Я все время не в духе. Боли гемороидальные. По временам днем казалось, что умираю. Написал завещание.

11 июля 1886

Недужное состояние. Заниматься не хотелось. Пошел на большую прогулку к реке против Клина. Пастух. Грибы. Сырость. Домой. Букет.

8 июля 1886

Когда читаешь автобиографии наших лучших людей или воспоминания о них, — беспрестанно натыкаешься на чувствование, впечатление, вообще художественную чуткость, нераз самим собою испытанную и вполне понятную. Но есть один, который непонятен, недосягаем и одинок в своем непостижимом величии. Это Л.Н. Толстой. Нередко (особенно выпивши) я внутренно злюсь на него, почти ненавижу. Зачем, думаю себе, человек этот, умеющий как никто и никогда не умел до него, настраивать нашу душу на самый высокий и чудодейственно-благозвучный строй; писатель, коему даром досталась никому еще до него не дарованная свыше сила заставить нас, скудных умом, постигать самые непроходимые закоулки тайников нашего нравственного бытия, — зачем человек этот ударился в учительство, в манию проповедничества и просветления наших омраченных или ограниченных умов? Прежде, бывало, от изображения им самой, казалось-бы, простой и будничной сцены, получалось впечатление неизгладимое. Между строками читалась какая-то высшая любовь к человеку, высшая жалость к его беспомощности, конечности и ничтожности. Плачешь, бывало, сам не знаешь почему… Потому что на мгновение, чрез его посредничество, соприкоснулся с миром идеала абсолютной благости и человечности….. Теперь он комментирует тексты; заявляет исключительную монополию на понимание вопросов веры и этики (что-ли); но от всего его теперешнего писательства веет холодом; ощущаешь страх и смутно чувствуешь что и он человек…. то-есть существо, в сфере вопросов о нашем назначении, о смысле бытия, о Боге и религии, столь же безумно самонадеянное и вместе столь-же ничтожное, сколь и какое нибудь эфемерное насекомое, являющееся в теплый июльский полдень и к вечеру уже кончившее свое существование.

Прежний Толстой был полу-бог, — теперешний жрец. A ведь жрецы суть учители, по взятой на себя роли, а не в силу призвания. И всё таки, не решусь положить осуждение на его новую деятельность. Кто его знает? Может быть так и нужно, и я просто не способен понять и оценить как следует величайшего из всех художественных гениев, перешедшего от поприща романиста к проповедничеству.

11 июля 1886

Все еще геморой.

13 июля 1886

Занимался опять страшно неудачно. И говорят, что я чуть не гениален??? Вздор.

21 июля 1886

Вышедши на прогулку смотрел дуб в который упала молния 4 дня тому назад. 

19 июля 1886

Успенский собор. Моя херувимская. Добровольский. В Синодальной конторе. Он, Орлов, Иванов. Кофе. Беседа. Осмотр. Пешком гулять. Дождь. В Кремле под сводом. Обед в гостинице, походил по городу. Дома. Расплатился. (Миша во фраке). Вокзал. Один в вагоне. Бедные пассажиры 3 класса! Доехал покойно. Ужин дома. У Кондратьевых. Нечаева. Винт. Желудок не в порядке, вследствие чего я злился более обыкновенного на Эмму и tutte quante [всех остальных (ит.)].

18 июля 1886

Когда я познакомился с Л.Н. Толстым, меня охватил страх и чувство неловкости перед ним. Мне казалось, что этот величайший сердцевед одним взглядом проникнет во все тайники души моей. Перед ним, казалось мне, уже нельзя с успехом скрывать всю дрянь имеющуюся на дне души, и выставлять лишь казовую [выигрышную] сторону. Если он добр (а таким он должен быть и есть, конечно), думал я, — то он деликатно, нежно, как врач изучающий рану и знающий все наболевшие места, будет избегать задеваний и раздражения их, но тем самым и даст мне почувствовать, что для него ничего не скрыто; если он не особенно жалостлив, — он прямо ткнет пальцем в центр боли. И того и другого я ужасно боялся. Но ни того, ни другого, не было. Глубочайший сердцевед в писаниях, — оказался в своем обращении с людьми простой, цельной, искренней натурой, весьма мало обнаружившей того всеведения, коего я боялся. Он не избегал задеваний, но и не причинял намеренной боли. Видно было что он совсем не видел во мне объекта для своих исследований, — а просто ему хотелось поболтать о музыке, которою в то время он интересовался. Между прочим он любил отрицать Бетховена и прямо выражал сомнение в гениальности его. Это уж черта совсем не свойственная великим людям; низводить до своего непонимания всеми признанного гения, — свойство ограниченных людей.

Может быть ни разу в жизни однако-ж я не был так польщен и тронут в своем авторском самолюбии как когда Л.Н. Толстой, слушая andante моего 1-го квартета и сидя рядом со мной, — залился слезами

13 июля 1886

Спал отлично. Обедал без удовольствия.

7 июля 1886

Говорят, что злоупотреблять спиртными напитками вредно. Охотно согласен с этим. Но тем не менее я, т.е. больной, преисполненный неврозов, человек, — положительно не могу обойтись без яда алкоголя, против коего восстает г.Миклуха-Маклай. Человек, обладающий столь странной фамилией, весьма счастлив, что не знает прелестей водки и других алкоголических напитков. Но как несправедливо судить по себе о других и запрещать другим то, чего сам не любишь. Ну вот я, например, каждый вечер бываю пьян и не могу без этого. В первом периоде опьянения я чувствую полнейшее блаженство и понимаю в этом состоянии бесконечно больше того, что понимаю, обходясь без Миклухо-Маклахинского яда!!!! Не замечал также, чтобы и здоровье мое особенно от того страдало. А впрочем: quod licet Jovi, non licet bovi [что дозволено Юпитеру, не дозволено быку (лат.)]. Еще Бог знает кто более прав: я, или Маклай.

23 июля 1886

Ночь провел ужасную. Без конца рвало и чувствовал тоску и отвращение ко всему неописанное. Принял касторки. Тяжело заснул. Действие лекарства. Опять спал. Встал с трудом в 10 часов. Спал опять до самого обеда. Тут появилось какое-то подобие аппетита. Дочитывал великолепную вещь Толстого: «Холстомер». Тосковал. Ходил к Кондратьевым. Сидел у них во время обеда. Чувствовал себя днем не дурно. Но к вечеру снова началось сосание под ложечкой. (Не солитер-ли?). За ужином не было и тени аппетита. Саша Легошин принес мне градусник (оказалось во мне жару 37.3) и XII том Толстого. Немедленно засел за «Смерть Ивана Ильича» и кончил её. Чувствую себя неважно, под ложечкой всё продолжает сосать. «Смерть Ивана Ильича» мучительно-гениальна.

24 июля 1886

Прочел «Смерть Ивана Ильича». Более чем когда-либо я убежден, что величайший из всех когда-либо и где-либо бывших писателей-художников, — есть Л.Н.Толстой. Его одного достаточно, чтобы русский человек не склонял стыдливо голову, когда перед ним высчитывают всё великое, что дала человечеству Европа. И тут, в моем убеждении о бесконечно великом, почти божественном значении Толстого, патриотизм не играет никакой роли.

24 июля 1886

Чудесно спал. Проснулся и пребывал во время чая в каком-то приятно возбужденном состоянии нервов. Но заниматься все-таки не мог. Завтракал без всякого аппетита. Причиною тому и нездоровье и то, что я наконец получил подробности о смерти Вериновского и так сильно с рыданиями, почти до истерики плакал — что совсем не до еды было. После завтрака вздумал прочесть «Рубку леса» Толстого и снова плакал. Дождь шел ужасный...

26 июля 1886

Голицын подвыпил. Проводил его. Эмма у меня. Разделся.

29 июля 1886

Я нездоров. Сосет под ложечкой и отвращение к занятиям и чтению. 

23 июля 1886

После обеда ходил, но недалеко, ибо гроза угрожала.

20 июля 1886

День переменчивый, но очень приятный. Всё утро писал письма, между прочим Антонине Ивановне. После обеда ходил на станцию относить их. Чай у себя. Легошин. Варенье. Какое удовольствие доставляет частое присутствие Легошина; это такая чудесная личность. Господи! и есть люди которые поднимают нос перед лакеем потому что он лакей. Да я не знаю никого чья душа была бы чище и благороднее, чем этот Легошин. А он лакей! 

5 июля 1886

Встал почти здоровым. 

28 июля 1886

Вставши испытывал блаженное положение человека сильно промучившегося и переставшего страдать. После чая погулял. Видел Эмму и Дину. Писал письма. После обеда ходил, не смотря на слабость и остатки лихорадочного состояния, в Клин относить в почтовый ящик некоторые письма, коих Алеша не должен знать. У Кондратьевых. Теплов, коего кавалергардскую фуражку видел издали. Чай дома. Николай Дмитриевич приходил. С милым Легошиным беседа. Алексей и вишни. У Кондратьевых — Эмма с нежностями и искуственною игривостью. Мери и Настя. Ужин. Винт у Кондратьевых с Новиковой. Темень страшная. Проводивши её — шел домой со страхом, ибо летучая мышь преследовала.

30 июля 1886

Отцу минуло бы сегодня 91 год. К обедне опоздал. Погулял, видел издали крестный ход в Клину. После обеда в лес ходил, и прошел к дальнему лесу влево от Белавина. После чая письма писал  и у Кондратьевых был. (Эмма в это утро уехала к Столпаковым). Винт. Я шел к дому с большим страхом. Темно и в добавок боялся Киселева, который опять появился и посылал за деньгами ко мне и Николаю Дмитриевичу. Я ничего не послал.

1 августа 1886

Дивный день. Ходил далеко вдоль железной дороги вправо; видел три пролетевших поезда; в одном была возвращавшаяся Эмма*. Чудная погода и чудная прогулка. Эмма рассказывала симпатичные вещи про Столпаковых. Я продрог и боялся простуды. Выпил за ужином 2 больших рюмки и согрелся. Винт. Николай Дмитриевич да и Мэри играли с особенною жадностью. Опять провожал Новикову и опять страх. Вообще эти возвращенья после винта неприятны.

2 августа 1886

*француженка, гувернантка в семье сестры Чайковского - Александры. Так и не смогла понять, что композитор, предмет ее воздыханий, предпочитал общество молодых мужчин. Ее неудачные попытки флирта вызывали у него смесь сочувствия, жалости и раздражения. Чайковский посвятил ей свой знаменитый "Сентиментальный вальс".