Ах, что я за безобразно-надломленная натура! Все более убеждаюсь, что мне жить в деревне.

18 июня 1886

Терял голову от суеты и незнанья за что приняться.

21 июня 1886

Пианист любитель, играющий мой романс. Тоска.

22 июня 1886

День отъезда из Парижа. Чай с Олей. Вышли вместе. Я к Макару. Разговоры и томные нежности. Завтрак Solo у «Maire» (ресторан). Кое какие визиты. Бернара застал. Дома окончил укладку. Визит к M-me Conneau. Aбсент в «Paix» с Брандуковым (мы на ты). Дома Жорж* с Auclair’ами приехал. Сцена. Страдание. Обед. Отъезд.

24 июня 1886

*сын Ольги и Николая - старшего брата Чайковского

Кёльн. Чай. Жорж в течении пути спал 2 раза, и 2-й раз порядочно. Очень мил, но очень резв. Обед в вагоне. Ганновер. Приходилось и одному с ним время проводить, изобретать сказки, рассказывать вздор. В 8 ч. Берлин. Гуляли и катались. Ужин на вокзале. Он кушал хорошо. В 11 ч. 5 м. поезд (я ходил чуточку погулять перед тем). Он сейчас же спать лег. Я рядом тоже. Годовщина смерти матери.

25 июня 1886

Пишу телеграмму, а рядом тишина: должно быть Жорж опять уснул. Обедали в Кенигсберге. Довольно скоро время шло. Эйдкунен (промен денег). Обед. Жорж внезапно заснул за обедом. Перенес его в маленькое дамское отделение спящим. Наконец-то в России! В этот вечер и Ольга и я чувствовали себя особенно усталыми и я даже что-то в отчаянье приходил.

26 июня 1886

Нашел 3 рубля у Большого Театра. Купил картиночки для Жоржа.

29 июня 1886

Наконец Петербург. Я отправился в «Европу». Господи, как в этой гостинице мало чувствуешь себя в России! Одевшись, к Николаю Ильичу пошел. Жорж имел очень веселый вид. Побеседовавши и уложив спать Жоржа, отправился ужинать к Палкину [ресторан]. Белая ночь! Странно, но красиво…

 27 июня 1886

Утром встав поздно, напившись чаю на балконе, ходил побеседовать с Николаем Дмитриевичем. Занимался изрядно до обеда. После обеда гулял в леске против Клина. Грибы. Пил чай у себя в галлерее и чувствовал себя отлично…

1 июля 1886

Я все время не в духе. Боли гемороидальные. По временам днем казалось, что умираю. Написал завещание.

11 июля 1886

Недужное состояние. Заниматься не хотелось. Пошел на большую прогулку к реке против Клина. Пастух. Грибы. Сырость. Домой. Букет.

8 июля 1886

Когда читаешь автобиографии наших лучших людей или воспоминания о них, — беспрестанно натыкаешься на чувствование, впечатление, вообще художественную чуткость, нераз самим собою испытанную и вполне понятную. Но есть один, который непонятен, недосягаем и одинок в своем непостижимом величии. Это Л.Н. Толстой. Нередко (особенно выпивши) я внутренно злюсь на него, почти ненавижу. Зачем, думаю себе, человек этот, умеющий как никто и никогда не умел до него, настраивать нашу душу на самый высокий и чудодейственно-благозвучный строй; писатель, коему даром досталась никому еще до него не дарованная свыше сила заставить нас, скудных умом, постигать самые непроходимые закоулки тайников нашего нравственного бытия, — зачем человек этот ударился в учительство, в манию проповедничества и просветления наших омраченных или ограниченных умов? Прежде, бывало, от изображения им самой, казалось-бы, простой и будничной сцены, получалось впечатление неизгладимое. Между строками читалась какая-то высшая любовь к человеку, высшая жалость к его беспомощности, конечности и ничтожности. Плачешь, бывало, сам не знаешь почему… Потому что на мгновение, чрез его посредничество, соприкоснулся с миром идеала абсолютной благости и человечности….. Теперь он комментирует тексты; заявляет исключительную монополию на понимание вопросов веры и этики (что-ли); но от всего его теперешнего писательства веет холодом; ощущаешь страх и смутно чувствуешь что и он человек…. то-есть существо, в сфере вопросов о нашем назначении, о смысле бытия, о Боге и религии, столь же безумно самонадеянное и вместе столь-же ничтожное, сколь и какое нибудь эфемерное насекомое, являющееся в теплый июльский полдень и к вечеру уже кончившее свое существование.

Прежний Толстой был полу-бог, — теперешний жрец. A ведь жрецы суть учители, по взятой на себя роли, а не в силу призвания. И всё таки, не решусь положить осуждение на его новую деятельность. Кто его знает? Может быть так и нужно, и я просто не способен понять и оценить как следует величайшего из всех художественных гениев, перешедшего от поприща романиста к проповедничеству.

11 июля 1886

Все еще геморой.

13 июля 1886

Занимался опять страшно неудачно. И говорят, что я чуть не гениален??? Вздор.

21 июля 1886

Вышедши на прогулку смотрел дуб в который упала молния 4 дня тому назад. 

19 июля 1886

Успенский собор. Моя херувимская. Добровольский. В Синодальной конторе. Он, Орлов, Иванов. Кофе. Беседа. Осмотр. Пешком гулять. Дождь. В Кремле под сводом. Обед в гостинице, походил по городу. Дома. Расплатился. (Миша во фраке). Вокзал. Один в вагоне. Бедные пассажиры 3 класса! Доехал покойно. Ужин дома. У Кондратьевых. Нечаева. Винт. Желудок не в порядке, вследствие чего я злился более обыкновенного на Эмму и tutte quante [всех остальных (ит.)].

18 июля 1886

Когда я познакомился с Л.Н. Толстым, меня охватил страх и чувство неловкости перед ним. Мне казалось, что этот величайший сердцевед одним взглядом проникнет во все тайники души моей. Перед ним, казалось мне, уже нельзя с успехом скрывать всю дрянь имеющуюся на дне души, и выставлять лишь казовую [выигрышную] сторону. Если он добр (а таким он должен быть и есть, конечно), думал я, — то он деликатно, нежно, как врач изучающий рану и знающий все наболевшие места, будет избегать задеваний и раздражения их, но тем самым и даст мне почувствовать, что для него ничего не скрыто; если он не особенно жалостлив, — он прямо ткнет пальцем в центр боли. И того и другого я ужасно боялся. Но ни того, ни другого, не было. Глубочайший сердцевед в писаниях, — оказался в своем обращении с людьми простой, цельной, искренней натурой, весьма мало обнаружившей того всеведения, коего я боялся. Он не избегал задеваний, но и не причинял намеренной боли. Видно было что он совсем не видел во мне объекта для своих исследований, — а просто ему хотелось поболтать о музыке, которою в то время он интересовался. Между прочим он любил отрицать Бетховена и прямо выражал сомнение в гениальности его. Это уж черта совсем не свойственная великим людям; низводить до своего непонимания всеми признанного гения, — свойство ограниченных людей.

Может быть ни разу в жизни однако-ж я не был так польщен и тронут в своем авторском самолюбии как когда Л.Н. Толстой, слушая andante моего 1-го квартета и сидя рядом со мной, — залился слезами

13 июля 1886

Спал отлично. Обедал без удовольствия.

7 июля 1886

Говорят, что злоупотреблять спиртными напитками вредно. Охотно согласен с этим. Но тем не менее я, т.е. больной, преисполненный неврозов, человек, — положительно не могу обойтись без яда алкоголя, против коего восстает г.Миклуха-Маклай. Человек, обладающий столь странной фамилией, весьма счастлив, что не знает прелестей водки и других алкоголических напитков. Но как несправедливо судить по себе о других и запрещать другим то, чего сам не любишь. Ну вот я, например, каждый вечер бываю пьян и не могу без этого. В первом периоде опьянения я чувствую полнейшее блаженство и понимаю в этом состоянии бесконечно больше того, что понимаю, обходясь без Миклухо-Маклахинского яда!!!! Не замечал также, чтобы и здоровье мое особенно от того страдало. А впрочем: quod licet Jovi, non licet bovi [что дозволено Юпитеру, не дозволено быку (лат.)]. Еще Бог знает кто более прав: я, или Маклай.

23 июля 1886

Ночь провел ужасную. Без конца рвало и чувствовал тоску и отвращение ко всему неописанное. Принял касторки. Тяжело заснул. Действие лекарства. Опять спал. Встал с трудом в 10 часов. Спал опять до самого обеда. Тут появилось какое-то подобие аппетита. Дочитывал великолепную вещь Толстого: «Холстомер». Тосковал. Ходил к Кондратьевым. Сидел у них во время обеда. Чувствовал себя днем не дурно. Но к вечеру снова началось сосание под ложечкой. (Не солитер-ли?). За ужином не было и тени аппетита. Саша Легошин принес мне градусник (оказалось во мне жару 37.3) и XII том Толстого. Немедленно засел за «Смерть Ивана Ильича» и кончил её. Чувствую себя неважно, под ложечкой всё продолжает сосать. «Смерть Ивана Ильича» мучительно-гениальна.

24 июля 1886

Прочел «Смерть Ивана Ильича». Более чем когда-либо я убежден, что величайший из всех когда-либо и где-либо бывших писателей-художников, — есть Л.Н.Толстой. Его одного достаточно, чтобы русский человек не склонял стыдливо голову, когда перед ним высчитывают всё великое, что дала человечеству Европа. И тут, в моем убеждении о бесконечно великом, почти божественном значении Толстого, патриотизм не играет никакой роли.

24 июля 1886