няня выставила ее напоказ, как она была, без белья, и грозилась протащить по коридорам, и, конечно, не заметила его безумную улыбку

#АК

в café de flore больше не ходим: завтраки променяли на влагу морей, надлом у горла, погребальный обряд

#АК

снова выгрызаю ночное письмо у безумия

#ак

мать спрашивала: «девочки, где ваша вера?», а мы, девочки, говорили, что закопали ее и теперь смотрим, как агнцы пожирают священников

#ак

как и прежде, читаем в одрадеке. вызревает самый страшный, самый грустный, самый обнадеживающий мой текст

26.12
19:00
Odradek Bookstore
Dzmebi Zubalashvili Street, 40

все вырученные средства пойдут нашему другу

РУКОПИСЬ МАДЛЕН,
НАЙДЕННАЯ НА ЧЕРДАКЕ


мистификация

посв. О



<...>

Только перетерпеть февраль, тогда снимут решетки, и в стекла забьется виноград. На мостовой, как и прежде, букинисты разложат товар, менестрели сочинят новые песни и книги, но ни одна не сгодится для чтения. Святые еще фланируют, но фаланстеры больше не строят. В кабаках все то же: липко, граппа мешается с рыбной вонью, иностранцы перекрывают наши наречия. Конферансье добр, учтив, и в руках у него звенит бутылочное стекло. Целый год он истратил, изучая повадки людей, ему уже известно, что сегодня выпьют дельцы и лавочники, священники и поэты. Как и в прошлый раз, он не верит, но я знаю: хлопнет дверь, заиграет джукбокс, и погруженная в jouissance, отданная ему без остатка, она закатит глаза, выставляя себя напоказ. Мир по-прежнему в катастрофе, города обезумели, и она здесь — наслаждается.

Чего она желает? Знания? В священных местах молчат. Так.
Чего же она желает?
Она просто желает, и всё.


>> текст полностью в комментах

Nisse med julegrøt / Goblin with Christmas Porridge

Edvard Munch, 1881

Левана и ее дети

посв. всем

В ее доме дети умирают гораздо чаще, чем об этом становится известно.

Малолетние самоубийцы, юные курильщики опиума, безумцы, выгуливающие песок, вечно голодающие истерички и сироты, с раннего утра потягивающие портвейн — этих выродков, подлежащих переделке или уничтожению, всех, от кого порядочные горожане отшатываются, как от лепрозных больных, Левана затягивает к себе в дом.

Все комнаты там пахнут одинаково. Воздух долго впитывал спиртовые пары и табачный дым, испарины слёз и пота, в котором мы плавали как в бреду. Левана кормит нас желтым супом из чечевицы и ничего не требует взамен. Она только каждую ночь заставляет нас смотреть свой жуткий сон.

И теперь я не смогу рассказать о нем, даже если соберу все слова подземного мира или выучусь языку у кладбищенских поэтов. Он всегда одинаковый, и мы ходим после него, отшатываясь от света, потому что видели судьбы всех этих тел, раскиданных по странам и городам в ожидании приговора. Мы знаем, что их стерегут руины, что их будут вскрывать и резать на части, вновь зашивать и оставлять до следующей ночи. Мы не произносим ни слова, не шепчем и не кричим, хотя мне кажется теперь, мы могли бы кричать.

Должно быть, у нас всех лихорадка. Левана говорит, что в наших головах завелась смерть. Она не позволяет пропускать сон, и лучше вам не знать, что стало с теми, кто ослушался. Она превращает их в улиток! Да-да, в этих скользких моллюсков с раковиной наперевес. Она их хоронит заживо.

Левана нагромождает трупы. «Все люди рождаются со смертью и носят ее с собой до самого конца», — говорит она, пока зеленые рыцари закапывают нас в сухую землю, оставляя бескровные лица торчать на солнце. Могильные холмы нарастают. Со временем этот дом все больше походит на разрушенный этрусский некрополь.

Мы все ее дети, дети Леваны. Мы были озорные и громкие, как черные дрозды, и мы любили Левану, как истый волк любит лес. Мы не любили ее сна, и в ее гробах было тесно даже улиткам. Мы молим ее, много, много раз мы молили ее, а Левана смеялась.

И после смерти мы уснем на полу, раскинувшись, тяжелые как утопленники. Мы не станем порядочными англичанами, не пойдем работать на фабрику, не создадим новый орден, не расскажем французам о наших революциях и больше никогда не напечатаем книг. Мы не спустимся к водам и не напишем новых поэз. Мы теперь будем тут, в этих могилах, беречь печаль и горечь мысли для детей Леваны, что придут после нас.


сентябрь, 2025
тбилиси

15 января у меня день рождения. за год я написала какое-то число текстов — два стали книжкой-малышкой, которую сегодня анонсировали в издательстве-по:другарне «шалаш». мне нравится думать о ней именно так, в память о детстве: папа выучил делать книжки-малышки из старых газет и ненужных бумаг.

блерб написала Екатерина Захаркив, лучше я не скажу:

Концентрированная и завораживающая новелла о безвременье — о портале, который открывается через царство мёртвых и потому естественно населён античными образами, классическими структурами, отзвуками философии и литературы, существующих уже вне дат и школ. Этот текст звучит как речь того, кто «знает всё, но всё забыл»: память здесь не восстанавливается, а обучается обходиться с забвением. Язык рассказа глубоко поэтичен и внеэпохален — его невозможно отнести ни к современности, ни к прошлому; современным кажется лишь само плетение сложного, кружевного метанарратива. История Леты, реки забвения и наяды (то есть речной нимфы), закономерно предстающей двойницей писательницы и становящимся субъектом ее речи, разворачивается как медленное срастание голоса, тела и утраты.

спасибо Кате, спасибо издательству, спасибо Владимиру Кошелеву, Васе Савельеву, Яне Марковой, Росту Русакову и — спасибо Дюреру за «Морское чудовище».


предзаказ здесь




***
история морского города повторяется раз в 7 лет, юфико существовало до и переродится в иных странах, персонаж:ки сменят лица, Лета будет навсегда