Трудно себе представить более очаровательной погоды. Чудесно спал. Встретил Рябинина, который не только пошел со мною, но и до парикмахера довел, и там сидел, и потом всё шёл. Впрочем очень милый человек. Назад ехал и частью шел, восхищаясь изумительной красотой колорита; синим небом, горами, зеленью. Не хочется умирать в такие дни.

8 мая 1886

Проснулся в 6 часов. Стояли в Керасунде — не особенно интересно. Обычная суета и шум нагрузки. После завтрака тронулись. Погода все также хороша. Читал, пробовал писать, гулял по палубе, видел два встречных парохода, беседовал с капитаном. Но в общем продолжал тосковать и даже очень. За завтраком и обедом подпивал.

14 мая 1886

Встали. Кофе в кофейне. Грек коммисионер. Башня в Галате. Фарфоровая ложа Султана. Музей. Усталость. Вид. Платан. Собор Св. Софии. Завтрак у моста. Дальняя мечеть с фресками. Кафе у моста. Отъезд к пароходу. Волнение. Таможенный досмотрщик. На пароходе. Курицы!!! Свежо. Турка. Доктор. Обед. Новые пассажиры. Внизу беседа с туркой и доктором. Лунная, дивная ночь. Спать.

17 мая 1886

Вероятно простудился вчера на носу корабля. Спал тяжело, лихорадочно и чувствовал себя до завтрака больным. За завтраком подпил и стало лучше. Спал. 

23 мая 1886

Тоска, уныние, почти отчаянье.

31 мая 1886

Встал в ужасном состоянии духа. Просто смерть.

12 июня 1886

Вставши и проделавши обычные церемонии отправился к Голицыну. Застал его собирающимся в церковь. Он и не подозревал, что я здесь. У него молодой приятель его. Завтракал в Café d’Orléans. Купил булавку. Шлялся. Ни с того ни с сего заказал массу белья в Rue Faub. Montmartre. У Макара. Condemine. Lefebvre. Еще какой-то пианист с орденом. Играли «Манфред» с Condemine, и с Lefebvre. Ушел домой. Поработал. Брандуков. С ним к Голицыну. У него еще другой красивый (слабогрудый) юноша, изящный господин и доктор. Вспрыскивание морфина. Все на обед к Maire (ресторан). Было вкусно и весело. Я заплатил после небольшой борьбы.

14 июня 1886

Грог и чтение газет в «Grand-Café». Еще грог. Что я за пьяница сделался.

18 июня 1886 

Ах, что я за безобразно-надломленная натура! Все более убеждаюсь, что мне жить в деревне.

18 июня 1886

Терял голову от суеты и незнанья за что приняться.

21 июня 1886

Пианист любитель, играющий мой романс. Тоска.

22 июня 1886

День отъезда из Парижа. Чай с Олей. Вышли вместе. Я к Макару. Разговоры и томные нежности. Завтрак Solo у «Maire» (ресторан). Кое какие визиты. Бернара застал. Дома окончил укладку. Визит к M-me Conneau. Aбсент в «Paix» с Брандуковым (мы на ты). Дома Жорж* с Auclair’ами приехал. Сцена. Страдание. Обед. Отъезд.

24 июня 1886

*сын Ольги и Николая - старшего брата Чайковского

Кёльн. Чай. Жорж в течении пути спал 2 раза, и 2-й раз порядочно. Очень мил, но очень резв. Обед в вагоне. Ганновер. Приходилось и одному с ним время проводить, изобретать сказки, рассказывать вздор. В 8 ч. Берлин. Гуляли и катались. Ужин на вокзале. Он кушал хорошо. В 11 ч. 5 м. поезд (я ходил чуточку погулять перед тем). Он сейчас же спать лег. Я рядом тоже. Годовщина смерти матери.

25 июня 1886

Пишу телеграмму, а рядом тишина: должно быть Жорж опять уснул. Обедали в Кенигсберге. Довольно скоро время шло. Эйдкунен (промен денег). Обед. Жорж внезапно заснул за обедом. Перенес его в маленькое дамское отделение спящим. Наконец-то в России! В этот вечер и Ольга и я чувствовали себя особенно усталыми и я даже что-то в отчаянье приходил.

26 июня 1886

Нашел 3 рубля у Большого Театра. Купил картиночки для Жоржа.

29 июня 1886

Наконец Петербург. Я отправился в «Европу». Господи, как в этой гостинице мало чувствуешь себя в России! Одевшись, к Николаю Ильичу пошел. Жорж имел очень веселый вид. Побеседовавши и уложив спать Жоржа, отправился ужинать к Палкину [ресторан]. Белая ночь! Странно, но красиво…

 27 июня 1886

Утром встав поздно, напившись чаю на балконе, ходил побеседовать с Николаем Дмитриевичем. Занимался изрядно до обеда. После обеда гулял в леске против Клина. Грибы. Пил чай у себя в галлерее и чувствовал себя отлично…

1 июля 1886

Я все время не в духе. Боли гемороидальные. По временам днем казалось, что умираю. Написал завещание.

11 июля 1886

Недужное состояние. Заниматься не хотелось. Пошел на большую прогулку к реке против Клина. Пастух. Грибы. Сырость. Домой. Букет.

8 июля 1886

Когда читаешь автобиографии наших лучших людей или воспоминания о них, — беспрестанно натыкаешься на чувствование, впечатление, вообще художественную чуткость, нераз самим собою испытанную и вполне понятную. Но есть один, который непонятен, недосягаем и одинок в своем непостижимом величии. Это Л.Н. Толстой. Нередко (особенно выпивши) я внутренно злюсь на него, почти ненавижу. Зачем, думаю себе, человек этот, умеющий как никто и никогда не умел до него, настраивать нашу душу на самый высокий и чудодейственно-благозвучный строй; писатель, коему даром досталась никому еще до него не дарованная свыше сила заставить нас, скудных умом, постигать самые непроходимые закоулки тайников нашего нравственного бытия, — зачем человек этот ударился в учительство, в манию проповедничества и просветления наших омраченных или ограниченных умов? Прежде, бывало, от изображения им самой, казалось-бы, простой и будничной сцены, получалось впечатление неизгладимое. Между строками читалась какая-то высшая любовь к человеку, высшая жалость к его беспомощности, конечности и ничтожности. Плачешь, бывало, сам не знаешь почему… Потому что на мгновение, чрез его посредничество, соприкоснулся с миром идеала абсолютной благости и человечности….. Теперь он комментирует тексты; заявляет исключительную монополию на понимание вопросов веры и этики (что-ли); но от всего его теперешнего писательства веет холодом; ощущаешь страх и смутно чувствуешь что и он человек…. то-есть существо, в сфере вопросов о нашем назначении, о смысле бытия, о Боге и религии, столь же безумно самонадеянное и вместе столь-же ничтожное, сколь и какое нибудь эфемерное насекомое, являющееся в теплый июльский полдень и к вечеру уже кончившее свое существование.

Прежний Толстой был полу-бог, — теперешний жрец. A ведь жрецы суть учители, по взятой на себя роли, а не в силу призвания. И всё таки, не решусь положить осуждение на его новую деятельность. Кто его знает? Может быть так и нужно, и я просто не способен понять и оценить как следует величайшего из всех художественных гениев, перешедшего от поприща романиста к проповедничеству.

11 июля 1886

Все еще геморой.

13 июля 1886