СВЕРХМАЛАЯ НОВЕЛЛА ДЛЯ ЧТЕНИЯ В ЮФИКО

посв. С.А.


…der Abgeschiedene lebt uns.
И.В. Гёте

И я здесь сижу, и у меня – мой поэт.
Р.М. Рильке


<...>

вчера она содрала обойную полосу и записала поверх жёлтого узора: «ведь тогда к бухте прибился и он, мой прозаик». среди разноязыких людей он один был без речи, с твердым ртом, как у спящего, где укрылось всё молчание мира. когда Лета была старше и еще не знала, как обмывают трупы, прозаик выглаживал ей кожу и молчал об алкивиаде с малышами. в те дни у их кровати носился трехногий зверь, подобранный на школьном крыльце, где сейчас тлеет кошачий труп. прозаик говорил Лете: это добрая, добрая примета. в самом деле это было кладбище, куда раньше со всей округи свозили убитых дочерей. Лета наверняка это знала, она родилась с этим знанием и всегда носила его с собой, никому не показывая. она не была ему ни дева, ни жена, она в ту пору была молодая красавица, вечно чем-нибудь увлекающаяся – бунтами, бунтарями, крайними теориями и бездомными собаками, носящими на лицах глаза побитых гегельянцев. время еще шло, как положено, эпитафии не подменили литературу, слово не обратилось против себя и не выдохлось. Лета с прозаиком жили впереди времени: они вылавливали черепах и вскармливали их озёрам, учились ставить королям детский мат и тратили все дни напролет, выговаривая имена возлюбленных – не прежних, но утраченных, ведь известно, что прежних возлюбленных не бывает. они повторяли множество имен, выискивая среди них похожие, и не заметили, как в совпадениях родилась беда и ввела голос в их дом.

<...>

Тель-Авив — Тбилиси, октябрь 2025

_________
полный текст, как и всегда, в комментариях

В «кружке гендерных свобод» начинается очный базовый курс по основам феминисткой мысли с середины XX века по настоящее время. Уже завтра пройдет вводная лекция, которая будет опорой для последующих встреч. Задача у нее амбициозная: восстановить генеалогию западной феминистской мысли (или, наверное, правильнее будет сказать, мысли, посвященной «женскому вопросу»), начиная с Кристины Пизанской и заканчивая Симоной де Бовуар. Оправдание себе этой дерзкой в эпистемологическом смысле задумке я ищу у Миглены Николчиной:

«Я первая представительница нового рода» (Мэри Уоллстоункрафт).

«Я смотрю вокруг, и не вижу и не слышу никого, кто походил бы на меня» (Мэри Шелли).

«Я везде ищу бабушек, и ни одной не нахожу» (Элизабет Баррет Браунинг).

«Почему не существует традиции матерей?» (Вирджиния Вулф).

У женщин «нет прошлого, нет истории» (Симона де Бовуар).

«Я ищу себя в веках, и не вижу себя нигде» (Элен Сиксу).

Как отмечала Вулф, «странные промежутки молчания» разделяют единичные женские высказывания на протяжении всей истории. Брутальные превратности современного восприятия феминистских мыслительниц, прочтенных столь небрежно и преданных забвению столь преждевременно; на­бегающие волны возмущения феминистской теорией, которая за­жата между традиционной академией и «мизософией», объяв­ляющей себя активизмом; война, объявленная так называемым французским феминисткам, которых, в отличие от их коллег-мужчин, упорно вытесняют с американской сцены, атаки на «трудное» письмо с позиций антиинтеллектуализма, о котором якобы страстно тоскуют все женщины – все это симптомы того факта, что условия, создающие
«странные промежутки молчания» и поддерживающие родовую черту одиночества от Уоллстоункрафт до Сиксу, все еще действенны.

из эссе «Женское письмо, или «как не уничтожать что-либо полностью» (см. книгу «Значение и материубийство. Традиция матерей в свете Юлии Кристевой»)

Подробнее о завтрашней лекции — здесь, там же о месте и времени, все будет проходить очно в Тбилиси. План полного курса доступен по ссылке.

Идея появилась, когда мы узнали о закрытии «Насилию.нет» из-за иноагентского статуса. Их адвокат:ки и психоги:ни продолжат работать, поэтому все донаты, собранные с лекций, мы отправим им.

няня выставила ее напоказ, как она была, без белья, и грозилась протащить по коридорам, и, конечно, не заметила его безумную улыбку

#АК

в café de flore больше не ходим: завтраки променяли на влагу морей, надлом у горла, погребальный обряд

#АК

снова выгрызаю ночное письмо у безумия

#ак

мать спрашивала: «девочки, где ваша вера?», а мы, девочки, говорили, что закопали ее и теперь смотрим, как агнцы пожирают священников

#ак

как и прежде, читаем в одрадеке. вызревает самый страшный, самый грустный, самый обнадеживающий мой текст

26.12
19:00
Odradek Bookstore
Dzmebi Zubalashvili Street, 40

все вырученные средства пойдут нашему другу

РУКОПИСЬ МАДЛЕН,
НАЙДЕННАЯ НА ЧЕРДАКЕ


мистификация

посв. О



<...>

Только перетерпеть февраль, тогда снимут решетки, и в стекла забьется виноград. На мостовой, как и прежде, букинисты разложат товар, менестрели сочинят новые песни и книги, но ни одна не сгодится для чтения. Святые еще фланируют, но фаланстеры больше не строят. В кабаках все то же: липко, граппа мешается с рыбной вонью, иностранцы перекрывают наши наречия. Конферансье добр, учтив, и в руках у него звенит бутылочное стекло. Целый год он истратил, изучая повадки людей, ему уже известно, что сегодня выпьют дельцы и лавочники, священники и поэты. Как и в прошлый раз, он не верит, но я знаю: хлопнет дверь, заиграет джукбокс, и погруженная в jouissance, отданная ему без остатка, она закатит глаза, выставляя себя напоказ. Мир по-прежнему в катастрофе, города обезумели, и она здесь — наслаждается.

Чего она желает? Знания? В священных местах молчат. Так.
Чего же она желает?
Она просто желает, и всё.


>> текст полностью в комментах

Nisse med julegrøt / Goblin with Christmas Porridge

Edvard Munch, 1881

Левана и ее дети

посв. всем

В ее доме дети умирают гораздо чаще, чем об этом становится известно.

Малолетние самоубийцы, юные курильщики опиума, безумцы, выгуливающие песок, вечно голодающие истерички и сироты, с раннего утра потягивающие портвейн — этих выродков, подлежащих переделке или уничтожению, всех, от кого порядочные горожане отшатываются, как от лепрозных больных, Левана затягивает к себе в дом.

Все комнаты там пахнут одинаково. Воздух долго впитывал спиртовые пары и табачный дым, испарины слёз и пота, в котором мы плавали как в бреду. Левана кормит нас желтым супом из чечевицы и ничего не требует взамен. Она только каждую ночь заставляет нас смотреть свой жуткий сон.

И теперь я не смогу рассказать о нем, даже если соберу все слова подземного мира или выучусь языку у кладбищенских поэтов. Он всегда одинаковый, и мы ходим после него, отшатываясь от света, потому что видели судьбы всех этих тел, раскиданных по странам и городам в ожидании приговора. Мы знаем, что их стерегут руины, что их будут вскрывать и резать на части, вновь зашивать и оставлять до следующей ночи. Мы не произносим ни слова, не шепчем и не кричим, хотя мне кажется теперь, мы могли бы кричать.

Должно быть, у нас всех лихорадка. Левана говорит, что в наших головах завелась смерть. Она не позволяет пропускать сон, и лучше вам не знать, что стало с теми, кто ослушался. Она превращает их в улиток! Да-да, в этих скользких моллюсков с раковиной наперевес. Она их хоронит заживо.

Левана нагромождает трупы. «Все люди рождаются со смертью и носят ее с собой до самого конца», — говорит она, пока зеленые рыцари закапывают нас в сухую землю, оставляя бескровные лица торчать на солнце. Могильные холмы нарастают. Со временем этот дом все больше походит на разрушенный этрусский некрополь.

Мы все ее дети, дети Леваны. Мы были озорные и громкие, как черные дрозды, и мы любили Левану, как истый волк любит лес. Мы не любили ее сна, и в ее гробах было тесно даже улиткам. Мы молим ее, много, много раз мы молили ее, а Левана смеялась.

И после смерти мы уснем на полу, раскинувшись, тяжелые как утопленники. Мы не станем порядочными англичанами, не пойдем работать на фабрику, не создадим новый орден, не расскажем французам о наших революциях и больше никогда не напечатаем книг. Мы не спустимся к водам и не напишем новых поэз. Мы теперь будем тут, в этих могилах, беречь печаль и горечь мысли для детей Леваны, что придут после нас.


сентябрь, 2025
тбилиси

15 января у меня день рождения. за год я написала какое-то число текстов — два стали книжкой-малышкой, которую сегодня анонсировали в издательстве-по:другарне «шалаш». мне нравится думать о ней именно так, в память о детстве: папа выучил делать книжки-малышки из старых газет и ненужных бумаг.

блерб написала Екатерина Захаркив, лучше я не скажу:

Концентрированная и завораживающая новелла о безвременье — о портале, который открывается через царство мёртвых и потому естественно населён античными образами, классическими структурами, отзвуками философии и литературы, существующих уже вне дат и школ. Этот текст звучит как речь того, кто «знает всё, но всё забыл»: память здесь не восстанавливается, а обучается обходиться с забвением. Язык рассказа глубоко поэтичен и внеэпохален — его невозможно отнести ни к современности, ни к прошлому; современным кажется лишь само плетение сложного, кружевного метанарратива. История Леты, реки забвения и наяды (то есть речной нимфы), закономерно предстающей двойницей писательницы и становящимся субъектом ее речи, разворачивается как медленное срастание голоса, тела и утраты.

спасибо Кате, спасибо издательству, спасибо Владимиру Кошелеву, Васе Савельеву, Яне Марковой, Росту Русакову и — спасибо Дюреру за «Морское чудовище».


предзаказ здесь




***
история морского города повторяется раз в 7 лет, юфико существовало до и переродится в иных странах, персонаж:ки сменят лица, Лета будет навсегда