Так получилось, что почти вся прошлая неделя была связана с Ланой Дель Рей. В четверг я и Варя провели семинар для четвертого курса бакалавриата по массовой культуре, где рассказывали о Лане в социокультурном контексте. Нас интересовала ее связь с sad girl феминизмом и критика Ланы за эстетизацию насилия. В субботу мы рассказывали этот доклад еще раз, но уже для друзей, которые пришли послушать ее новый альбом.

Фигура Ланы неоднозначна, как и все «‎течение грустных девочек». «‎Феминистские исследовательницы не раз отмечали, что общепринятый образ грустной девушки в массовой культуре — худая, конвенционально привлекательная и обеспеченная белая девушка. Небелым и бедным женщинам в грусти и меланхолии часто отказано», — пишет исследовательница Катя Денисова в своей статье «‎Феминизм для грустных: Как меланхолия стала политической». Репрезентацию грусти мы, действительно, видим в основном на примере белых женщин: сериал «‎Дрянь», романы Салли Руни, «‎Мой год отдыха и релакса» Отессы Мошфег, фильмы «Черный лебедь» и «‎Girl, Interrupted», поэзия Сильвии Плат и Энн Секстон и дальше по списку.

Я чаще всего сталкивалась с критикой Ланы как исполнительницы, которая романтизирует насилие. Самый яркий пример — песня Ultraviolence, в которой она поет ту самую строчку: «‎He hit me and it felt like a kiss». Для меня вопрос о романтизации насилия решается однозначно: это не тот опыт, который стоит эстетизировать. Тем не менее, я люблю Ultraviolence и всегда чувствовала диссонанс: как, будучи феминисткой, я релейчусь к таким текстам?

Лана часто заимствует строки из других песен, и He hit me and it felt like a kiss — не ее оригинальный текст. Песню с таким названием написали Джерри Гоффин и Кэрол Кинг для группы The Crystals в 1962 году. Гоффин и Кинг — супруги, они написали песню после того, как узнали, что темнокожую певицу Еву Нарцисс Бойд, которая работала у них няней, избивал бойфренд. Когда они спросили, почему Ева терпит такое обращение, та ответила, что бойфренд любит ее. Авторы песни решили, что будут работать с этой историей через документирование, не привнося в нее свой взгляд.

Можно критиковать Еву за то, что она «‎неправильно» осмыслила свой опыт насилия. Однако такой взгляд мне кажется однобоким и лишает женщину агентности: мы обвиняем Еву в том, как она говорит о насилии, вместо того, чтобы решать саму проблему насилия. Из той точки, где я нахожусь сегодня, взгляд Евы мне не близок — не потому, что я «‎правильная феминистка», но потому что я сама была в похожей ситуации, когда была подростком. У меня не было ни возможности уйти, ни осмыслить происходящее, и тогда моя психика работала на оправдание того, что происходит. Теперь, спустя годы, я не вижу в романтизации спасения. Но когда-то она помогла мне не сойти с ума.

Мой поинт не в том, чтобы оправдать романтизацию насилия. Мой поинт в том, чтобы не критиковать жертв насилия и не заставлять их немедленно переживать свою боль так, как «‎принято» и «‎правильно». Не все готовы говорить о пережитом открыто: кому-то уже такой способ проговаривания случившегося помогает отпустить боль и перейти на следующий этап, критически осмыслить произошедшее.

Вот тут еще хорошее эссе Дворкин (хотя я и во многом не согласна с ее идеями), в котором она пишет про собственный опыт насилия и про опыт насилия других женщин, а также подробно раскрывает проблему коммуникации «правильных‎» и «неправильных‎» феминисток в этом вопросе.

Нонфик прошел неделю назад, а мне только сейчас удалось написать про свои покупки. В этот раз казалось, что я вообще не буду ничего покупать, но не удержалась и взяла Симону Вейль, а за ней последовали и другие. Рассказываю, что набрала — сначала про теорию, потом про художку.

Теория:

«Статьи и письма. 1934 - 1943», Симона Вейль
Давно хотела почитать Симону Вейль, раньше удавалось читать либо о ее биографии, либо пролистывать введение к «Тетрадям», либо читать о ней в книгах авторов, которые ссылаются на Симону. Я уже писала про нее и про то, почему считаю ее фигуру очень важной — не в контексте отдельно философии и отдельно активизма, а на пересечении этих полей.

«‎Марксизм и угнетение женщин», Лиза Фогель
Давно вижу дискурс о женском вопросе в марксистской теории и практике, читала, как это реализовывалось в начале существования СССР и позже, злилась на слова о том, что «‎вот построим социализм/коммунизм, и угнетению женщин придет конец». Думаю, книга Фогель поможет распутать в моей голове ком всех этих знаний. Кстати, есть еще одна книга на эту тему — «‎Несчастливый брак марксизма с феминизмом» Хартман, ее можно найти в открытом доступе.

«‎Другая история. Сексуально-гендерное диссидентство в революционной России», Дэн Хили
Помимо того, что обещает название, меня особенно интересует глава «Двойные тиски ГУЛАГа и клиники».

«‎Могут ли угнетенные говорить?», Гаятри Спивак
Известная статья о том, как говорят угнетенные, купила для диплома. Спивак анализирует возможность жертв проговаривать травму на примере индийских женщин: она рассматривает их угнетение со стороны индийских мужчин и то, как их маргинализирует белое западное сообщество.

Проза:

«‎Отделение связи», Полина Барскова
Я уже успела немного почитать: она больше напоминает «‎Живые картины», чем «‎Седьмую щелочь». Мне понравились эти две книги, хотя я все время спрашиваю себя и других писатель_ниц, можем ли мы как автор_ки рассказывать о чужой травме, параллелить ее со своей — как Барскова делает в «‎Живых картинах». Пока я стою на позиции, что нет.

«‎Живая вода», Клариси Лиспектор
Все больше отхожу в чтении от условно нарративного автофикшна, меня интересует новая работа с формой и языком, а блерб говорит, что книга написана в форме «‎импровизационного поэтического монолога».

«‎Роза», Оксана Васякина
Знаю, что этот текст, помимо прочего, поднимает тему ментальных расстройств. Мне хочется почитать, как Васякина работает с ней в текстах.

И фото!

Запускаем с Оксаной, Димой и Центром Вознесенского лабораторию: будем читать, ходить в архивы, обсуждать тексты и, кончено, писать.

Итак, для женщин поэзия — не роскошь. Это жизненная необходимость нашего существования. Она формирует качество света, в котором мы высказываем наши надежды и мечты о выживании и переменах — сперва облекая их в слова, затем в идею, затем в более осязаемое действие. Поэзия — это способ назвать безымянное, чтобы его можно было помыслить. Самые дальние горизонты наших надежд и страхов вымощены нашими стихами, высечены, как из камня, из опыта нашей повседневной жизни.

«Сестра-отверженная», Одри Лорд

Мои отношения с письмом — в этом тексте Марины Тёмкиной 1993 года 🥲:

Между тысячелетиями,
между столетиями,
между десятилетиями,
между годами, месяцами, неделями, днями,
между днями и ночами, часами и минутами,
между той жизнью и этой жизнью,
между той мной и этой мной,
между жизнью моей в целом
и разными периодами моей жизни,
между моей жизнью и моей смертью,
между моим зачатием и моим рождением,
между моим детством и моей взрослостью,
между моей взрослостью и более взрослой взрослостью,
между моей взрослостью и моей старостью,
между мной и моими близкими,
между мной и моим сыном,
между мной и моим спутником жизни,
между мной и моей занятостью,
между мной и моим отсутствием времени,
между моими появлениями и
исчезновениями из жизни,
между моими возможностями и невозможностями
написано это либретто.

FEMINIST ORGY MAFYA, проект «‎кружка гендерных свобод», опубликовали мой рассказ о бабушке, об опыте переживания ее смерти и похорон, а еще о том, как это связано с современным литературным полем и пишущими женщинами.

Прочесть можно по ссылке, но нужно заходить с VPN: https://syg.ma/@feminist-orgy-mafia/ania-kuznietsova-da-skolko-mozhno

Утром готовилась к семинару и читала подборку деколониальной поэзии, в которой были тексты Георгия Мартиросяна. С его работами я познакомилась, когда готовилась поступать в магистратуру, и с тех пор считаю его своим любимым современным поэтом. Думаю, дело тут в понятии «взгляда» — как в прямом, так и в переносном смысле. С одной стороны, у него есть определенная оптика, которая близка мне: в его текстах много телесности, рефлексия письма и все остальное, чего, в целом, немало в современной поэзии. Но еще в его текстах есть «взгляд» в буквальном смысле слова. Об этом хорошо пишет Янис Синайко:

Видение — тоже мышление. Изувеченные глаза в поэтическом цикле Мартиросяна — его посредники. Субъект здесь, несмотря на страдания, не стремится убежать от увиденного. Его глаза поражены, но не «кастрированы», как глаза тех «благонравных людей», которые несвободны в своих желаниях и слепы по отношению к насилию — тех, кто «не испытывает никакой тревоги, когда слышится крик петуха или открывается звёздное небо» (Ж. Батай, «История глаза»). Его глаза настойчиво свидетельствуют о том, что зачастую находится где-то на периферии зрения, о том, что происходит в зияющей бреши между приватным и общественно-политическим, о том, чего хочется избежать, от чего хочется отвернуться.

В общем, лучше почитать сами тексты. Вот здесь подборка Мартиросяна, а ниже мое любимое стихотворение, называется «Октябрьские маки» (кстати, стихотворение с таким же названием есть у Сильвии Плат).

Через прохладную закройку штор я смотрю, как мой брат выходит

из грязной 2001 Honda Civic, — и в этом заправочном выглазье

я бы хотел умереть.

Я бы хотел совсем уйти отсюда. (Вот по следам его машины проехала ещё одна.)

Мне нравятся машины: это лучший рецепт тела,

и боковыми зеркалами они наблюдают за местностью,

свободно по ней перемещаясь.

У меня некрасивые глаза — в этой машине я умереть не могу.

Мне так нравится высовывать из неё лицо на ветер.

Май — месяц осведомленности о пограничном расстройстве личности. Правильный диагноз мне не могли поставить более трех лет, и все это время я падала в черные дыры, где был селфхарм, нездоровые привязанности, ненависть к себе и анорексия. Когда я пришла к психиатрке, которая поставила мне ПРЛ, то почувствовала облегчение. Мы начали медикаментозное лечение, которое помогло. А еще я наконец поняла, что со мной происходит и как с этим можно работать.

В августе будет год, как мне поставили ПРЛ, но мне все еще сложно называть это расстройством, хотя оно сильно влияет на мою жизнь. Я маниакально работаю и учусь, когда у меня «плюсы», в «минусах» появляются страшные мысли, неосознанные расчесывания ног до крови и страх за жизнь. Диагноз нас не определяет, но мне стало спокойнее, когда я перестала считать, что фундаментально отличаюсь от других и приняла это как что-то вроде одной из своих черт.

У доксы вышел текст, где люди с ПРЛ рассказывают про себя и свою жизнь с этим расстройством, там есть и моя история. Если вы или ваши близкие живут с ПРЛ, то советую прочесть: об этом опыте никто не расскажет лучше его носитель_ниц.

Настроение сегодня: Джорджо Агамбен

участвую в таком, приходите 👀

Готовлюсь к завтрашней презентации и думаю о том, как похожи друг на друга «Письма из Парижа» Родченко и «Московский дневник» Беньямина. Оба автора уезжают за границу по работе, происходит это почти в одно время: Родченко едет в Париж в 1925 году, а Беньямин в Москву — с 1926 по 1927.

Книга Родченко состоит из переписки с женой — художницей Варварой Степановой. Его письма местами смешные, но большей частью милые и теплые: он говорит, как скучает по ней и по дочке Мульке, рассказывает, как даже ему, главному пролетарскому художнику, сложно противостоять консьюмеризму (получается у него и правда не очень), выдает всякие перлы вроде: «Вижу массу вещей и не имею возможности их купить» или «Женщины, сделанные капиталистическим Западом, их же и погубят».

«Дневник» Беньямина — тоже документальная проза, тоже про отношения с возлюбленной — актрисой Асей Лацис. Его текст кажется мне более художественным, чем у Родченко, но более грустным и местами трагичным. Вот, например, строчка: «И когда оставалось лишь несколько минут, мой голос начал дрожать, и Ася увидела, что я плачу. Тогда она сказала: „Не плачь, а то я тоже заплачу, а если я заплачу, то перестану не так скоро, как ты“».

Мне нравится думать про это сходство и про то, что их тексты объединяет еще и левая оптика в литературе. Родченко входил в редакцию «Нового ЛЕФа», для которой литература факта была важнее вымысла. Про Беньямина сложнее: плохо разбираюсь в том, как левый дискурс влиял на структуру и язык художественных текстов на западе в тот период. Но думаю, что на письмо Беньямина, может и неосознанно, повлияли левая теория и увлечение Бодлером, которого Компаньон даже назвал социалистом.

Кстати, моя любимая история про Беньямина — то, что именно Ася Лацис увлекла его левыми идеями. Ее мемуары издавал «Циолковский», не знаю, можно ли их где-то еще найти — очень хочу почитать. Считаю, что для баланса нам не хватает мемуаров Степановой!