Подруги и друзья из вебзина Autovirus устраивают день рождения в Москве 19 февраля (уже в это воскресенье)!

Будет уголок зиноделия, автофикшн спид-дейтинг, автофикшн диджей сет, открытый микрофон, ну и, конечно, чтения. Я тоже почитаю отрывок из романа, приходите — буду очень рада повидаться.

Вход платный, 300 рублей (ребята отправят деньги на благотворительность), а чтобы узнать место и время встречи, напишите им в инстаграм.

Так совпало, что чтение «‎Империи знаков» Барта и просмотр «‎Киногида извращенца» с Жижеком выпало на одну неделю. Почитала и посмотрела, теперь думаю о философии и ее соотнесенности с реальностью.

С «‎Империей знаков» дело обстоит так: Барт разочаровался в структурализме, поехал в Японию, понял, что это отличная альтернатива западной культуре, и написал целый сборник эссе. Мне такой подход показался ориенталистким. В интервью у Барта тоже про это спросили, на что он ответил: «Я не смотрю влюбленно на ориентальную эссенцию, сам Ориент мне безразличен, он лишь предоставляет набор черт, преобразование и переплетение которых дает мне представление о неведомой символической системе, полностью отличной от нашей». Меня смутил этот ответ: Барту безразличен Ориент, но образ ‎другого в его тексте постоянно присутствует.

Про «‎Киногид извращенца». Жижек анализировал «‎Синий бархат» Линча, и, описывая сцену насилия Дороти, сделал такой вывод: мол, для феминистского сообщества это, очевидно, абьюз, но героиня такая пассивная, а что если насилие — единственный способ вывести ее из этого состояния?

Для меня оба этих случая — примеры того, как философия может быть не просто описательной и не менять реальность, но и быть порою вредной. «‎Империю знаков», даже если попытаться отстраниться от присутствия в тексте ориенталисткой оптики, — трудно назвать текстом, который делает что-то, кроме попытки интерпретировать увиденное. Вот, например, цитата оттуда: «‎Есть связь между крошечностью и съедобностью: вещи малы лишь для того, чтобы быть съеденными, но и их поедание служит лишь воплощению их сущности — крошечности. Согласованность, существующая между восточной пищей и палочками, не может быть только функциональной или инструментальной: продукты нарезаются, чтобы ухватываться палочками, но и палочки существуют благодаря тому, что продукты мелко нарезаны; и материя, и ее орудие пронизаны единым действием: разделением».

Но проблема не только в том, что философы в большинстве своем работают с интерпретацией, не только в том, что их работы не соотносятся с реальностью. А в том, что часто целью их работ становится попытка вывернуться и найти необычную точку зрения (как в примере с Жижеком). Постоянная переинтерпретация становится самоцелью, а лежащие в основе проблемы (например, неравенство, расизм, патриархат, гомофобия и т.д.) уходят на задний план.

Ханна Арендт написала книгу Vita Activa о том, что философы часто пытаются описать мир, не участвуя в его изменении: есть теория, а праксиса нет. Про это писал и Маркс: «‎Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его». Но мой любимый философ, а вернее философка, которая понимала важность праксиса, — это Симона Вейль. У нее какая-то безумно крутая биография: хотя родилась в состоятельной семье, но пошла работать на завод, чтобы делать репортажи для левой прессы о тяжелых условиях труда, участвовала в демонстрациях, была участницей Сопротивления во Франции и много чего еще. Оставила множество трудов по философии. На фото она, обязательно почитайте ее биографию.

In order for me to write poetry that isn't political,
I must listen to the birds
And in order to hear the birds
The warplanes must be silent

Marwan Makhoul

Делюсь еще одним фрагментом романа:

Я не могла заснуть вторую ночь, мысли бродили в голове по кругу. За час до того, как лечь в кровать я снова порезала себя — в этот раз по предплечью. Я лежала в кровати, раздевшись догола — так было проще ощупывать свое тело, проверять, уменьшилось или увеличилось расстояние между внутренней стороной бедер, могу ли я обхватить кольцом из большого и указательного пальца руку или все еще недостаточно худа для этого.

Я знаю, как понять, что человек не ел уже несколько дней. Надо посмотреть на его руки. От нескольких недель голодания мои пальцы истончились, и промежутки, в которые пролезал свет, увеличились, освободив пространство для окружающего. Пальцы, а вернее границы между ними, были готовы вместить в себя больше света. Границы моего тела уменьшились, уменьшились границы моего мира, давая всему вокруг заполнить меня.

Но тело заполняла тревога. Я помню, как она вошла в меня. Это было вечером, когда я вернулась с пар и села на кровать вписывать в блокнот задания, которые нужно было сделать по учебе. Помню, как держала карандаш в руке, как неровно выводила серые буквы по разлинованным страницам, заходя за контуры, сползая все ниже и ниже к границам бумаги. Сначала я не поняла, что происходит. Стало страшно — так страшно, как в детстве, когда долго не можешь уснуть, а потом вспоминаешь о собственной смертности. Я знала, что в момент умирания люди чувствуют эйфорию — видимо, потому что эпифиз выбрасывает в кровь вещество, которое кладут в психоделики. Страх зародился в голове — я отчетливо это помню. А потом была вспышка, и я не могла дышать.

Помню, как страх перекинулся на тело. Страх словно расщепился на множество маленьких змей, ползущих по мне — я чувствовала их в груди, чувствовала, как они обвивают ноги так, что я не могла сделать шаг. Они тянулись к груди — получается, что я пригрела их. Чтобы не умереть, я заставила себя дышать. Мне потребовалось усилие, чтобы сползти с кровати и сесть на холодный пол, чтобы вдохнуть воздух из сквозняка, бродящего по линолеуму. Я дышала часто, отрывисто, словно роженицы. Только криков не было. Страх забрал мой голос.

Дыхание успокоилось через несколько минут. Я медленно, но смогла двигать руками и ногами. Сотрясенный мир восстанавливался — я смотрела на предметы в своей комнате, чтобы вернуть себя в реальность. Белый икеевский стул. Тетрадка на красном линолеуме. Лампа с проводом, висящая над кроватью. Обычные предметы казались странными, словно я училась запоминать их заново.

в тебе божественную девочку
десятилетнюю я чту
и обнимаю как мечту
каймой фарфоровой тарелочки
на ней цветы из серебра
хрустальные глаза русалочьи
чего ты хочешь птичка ласточка
синичка бедная моя
слова стекли в рукав как волосы
стеклом песком ручьем и садиком
давай сойдём с ума от радости
я стану горечью и голосом
а ты покроешься снежинками
оставшись грустной но смешной
ты только говори со мной
как книжка детская
с картинками

Варя Левонтина, март 2023 года

Так получилось, что почти вся прошлая неделя была связана с Ланой Дель Рей. В четверг я и Варя провели семинар для четвертого курса бакалавриата по массовой культуре, где рассказывали о Лане в социокультурном контексте. Нас интересовала ее связь с sad girl феминизмом и критика Ланы за эстетизацию насилия. В субботу мы рассказывали этот доклад еще раз, но уже для друзей, которые пришли послушать ее новый альбом.

Фигура Ланы неоднозначна, как и все «‎течение грустных девочек». «‎Феминистские исследовательницы не раз отмечали, что общепринятый образ грустной девушки в массовой культуре — худая, конвенционально привлекательная и обеспеченная белая девушка. Небелым и бедным женщинам в грусти и меланхолии часто отказано», — пишет исследовательница Катя Денисова в своей статье «‎Феминизм для грустных: Как меланхолия стала политической». Репрезентацию грусти мы, действительно, видим в основном на примере белых женщин: сериал «‎Дрянь», романы Салли Руни, «‎Мой год отдыха и релакса» Отессы Мошфег, фильмы «Черный лебедь» и «‎Girl, Interrupted», поэзия Сильвии Плат и Энн Секстон и дальше по списку.

Я чаще всего сталкивалась с критикой Ланы как исполнительницы, которая романтизирует насилие. Самый яркий пример — песня Ultraviolence, в которой она поет ту самую строчку: «‎He hit me and it felt like a kiss». Для меня вопрос о романтизации насилия решается однозначно: это не тот опыт, который стоит эстетизировать. Тем не менее, я люблю Ultraviolence и всегда чувствовала диссонанс: как, будучи феминисткой, я релейчусь к таким текстам?

Лана часто заимствует строки из других песен, и He hit me and it felt like a kiss — не ее оригинальный текст. Песню с таким названием написали Джерри Гоффин и Кэрол Кинг для группы The Crystals в 1962 году. Гоффин и Кинг — супруги, они написали песню после того, как узнали, что темнокожую певицу Еву Нарцисс Бойд, которая работала у них няней, избивал бойфренд. Когда они спросили, почему Ева терпит такое обращение, та ответила, что бойфренд любит ее. Авторы песни решили, что будут работать с этой историей через документирование, не привнося в нее свой взгляд.

Можно критиковать Еву за то, что она «‎неправильно» осмыслила свой опыт насилия. Однако такой взгляд мне кажется однобоким и лишает женщину агентности: мы обвиняем Еву в том, как она говорит о насилии, вместо того, чтобы решать саму проблему насилия. Из той точки, где я нахожусь сегодня, взгляд Евы мне не близок — не потому, что я «‎правильная феминистка», но потому что я сама была в похожей ситуации, когда была подростком. У меня не было ни возможности уйти, ни осмыслить происходящее, и тогда моя психика работала на оправдание того, что происходит. Теперь, спустя годы, я не вижу в романтизации спасения. Но когда-то она помогла мне не сойти с ума.

Мой поинт не в том, чтобы оправдать романтизацию насилия. Мой поинт в том, чтобы не критиковать жертв насилия и не заставлять их немедленно переживать свою боль так, как «‎принято» и «‎правильно». Не все готовы говорить о пережитом открыто: кому-то уже такой способ проговаривания случившегося помогает отпустить боль и перейти на следующий этап, критически осмыслить произошедшее.

Вот тут еще хорошее эссе Дворкин (хотя я и во многом не согласна с ее идеями), в котором она пишет про собственный опыт насилия и про опыт насилия других женщин, а также подробно раскрывает проблему коммуникации «правильных‎» и «неправильных‎» феминисток в этом вопросе.

Нонфик прошел неделю назад, а мне только сейчас удалось написать про свои покупки. В этот раз казалось, что я вообще не буду ничего покупать, но не удержалась и взяла Симону Вейль, а за ней последовали и другие. Рассказываю, что набрала — сначала про теорию, потом про художку.

Теория:

«Статьи и письма. 1934 - 1943», Симона Вейль
Давно хотела почитать Симону Вейль, раньше удавалось читать либо о ее биографии, либо пролистывать введение к «Тетрадям», либо читать о ней в книгах авторов, которые ссылаются на Симону. Я уже писала про нее и про то, почему считаю ее фигуру очень важной — не в контексте отдельно философии и отдельно активизма, а на пересечении этих полей.

«‎Марксизм и угнетение женщин», Лиза Фогель
Давно вижу дискурс о женском вопросе в марксистской теории и практике, читала, как это реализовывалось в начале существования СССР и позже, злилась на слова о том, что «‎вот построим социализм/коммунизм, и угнетению женщин придет конец». Думаю, книга Фогель поможет распутать в моей голове ком всех этих знаний. Кстати, есть еще одна книга на эту тему — «‎Несчастливый брак марксизма с феминизмом» Хартман, ее можно найти в открытом доступе.

«‎Другая история. Сексуально-гендерное диссидентство в революционной России», Дэн Хили
Помимо того, что обещает название, меня особенно интересует глава «Двойные тиски ГУЛАГа и клиники».

«‎Могут ли угнетенные говорить?», Гаятри Спивак
Известная статья о том, как говорят угнетенные, купила для диплома. Спивак анализирует возможность жертв проговаривать травму на примере индийских женщин: она рассматривает их угнетение со стороны индийских мужчин и то, как их маргинализирует белое западное сообщество.

Проза:

«‎Отделение связи», Полина Барскова
Я уже успела немного почитать: она больше напоминает «‎Живые картины», чем «‎Седьмую щелочь». Мне понравились эти две книги, хотя я все время спрашиваю себя и других писатель_ниц, можем ли мы как автор_ки рассказывать о чужой травме, параллелить ее со своей — как Барскова делает в «‎Живых картинах». Пока я стою на позиции, что нет.

«‎Живая вода», Клариси Лиспектор
Все больше отхожу в чтении от условно нарративного автофикшна, меня интересует новая работа с формой и языком, а блерб говорит, что книга написана в форме «‎импровизационного поэтического монолога».

«‎Роза», Оксана Васякина
Знаю, что этот текст, помимо прочего, поднимает тему ментальных расстройств. Мне хочется почитать, как Васякина работает с ней в текстах.

И фото!

Запускаем с Оксаной, Димой и Центром Вознесенского лабораторию: будем читать, ходить в архивы, обсуждать тексты и, кончено, писать.

Итак, для женщин поэзия — не роскошь. Это жизненная необходимость нашего существования. Она формирует качество света, в котором мы высказываем наши надежды и мечты о выживании и переменах — сперва облекая их в слова, затем в идею, затем в более осязаемое действие. Поэзия — это способ назвать безымянное, чтобы его можно было помыслить. Самые дальние горизонты наших надежд и страхов вымощены нашими стихами, высечены, как из камня, из опыта нашей повседневной жизни.

«Сестра-отверженная», Одри Лорд

Мои отношения с письмом — в этом тексте Марины Тёмкиной 1993 года 🥲:

Между тысячелетиями,
между столетиями,
между десятилетиями,
между годами, месяцами, неделями, днями,
между днями и ночами, часами и минутами,
между той жизнью и этой жизнью,
между той мной и этой мной,
между жизнью моей в целом
и разными периодами моей жизни,
между моей жизнью и моей смертью,
между моим зачатием и моим рождением,
между моим детством и моей взрослостью,
между моей взрослостью и более взрослой взрослостью,
между моей взрослостью и моей старостью,
между мной и моими близкими,
между мной и моим сыном,
между мной и моим спутником жизни,
между мной и моей занятостью,
между мной и моим отсутствием времени,
между моими появлениями и
исчезновениями из жизни,
между моими возможностями и невозможностями
написано это либретто.

FEMINIST ORGY MAFYA, проект «‎кружка гендерных свобод», опубликовали мой рассказ о бабушке, об опыте переживания ее смерти и похорон, а еще о том, как это связано с современным литературным полем и пишущими женщинами.

Прочесть можно по ссылке, но нужно заходить с VPN: https://syg.ma/@feminist-orgy-mafia/ania-kuznietsova-da-skolko-mozhno

Утром готовилась к семинару и читала подборку деколониальной поэзии, в которой были тексты Георгия Мартиросяна. С его работами я познакомилась, когда готовилась поступать в магистратуру, и с тех пор считаю его своим любимым современным поэтом. Думаю, дело тут в понятии «взгляда» — как в прямом, так и в переносном смысле. С одной стороны, у него есть определенная оптика, которая близка мне: в его текстах много телесности, рефлексия письма и все остальное, чего, в целом, немало в современной поэзии. Но еще в его текстах есть «взгляд» в буквальном смысле слова. Об этом хорошо пишет Янис Синайко:

Видение — тоже мышление. Изувеченные глаза в поэтическом цикле Мартиросяна — его посредники. Субъект здесь, несмотря на страдания, не стремится убежать от увиденного. Его глаза поражены, но не «кастрированы», как глаза тех «благонравных людей», которые несвободны в своих желаниях и слепы по отношению к насилию — тех, кто «не испытывает никакой тревоги, когда слышится крик петуха или открывается звёздное небо» (Ж. Батай, «История глаза»). Его глаза настойчиво свидетельствуют о том, что зачастую находится где-то на периферии зрения, о том, что происходит в зияющей бреши между приватным и общественно-политическим, о том, чего хочется избежать, от чего хочется отвернуться.

В общем, лучше почитать сами тексты. Вот здесь подборка Мартиросяна, а ниже мое любимое стихотворение, называется «Октябрьские маки» (кстати, стихотворение с таким же названием есть у Сильвии Плат).

Через прохладную закройку штор я смотрю, как мой брат выходит

из грязной 2001 Honda Civic, — и в этом заправочном выглазье

я бы хотел умереть.

Я бы хотел совсем уйти отсюда. (Вот по следам его машины проехала ещё одна.)

Мне нравятся машины: это лучший рецепт тела,

и боковыми зеркалами они наблюдают за местностью,

свободно по ней перемещаясь.

У меня некрасивые глаза — в этой машине я умереть не могу.

Мне так нравится высовывать из неё лицо на ветер.

Май — месяц осведомленности о пограничном расстройстве личности. Правильный диагноз мне не могли поставить более трех лет, и все это время я падала в черные дыры, где был селфхарм, нездоровые привязанности, ненависть к себе и анорексия. Когда я пришла к психиатрке, которая поставила мне ПРЛ, то почувствовала облегчение. Мы начали медикаментозное лечение, которое помогло. А еще я наконец поняла, что со мной происходит и как с этим можно работать.

В августе будет год, как мне поставили ПРЛ, но мне все еще сложно называть это расстройством, хотя оно сильно влияет на мою жизнь. Я маниакально работаю и учусь, когда у меня «плюсы», в «минусах» появляются страшные мысли, неосознанные расчесывания ног до крови и страх за жизнь. Диагноз нас не определяет, но мне стало спокойнее, когда я перестала считать, что фундаментально отличаюсь от других и приняла это как что-то вроде одной из своих черт.

У доксы вышел текст, где люди с ПРЛ рассказывают про себя и свою жизнь с этим расстройством, там есть и моя история. Если вы или ваши близкие живут с ПРЛ, то советую прочесть: об этом опыте никто не расскажет лучше его носитель_ниц.