотреть, как написанное превращается в снятое. И история Гайдара — тоже.

https://rutube.ru/video/fe408cd0a2b69ad79ec584c14b668666/

Просмотрены четыре серии «Хроник русской революции», продолжать, пожалуй, не буду.

Начнем с того, что сериал невозможно скучный: это нарезка отдельно взятых хаотичных эпизодов (скучных), скрепленная хроникой (скучной), титрами (почему-то не везде) и закадровым голосом (очень скучным). Если Кончаловский хотел снять кино на стыке документального и художественного, для этого существует жанр докудрамы, но, конечно, он не для великого творца, великому творцу подходят только эпические художественные высказывания. Напомню, что Кончаловский также собирался брать на роли главных героев людей из народа — в итоге в сериале сыграли люди из народа Евгений Ткачук, Никита Ефремов, Юра Борисов и Юлия Высоцкая.

В сериале одна вразумительная линия, за которой интересно наблюдать — Юра Борисов и работа охранки. Дело обстоит так: Николай II (его снимают всегда сбоку, потому что это единственный ракурс, с которого Никита Ефремов похож на императора) вызывает Борисова, дает ему чин подполковника и приказывает бороться с террористами. У Николая II очень много времени, он лично принимает начальников всех отделений охранки у себя, причитает, как ему тяжело понимать народ, долго смотрит в пустоту. Начальники почему-то имеют какое-то право голоса по поводу принятия или непринятия императором манифестов. При этом, у Борисова в подчинении четыре человека (отдел отчаянно напоминает сериалы «Мажор» и «Особый отдел»). 5 деятельных бойцов против всех партий разом — Николай II сделал верную ставку. Столь же деятелен, как Николай, его премьер Витте, который лично беседует с революционерами (когда его ждет император, но, как известно, когда премьер-министр беседует с революционерами, император может и подождать).

Революционеры (назову их абстрактным словом, хотя из них выделяются даже какие-то партии) преимущественно хотят денег. И все хотят денег Максима Горького. Три серии революционеры вместе с Горьким, который как будто приехал из Харькова, а не из Нижнего Новгорода (я рекомендую режиссерам и актерам такой прием как «погуглить аудиозапись голоса Горького и послушать»), ходят по Петербургу и ищут деньги. Когда революционеры не ищут деньги, они диалогами напрямую дают контекст политической ситуации. Например, Горький, Красин, Парвус и Гапон разбирают манифест Николая от 17 октября, цитируя друг за другом параграфы из учебника истории. Честно говоря, я ждала, что они скажут: «Товарищи, а давайте его зачитаем».

На фоне этого сценарного хаоса уверенно держит оборону ненужная линия Юлии Высоцкой и ее молодого любовника-пианиста. Почему-то пианист очень нужен революционерам (зачем, он что, Гарри Поттер?), а Юлии Высоцкой очень нужна драма, так что между влюбленными происходят вот такие диалоги:

– Я ухожу от тебя
– Я тебя не пущу!
– И что ты сделаешь?
– Я убью тебя!
– Убивай!
– Я убью себя!
– Убивай!
– Я тебя ненавижу
– Прости меня, Алеша…

При этом, в титрах отдельно указаны два (!) гримера Высоцкой. И, конечно, ноль исторических консультантов. Поэтому герои пользуются пистолетами 1980-ых года, но историческая достоверность — Бог бы с ней, проблема в том, что в «Хрониках…» нет и художественной достоверности, нет драматургической правды, нет существа высказывания. Ни один из персонажей не демонстрирует никакой идеологии, все всё делают ради денег. Лишь Юра Борисов не соблазняется деньгами, а потом сидит у Столыпина и неиронично на вопрос «О чем вы задумались?» отвечает «О судьбе России». Бедный бердяевский мальчик.

Визуально и аудиально это очень небрежный сериал. На картинке постоянно фоном происходит какое-то движение, шум вокруг героев мешает нормально слышать их речь (знаменитое море из «Адмирала», тебе привет).

Кончаловский мог бы снять процедурал про охранку, получилось бы, может, и неплохо, но чтобы снять хроники революции, я думаю, надо прежде всего чувствовать, что это была за революция, иметь мнение о ее метафизической природе, улавливать сверхчувствительность бытия — иными словами, выходить за рамки кинематографического переложения самых скучных статей Википедии.

Фальтер, кстати, опубликовал мой рассказ:

https://news.1rj.ru/str/falter_stories/726

Посмотрела «Лермонтова» Бакура Бакурадзе. Фильм, на мой взгляд, хорошо подсветил разрыв между миром кинокритиков и миром зрителей: феноменально высокие оценки от критиков и средняя оценка в 6 баллов от зрителей; с моего сеанса ушли человек 6. Мне бы очень хотелось фильм поругать — потому что все похвалили.

Но я провела в Пятигорске, на водах, несколько счастливых летних сезонов, Лермонтов был моим любимым поэтом, как и у всех, кому бывало 16 лет, я помню место дуэли, гору Машук, вид с этой горы, маленький домик Лермонтова через дорогу от санатория. Я весь фильм повторяла про себя любимое лермонтовское стихотворение: я не унижусь пред тобою, ни твой привет, ни твой укор не властны над моей душою…

Медленное кино от новых тихих, по которому я, если честно, соскучилась и которое я была бы готова смотреть шесть, девять, двенадцать часов, если бы оно столько шло. Невозможно поэтическая осень, хотя на экране — лето, но фильм осенний, дух у фильма осенний, поэты должны умирать осенью. В этом фильме главное — не Лермонтов, не смыслы, не смерть. Главное — как ложится туман на горы Кавказа, как две девушки обнимают двух очень разных мужчин, как жалкий и потерянный Лермонтов тщедушным голосом читает «ночевала тучка золотая», а потом рассказывает, что видел будущее — и там ничего интересного, он лежит летом на осенней листве и видит себя через 200 лет, и ему это неинтересно. Как знать, быть может, те мгновенья, что протекли у ног твоих, я отнимал у вдохновения, а чем ты заменила их?

Мартынов обнимает свою возлюбленную, защищая ее от мира, и он выполняет эту функцию до самого конца, хотя не хочет дуэли, и это очевидно. Лермонтов прижимается к своей, не касаясь ее поначалу, просто стоит очень-очень близко и ждет, когда она первая обнимет. И потом плачет в ее плечо. Илья Озолин — 100% попадание в роль, словно бы они оживили Лермонтова, заставили его сняться в фильме и снова умертвили. Когда Мартынов медлит (Романцов красив и печален, как всегда), хочется выхватить у него пистолет и застрелить Лермонтова лично. Добиться от зрителя такого впечатления — огромная актерская удача.

Когда Лермонтов умирает, его друзья не кричат, идут к нему очень спокойно, кто-то говорит: «Мишель, посмотри на меня». И великолепный финальный аккорд — один из тех же мужчин, что хладнокровно готовил пистолеты, отсчитывал расстояние, просто делал свою работу секунданта, обнимает тело друга. И камера в первый раз за весь фильм снимает сверху, потому что теперь можно снимать сверху. И дождь идет — пришло, наконец, время для дождя.

Мне очень понравилось то, как режиссер нашел для поэзии Лермонтова визуальный язык и исключил ее из повествования. Перед нами — не поэт, поэтическая натура Лермонтова ничего не решает. Перед нами – трагическая фигура, едкая, всеми презираемая, без перспектив, тщедушная, злая, и от женщины, которую он любил, осталось только имя в туманном прошлом. И целый мир возненавидел, чтобы тебя любить сильней.

В финале режиссер поставил письмо о Лермонтове Оммер де Гелль — литературной мистификации. Письмо женщины, которой не было, про мужчину, которого она не знала. Убеждена, что это глубоко символично. «Лермонтов» — фильм о том, кого не было, кого мы не знали и не смогли бы узнать, потому что он прошел по миру как полутень. «Лермонтов» — просто сон, долгий осенний меланхолический сон, где поэт делает что угодно — спит, одевается, ест, гладит собак, вычесывает колтуны лошади, лежит на листьях, обнимает женщину — но не выполняет свое поэтическое призвание. В этом мне привиделся, кстати, страшный рок ленты, ее главное предупреждение.

Ленная, тягучая интонация картины превращает полтора последних лермонтовских дня в элегию о лишних людях, причем, лишние там — все. Все — призраки, все — полутени, все — просто утес, на котором золотая тучка задержалась, чтобы умчаться. Всех жаль и надо всеми хочется плакать, но никого не хочется спасать.

В романе «Душа моя Павел» Алексея Варламова есть красивый диалог — группка филологов в деревенских сумерках обсуждает «Слово о полку Игореве». Один из мальчиков говорит, что «Слово» было заказано Екатериной II. Второй интересуется, зачем же было заказывать в качестве национального мифа историю о поражении. Первый отвечает, что таким Екатерина «Слово» не заказывала, но оно оказалось таким, и когда императрица прочла его, то поняла, что есть вещи, где ее власть — ничто, и поэзия — одна из них.

Когда читала, я неизбежно (из-за приближения даты) думала о другом национальном мифе — о Кузьме Минине и Дмитрии Пожарском. История о государственном бессилии, вытащенная из небытия волей Александра I, когда нужно было объединить аристократию и народ против нового врага, продолжила существовать и в наши дни. Сегодня — самый непонятный российский праздник. Выбранный случайным образом. Плохо связанный, по сути, с именами Минина и Пожарского. Но они, имена эти, от политического или социального несоответствия не померкнут, такова воля истории, так работает наша память, может быть, в 1818 году, когда были начертаны на памятнике слова «благодарная Россия», никто не думал, что дарует им бессмертие, но оказалось именно так. Потому что власть поэзии выше власти монарха.

Как-то я общалась с иностранцем в приложении для изучения языков, он сбросил мне памятник Минину и Пожарскому с Красной площади и спросил, кто это. Я и сама не знала тогда, кто это, если честно.

Я знала, что Пожарский и Минин что-то завершили и что-то начали, и этому нет объяснения только в истории или только в политике. Знала, что когда Михаила Романова венчали на царство, державу при нем держал Дмитрий Пожарский. Я знала, сколько в этом мифологической составляющей, знала, как работает эта пропаганда в государственных интересах. Но кто такие Минин и Пожарский — не знала.

Историк Иван Забелин видел в народном ополчении Минина и Пожарского любопытную смену векторов: правительство, вечно жаловавшееся на народные бунты, из собственной алчности, из властолюбия, из жадности довело страну до такого состояния, которое поставило под вопрос само ее дальнейшее существование, и тогда народ-сирота, вечно страдающий и вечно бедный, двинулся бунтом же, но развернутым в иную сторону, спасать правительство.

Русские писатели любят выбирать сюжеты о бунтовщиках — Пугачев, Разин. Но Розанов был правее всех: в России истинный бунт — любить свою страну, ходить в церковь и быть за государя. И настоящая революция вершилась там, в осажденной Москве, Мининым и Пожарским, которые решили, что теперь они здесь власть. Это сакральное знание, которое стоит очень дорого, и они купили его волей и кровью. Эта сделка бессрочна, они купили его, как говорится, во веки веков, то есть даже на тот период, когда и времени самого уже не будет.

О Пожарском и Минине пока национального эпоса не появилось, но он еще появится, я знаю это. Найдется наделенный властью заказчик, родится сюжет, придет летописец и слова сложатся. А пока: самое лучшее, что об этом написано — у Ерофеева. Венечка в «Москве-Петушках», оказавшись на Красной площади, раздумывает, куда ему бежать. И в конце приходит к выводу: «…я полетел в ту сторону, куда смотрел князь Дмитрий Пожарский».

В твоей тоске, о Русь, и даже мглы — ночной и зарубежной — я не боюсь.

На литургии перед причастием читают молитву, которая начинается так: «Верую, Господи, и исповедую, яко Ты еси воистину Христос, Сын Бога Живаго».

Писатель Борис Пастернак ходил на службу ребенком. Он мало понимал и думал, что после «Сын Бога» следует ставить запятую: «Христос, Сын Бога, Живаго». Для маленького Пастернака «Живаго» было еще одним именем Христа.

Через много лет вместо первоначального названия «Смерти не будет» из 4 главы Откровения на своем романе он выведет новое и окончательное — «Доктор Живаго».

Шли и шли и пели «Вечную память», и когда останавливались, казалось, что ее по залаженному продолжают петь ноги, лошади, дуновения ветра.
Прохожие пропускали шествие, считали венки, крестились.
Любопытные входили в процессию, спрашивали: «Кого хоронят?» Им отвечали: «Живаго».

Поэт Юрий Живаго в романе считал, что искусство в целом занимается лишь двумя вещами — размышляет о смерти и творит этим жизнь. Само искусство в свою очередь он делил на истинное, большое, которое называется Откровением Иоанна, и на то, которое его дописывает.

Еще одним вариантом названия романа была строчка из стихотворения «Вербочки» Александра Блока — «Мальчики и девочки»: «Мальчики да девочки / свечечки да вербочки / понесли домой / Огонечки теплятся / Прохожие крестятся / И пахнет весной».

Александр Блок остался самым важным поэтом романа. Роман фактически заканчивается фразой Блока «Мы, дети страшных лет России»: «Когда Блок говорил это, это надо было понимать в переносном смысле, фигурально. И дети были не дети, а сыны, детища, интеллигенция, и страхи были не страшны, а провиденциальны, апокалиптичны, а это разные вещи. А теперь все переносное стало буквальным, и дети – дети, и страхи страшны, вот в чем разница».

Стихотворный цикл Живаго открывается стихотворением «Гамлет». Гамлет — блоковский образ, блоковская мечта. Но и, конечно, мечта самого Пастернака, переводчика «Гамлета», тоже. Живаго хочет писать статью о Блоке. И думает, что Блок — это явление Рождества во всех областях русской жизни. Он решает, что не нужно писать статью, а «…надо написать русское поклонение волхвов, как у голландцев, с морозом, волками и темным еловым лесом». И тогда же, кстати, впервые шепчет начало своего главного стихотворения, тоже бывшего названием этого романа: «Свеча горела на столе, свеча горела».

Живаго умирает, как пророчил Блок: «Пушкина убила вовсе не пуля Дантеса. Его убило отсутствие воздуха». Живаго пытается открыть окна, выйти на воздух, но задыхается и умирает. О самой фигуре Живаго Борис Пастернак говорил, что это некая равнодействующая между Блоком и им самим. В общем, заметно.

В Русском музее — выставка Куинджи. Сама по себе, будем честны, мало примечательная, Русский музей отличается особого рода безразличием к русским художникам. Финализирует выставку темная комната с проекцией звездного неба над головой. Два больших софита направлены на единственную картину в зале — «Лунную ночь на Днепре». Пока идешь по выставке, видишь, сколько раз Куинджи пытался ухватить капризную интонацию ночи, сколько он рисовал ту самую лунную дорожку, облака, закаты, облака, закаты, луну, море, свет, свет, свет, одно и то же, всегда неповторимое, много, много раз. Идешь и понимаешь, сколько за каждым идеалом стоит неидеальных попыток, каков путь художника к большой великой цели.

Куинджи работал над полотном в 1880 году. В его мастерской картину увидел Иван Тургенев — и пришел от нее в восторг. На одном из петербургских вечеров рассказ Тургенева о новом полотне Куинджи услышал юный К.Р. — Великий Князь Константин Константинович, племянник императора. Он решил непременно сличить оригинал с рассказом.

Куинджи принимал в воскресенье. Великий князь пришел к нему в форме морского офицера. Куинджи не узнал его и обращался с ним как с простым посетителем. К.Р. писал: «Я видел перед собой изображение широкой реки; полный месяц освещает ее на далекое расстояние, верст на тридцать. <…> Не можешь оторваться от ослепляющей, волшебной картины, душа тоскует». Великий Князь поинтересовался ценой. Куинджи ответил: «Да зачем вам? Ведь всё равно не купите: она дорогая». Романов повторил вопрос. Картина была куплена за баснословные 5 000 рублей. Для сравнения, в следующем году Суриков продал «Утро стрелецкой казни» Третьякову за 8 000 рублей. Но размер «Утра…» — 218х379. Цена картины в то время сильно зависела от размера. Полотно Куинджи — в два раза меньше, 105х146.

К.Р. сильно привязался к картине. Он приходил к ней, когда Куинджи еще работал над полотном. Видел ее, когда закрывал глаза. Не желая с нею расставаться, он взял «Лунную ночь» с собой в путешествие.

Но сначала, до путешествия, Куинджи устроил на Большой Морской в Петербурге выставку одной картины. Это был первый такой случай в русской истории. В темном зале с задрапированными окнами Куинджи выставлял «Лунную ночь на Днепре». Картину освещал только луч света, направленный на нее. Люди стояли в очередях на улице. Всю Большую Морскую занимали кареты.

Зрители замирали перед картиной в «молитвенной тишине». Всех поражал зеленоватый свет, исходящий от полотна. Так работал со светом один Куинджи. Репин говорил о нем: «Иллюзия света была его богом, и не было художника, равного ему в достижении этого чуда живописи».

Сейчас картина чуть темнее, чем была изначально, К.Р. своими путешествиями немного испортил ее. Но кое-что неизменно — на выставку Куинджи почти невозможно достать билеты, полный аншлаг каждый день, непроходимая толпа, Русский музей открыл дополнительные сеансы в выходной (я была как раз на таком, почти без людей). И совершенно тот же ошеломительный эффект, хорошо описанный Константином — темнота, зеленоватый изгиб реки и маленькая точка луны, разгоняющая облака над Днепром, неясная тоска и ясная красота. Возможно, это самый совершенный пейзаж в мире. В России — абсолютно точно. Однажды я видела, как два иностранца подошли к этой картине в Русском, еще до ковида. Один из них улыбнулся, второй сказал «Nice», и оба веселые пошли дальше. Тогда я впервые, кажется, поняла, что искусство есть не только предмет искусства, но и также его контекст.