участвую в таком, приходите 👀

Готовлюсь к завтрашней презентации и думаю о том, как похожи друг на друга «Письма из Парижа» Родченко и «Московский дневник» Беньямина. Оба автора уезжают за границу по работе, происходит это почти в одно время: Родченко едет в Париж в 1925 году, а Беньямин в Москву — с 1926 по 1927.

Книга Родченко состоит из переписки с женой — художницей Варварой Степановой. Его письма местами смешные, но большей частью милые и теплые: он говорит, как скучает по ней и по дочке Мульке, рассказывает, как даже ему, главному пролетарскому художнику, сложно противостоять консьюмеризму (получается у него и правда не очень), выдает всякие перлы вроде: «Вижу массу вещей и не имею возможности их купить» или «Женщины, сделанные капиталистическим Западом, их же и погубят».

«Дневник» Беньямина — тоже документальная проза, тоже про отношения с возлюбленной — актрисой Асей Лацис. Его текст кажется мне более художественным, чем у Родченко, но более грустным и местами трагичным. Вот, например, строчка: «И когда оставалось лишь несколько минут, мой голос начал дрожать, и Ася увидела, что я плачу. Тогда она сказала: „Не плачь, а то я тоже заплачу, а если я заплачу, то перестану не так скоро, как ты“».

Мне нравится думать про это сходство и про то, что их тексты объединяет еще и левая оптика в литературе. Родченко входил в редакцию «Нового ЛЕФа», для которой литература факта была важнее вымысла. Про Беньямина сложнее: плохо разбираюсь в том, как левый дискурс влиял на структуру и язык художественных текстов на западе в тот период. Но думаю, что на письмо Беньямина, может и неосознанно, повлияли левая теория и увлечение Бодлером, которого Компаньон даже назвал социалистом.

Кстати, моя любимая история про Беньямина — то, что именно Ася Лацис увлекла его левыми идеями. Ее мемуары издавал «Циолковский», не знаю, можно ли их где-то еще найти — очень хочу почитать. Считаю, что для баланса нам не хватает мемуаров Степановой!

До поездки в Тель-Авив не знала, что во многих районах полно белых авангардных зданий, из-за чего его называют Белым городом. Конструктивизм туда привезли ученики Баухауса — евреи, уехавшие из Европы в 30-е годы. Здесь даже есть музей Баухауса.

Сейчас читаю «Белый город, Черный город. Архитектура и война в Тель-Авиве и Яффе» — книгу архитектора Шарона Ротбарда, в которой рассказывается, как выглядела архитектура здесь до заселения евреев в XX веке. Тель-Авив вырос из арабского города Яффа (сейчас это один из районов), который еще называют Черным городом. Ротбард пишет, что сегодня туда ссылается все нежеланное в Белом городе: свалки, канализационные трубы, фабрики, нелегальные заведения, там живут мигранты и бездомные.

Основной посыл книги заключается в следующем: «география города всегда пытается сохранить истории, которые следует запомнить, и стереть те, что лучше забыть». Автор пишет о создании мифа о Тель-Авиве как о Белом городе, а также о том, что его история, связанная с Яффой, оказывается ненужной и неудобной для властей, а потому вымывается.

Мне нравится, как Ротбард применяет эту идею к близкому для него контексту — он израильтянин. А еще думаю о том, что его мысль универсальна: первым на ум приходит снос церквей в советское время. Я не религиозный человек, но меня потрясла надпись на стене в Тихвинском храме на Автозаводской, который посотроили в XVII веке, а в советское время использовали как овощную базу. На стенах остались фрагменты старинных росписей, их оформили рамой и подписали: «Язвы богоборческих времен».

«К сожалению, чтобы человек нашел время прочесть Поиски, ему нужно серьезно заболеть или сломать ногу», — говорил Роберт Пруст, брат Марселя. Моя поездка в Израиль обернулась тем, что у меня на ноге образовалась большая рана, напоминающая, без преувеличений, кратер. Все терпимо, но я стараюсь не ходить на дальние расстояния. Не то, чтобы я стала сильно больше читать, но иногда получалось выкраивать время — пару дней назад листала «Лето с Прустом», которое очень давно ждала — из-за эссе Юлии Кристевой, которое есть в этом сборнике.

На меня неожиданно серьезно повлиял выход этой книги: когда я узнала, что там будет эссе Кристевой (постструктуралистки и ученицы Барта), так вдохновилась, что начала читать Пруста, угорела по нему и записалась на французский. А еще я много думала о том, почему меня так заинтересовал Пруст: я как человек, который со школы чувствовал несправедливый перевес в сторону мужчин в каноне, была удивлена своим новым увлечением.

Сначала я думала: все дело в том, что я отдыхаю на Прусте. Когда я его читаю, мне кажется, что я снова в Алексине у бабушки в саду, лежу на скамейке и читаю Тургенева (которого я, на удивление, очень любила подростком). Тогда время тянулось медленно, а книги были бесконечными, и в этом была их красота.

Сейчас, прочтя фрагменты из «Лета с..», я вижу пересечение того, как работал Пруст, со своими мыслями о литературе. Кристева в своем эссе ссылается на две его цитаты: «Прекрасные книги написаны на некоем подобии иностранного языка» и «Долг и задача писателя те же, что у переводчика», подразумевая, что задача автора перевести свои чувства на язык текста. Кристева, конечно, сумела написать это лучше меня, поэтому я просто приведу ее цитату:

Пруст полагает, что писатель живет в мире, полном чувств, бурлящем эмоциями и самом что ни на есть сокровенном. Его бесконечные, полные остроумия и неслыханной мудрости фразы вызывают ощущение многогранности и изменчивости чувств. Эта калейдоскопичность, характеризующая прустовский стиль, — свидетельство его сопротивления описательной литературе <...>.

Вообще, после Пруста писать по меньшей мере боязно. Я пишу по ночам, особенно романы, и тогда мне порой случается открыть страницу-другую Поисков: я вслушиваюсь и наслаждаюсь, словно проникаю внутрь и в этом почти галлюцинаторном состоянии втекаю во французский язык, в этот «приемный язык», ставший моим, зоркий и восприимчивый. Чтение Пруста — больше, чем упражнение, это истинный опыт, через который, мне кажется, должен пройти всякий писатель, чтобы найти собственный путь.

В журнале «Здесь» вышла моя рецензия на поэтический сборник «Лазурь и злые духи» Софьи Сурковой (спасибо Алексею Масалову и Руслану Комадею за редактуру). Там я много пишу про сосуществование в текстах Софьи различных оптик — авангардной и феминистской, фантастической и реалистической и других. Я не верю, что критик_ессы могут быть абсолютно объективными, личная рецепция все равно проникнет в рецензию. Поэтому, помимо всех перечисленных мотивов, мне показался важным детский взгляд, к которому прибегает авторка — намеренно или нет. Так, когда я закончила читать сборник, то подумала, что он напоминает один из моих любимых мультиков «Халиф-аист» на сказку Гауфа.

В своей рецензии я призываю отказаться от негативных коннотаций, связанных с детским и инфантильным — для меня эти категории важны сами по себе, и я всегда радуюсь, находя их репрезентацию в условно «взрослой» литературе.

Еще мне понравилась статья Данилы Давыдова об инфантилизме в поэзии. Он много пишет про намеренное обращение автор_ок к такому способу письма (постулирование детство-как-взгляда и детства-как-позиции), а еще про «пограничное состояние», в котором пребывает лиричек_ая субъект_ка текста, написанном с использованием детского взгляда:

<...> лирическое «я» поэта-«инфантилиста» не фиксировано в нормативных или переходной фазах: оно расположено над линейной последовательностью фаз и, подобно маятнику, отклоняется то в сторону нормативного «детства», то в сторону нормативной же «взрослости»; при этом ось колебания находится внутри фазы перехода.

В среду, 16 августа, проведем первые очные чтения в Москве. Поэтический вечер будет благотворительным: вход — за донат любого размера в благотворительную организацию, поддерживающую ко[т]иков в непростое для них время (сделать донат нужно будет на входе).

Свои тексты прочтут автор_ки:
🐈･:*\(жестикулят)/*:･
жестикулят самостоятелен, но в данном случае содействует с соф карасик
🐈 нико железниково
🐈 дс
🐈 лх
🐈 лолита агамалова
и многие-многие другие персоны

Когда: 16 августа, 19:30
Где: Москва, точное место вышлем на почту после прохождения регистрации

Если вы планируете прийти с кем-то, то форму регистрации нужно заполнить всем — списки будут проверяться на входе.

У меня был большой перерыв в письме — я не притрагивалась к роману несколько месяцев. С прошлого августа написала больше половины, а потом иногда заходила в приложение, где хранится текст, перечитывала, что-то правила, но почти не дополняла новым. Последняя запись, которую я сделала, была такой:

Когда я начала писать этот текст, я весила больше. Я не знаю, как быстро теряла вес, знаю только, что письмо, к которому я долго не приступала, не видела возможности приступить, которое вынашивалось и обдумывалась в перерывах между работой и учебой, начало отнимать у меня тело. История повторилась. Я снова сижу в своей комнате. Сейчас конец мая, и через форточку пробивается едкий запах сирени и ночной ветер, приносящий с улицы шум машин. За день я выпила кофе и съела несколько ломтиков колбасы. Когда тело было на месте, я писала больше. Мне кажется, что я писала лучше.

Я не знаю, что отнимает у меня тело: письмо о событии или воспоминание о событии. Их кажущаяся схожесть обманчива: письмо выдергивает событие из памяти, покрывая его образами словно мебельным лаком и оставляет сушиться, лежать до тех пор, пока текст не найдет читателя. Воспоминание всегда сокрыто. Письмо больше не принадлежит тебе, когда ты отпускаешь его, когда письмо превращается в текст и начинает жить в пространстве типографской бумаги. Воспоминание всегда будет с тобой, даже если ты хочешь от него избавиться.

Неделю назад я вернулась к письму, а когда закончила, дописала еще такой абзац в черновике:

Я вернулась к письму спустя почти три месяца и перечитала последний написанный фрагмент. Я прочла: «Когда тело было на месте, я писала больше. Мне кажется, что я писала лучше». Мой редактор однажды сказал, что навык письма нельзя потерять, что его легко вспомнить, как только садишься писать снова. Мне кажется, что вопрос не в навыке письма, а в самой его возможности. Каждый раз, заканчивая писать, я закрываю ноутбук и ложусь на кровать. Я чувствую себя пустой, словно что-то забрало у меня все силы. Писать этот текст, лишая себя еды, не получается. Этот текст, возвращение к этому событию, снова забрали у меня тело. Отстранившись от письма, я снова стала есть. Думаю, я вернулась писать, потому что начала есть.

Восхищение
Эпизод, рассматриваемый в качестве начального (но он может быть и реконструирован задним числом), по ходу которого влюбленный субъект оказывается «восхищен» (очарован и пленен) образом любимого объекта (на бытовом языке — «любовь с первого взгляда», на ученом языке — «энаморация»).

Любовное восхищение — это какой-то гипноз: я очарован образом. Сначала потрясен, наэлектризован, сдвинут с места, опрокинут, «ударен электрическим скатом» (как поступал с Меноном Сократ, этот образец любимого объекта, пленительного образа) или же обращен в новую веру неким виденьем, ведь ничто не отличает дорогу влюбившегося от пути в Дамаск; а затем оказываюсь прилипшим, придавленным, неподвижно прикованным к образу (к зеркалу).

«Фрагменты речи влюбленного», Ролан Барт

Дочитала «Шесть граней жизни» — эссеэстические заметки Нины Бертон о том, как она поселилась в запущенном загородном домике и, ремонтируя его, столкнулась с множеством насекомых, растений, животных и птиц, за которыми не только наблюдала, но и с которыми делила жилье. Текст, помимо наблюдений авторки, состоит из довольно плотных и местами монотонных описаний привычек зверей — порою кажется, что читаешь энциклопедию (хотя Бертон в самом начале говорит, что уважает энциклопедизм), а потом понимаешь, зачем она так выстраивает текст. Бертон пишет: «свои знания о жизни Земли я почерпнула через человеческий алфавит». Критикуя антропоцентризм, она описывает способы коммуникации животных, деревьев, пчел, говоря, что язык людей — не лучший и уж точно не единственный.

Следующей буду читать «Жизнь в пограничном слое» — книгу о мхах, написанную бриологиней и коренной американкой Робин Уолл Киммерер. Она, будучи ученой, считает, что научное познание ограничено, а потому прибегает к своему материнскому, культурному и другим опытам, потому что «научное познание основано лишь на эмпирической информации о мире, собранной моим телом и истолкованной моим разумом. Чтобы рассказать историю мха, мне нужны оба подхода, объективный и субъективный».

В общем! Читаю книжки про растения и животных не просто так — буду вести по ним ридинги. Первый, по «Шести граням жизни», пройдёт уже завтра в Нижнекамске. А в Москве можно будет попасть на обсуждение «Жизни в пограничном слое» в субботу — 2 сентября в Переделкине, все детали здесь.

🌱🌱🌱🌱🌱

Моя хорошая приятельница Анжела Силева делает ридинг-группу по современной феминистской теории. Я немного знаю о программе, которая планируется: будут блоки по литературе, медиа-исследованиям и современному искусству, а примерный список авторок, тексты которых будут читать участницы, уже есть на сайте. Участие бесплатно, нужно заполнить заявку до 22 сентября и пройти опен-колл.

У моей бабушки на тумбочке у кровати лежит сонник Миллера, по которому она интерпретирует все свои сны. Иногда она звонит и просит, чтобы я была осторожна на дорогах, или просто говорит, что ей приснился нехороший сон про меня.

Мне раньше часто снились сны, в которых я оказываюсь среди людей, и на мне нет одежды. Хочу спрятаться, убежать, но чем больше стараюсь, тем хуже получается, и я так и стою на месте. В соннике говорится, что такие сны символизируют беззащитность: «наяву вы часто подвержены чувству стыда, смущения и необходимости прикрыть наготу».

Мне нравится верить в эту интерпретацию, потому что я и правда часто чувствую смущение. В последнее время с этим лучше, но делиться своими текстами все еще тревожно: я чувствую себя голой, когда показываю или читаю их. Мне не нравится это чувство, но я стала замечать, что, когда показываю тексты чаще, страх понемногу уходит. Поэтому выкладываю сюда фрагмент из романа, который пишу, самое его начало, пролог.

Мечтаю написать про образы революционерок в русскоязычной художественной прозе второй половины XIX — начала XX века с тех пор, когда узнала, что Коллонтай писала романы. Хотя такие образы есть и у Тургенева («Новь», «Накануне»), да и в целом «эмансипированные женщины» встречаются в каноне (Чернышевский), до сих пор ведутся споры, почему героини русскоязычной прозы на самом деле хотят быть революционерками. Я читала статью о том, как троп «тургеневская девушка» в советское время подавался как пример для маленьких коммунисток и почему такой подход критикуют: так, Елена Стахова из «Накануне» решает участвовать в освобождении Болгарии только из-за любви к Инсарову, который «очаровал ее, как герой, и покорил ее своею нравственно мощью».

Меня взбесил такой взгляд на «Накануне», и я не могла до конца рационально объяснить себе, почему, пока не прочла воспоминания Ковалевской и ее роман «Нигилистка». В воспоминаниях Ковалевская пишет про свою сестру Анюту, которая увлеклась революционными идеями, познакомившись со студентом. Ковалевская прямо прописывает:

И, действительно, главный prestige молодого человека в глазах Анюты заключался в том, что он только что приехал из Петербурга и навез оттуда самых что ни на есть новейших идей. Мало того, он имел даже счастье видеть собственными очами — правда, только издали — многих из тех великих людей, перед которыми благоговела вся тогдашняя молодежь. Этого было вполне достаточно, чтобы сделать и его самого интересным и привлекательным. Но, сверх того, Анюта еще могла благодаря ему получать разные книжки, недоступные ей иначе. В доме нашем из периодических журналов получались лишь самые степенные и солидные: «Revue des deux Mondes» и «Atheneum» из иностранных, «Русский вестник» — из отечественных. В виде большой уступки духу времени отец мой согласился в нынешнем году подписаться на «Эпоху» Достоевского. Но от молодого поповича Анюта стала доставать журналы другого пошиба: «Современник», «Русское слово», каждая новая книжка которых считалась событием дня у тогдашней молодежи. Однажды он принес ей даже нумер запрещенного «Колокола» (Герцена).

В общем, у Анюты не было доступа к литературе, которая ее интересовала, к высшему образованию. В этом контексте вполне понятна стратегия использовать мужчин с ресурсами для достижения своих академических и активистских целей. Другая проблема — стигма со стороны общества и семьи: так, когда текст Анны опубликовал Достоевский, ее отец сказал: «От девушки, которая способна тайком от отца и матери вступить в переписку с незнакомым мужчиной и получать с него деньги, можно всего ожидать! Теперь ты продаешь твои повести, а придет, пожалуй, время — и себя будешь продавать!».

Кстати, сестра Ковалевской Анна Круковская в итоге стала участницей Парижской коммуны, а еще, когда в нее влюбился Достоевский, сказала, что не будет за него выходить, потому что: «его жена должна совсем посвятить себя ему, всю свою жизнь ему отдать, только о нём думать. А я этого не могу, я сама хочу жить!»