Мои отношения с письмом — в этом тексте Марины Тёмкиной 1993 года 🥲:

Между тысячелетиями,
между столетиями,
между десятилетиями,
между годами, месяцами, неделями, днями,
между днями и ночами, часами и минутами,
между той жизнью и этой жизнью,
между той мной и этой мной,
между жизнью моей в целом
и разными периодами моей жизни,
между моей жизнью и моей смертью,
между моим зачатием и моим рождением,
между моим детством и моей взрослостью,
между моей взрослостью и более взрослой взрослостью,
между моей взрослостью и моей старостью,
между мной и моими близкими,
между мной и моим сыном,
между мной и моим спутником жизни,
между мной и моей занятостью,
между мной и моим отсутствием времени,
между моими появлениями и
исчезновениями из жизни,
между моими возможностями и невозможностями
написано это либретто.

FEMINIST ORGY MAFYA, проект «‎кружка гендерных свобод», опубликовали мой рассказ о бабушке, об опыте переживания ее смерти и похорон, а еще о том, как это связано с современным литературным полем и пишущими женщинами.

Прочесть можно по ссылке, но нужно заходить с VPN: https://syg.ma/@feminist-orgy-mafia/ania-kuznietsova-da-skolko-mozhno

Утром готовилась к семинару и читала подборку деколониальной поэзии, в которой были тексты Георгия Мартиросяна. С его работами я познакомилась, когда готовилась поступать в магистратуру, и с тех пор считаю его своим любимым современным поэтом. Думаю, дело тут в понятии «взгляда» — как в прямом, так и в переносном смысле. С одной стороны, у него есть определенная оптика, которая близка мне: в его текстах много телесности, рефлексия письма и все остальное, чего, в целом, немало в современной поэзии. Но еще в его текстах есть «взгляд» в буквальном смысле слова. Об этом хорошо пишет Янис Синайко:

Видение — тоже мышление. Изувеченные глаза в поэтическом цикле Мартиросяна — его посредники. Субъект здесь, несмотря на страдания, не стремится убежать от увиденного. Его глаза поражены, но не «кастрированы», как глаза тех «благонравных людей», которые несвободны в своих желаниях и слепы по отношению к насилию — тех, кто «не испытывает никакой тревоги, когда слышится крик петуха или открывается звёздное небо» (Ж. Батай, «История глаза»). Его глаза настойчиво свидетельствуют о том, что зачастую находится где-то на периферии зрения, о том, что происходит в зияющей бреши между приватным и общественно-политическим, о том, чего хочется избежать, от чего хочется отвернуться.

В общем, лучше почитать сами тексты. Вот здесь подборка Мартиросяна, а ниже мое любимое стихотворение, называется «Октябрьские маки» (кстати, стихотворение с таким же названием есть у Сильвии Плат).

Через прохладную закройку штор я смотрю, как мой брат выходит

из грязной 2001 Honda Civic, — и в этом заправочном выглазье

я бы хотел умереть.

Я бы хотел совсем уйти отсюда. (Вот по следам его машины проехала ещё одна.)

Мне нравятся машины: это лучший рецепт тела,

и боковыми зеркалами они наблюдают за местностью,

свободно по ней перемещаясь.

У меня некрасивые глаза — в этой машине я умереть не могу.

Мне так нравится высовывать из неё лицо на ветер.

Май — месяц осведомленности о пограничном расстройстве личности. Правильный диагноз мне не могли поставить более трех лет, и все это время я падала в черные дыры, где был селфхарм, нездоровые привязанности, ненависть к себе и анорексия. Когда я пришла к психиатрке, которая поставила мне ПРЛ, то почувствовала облегчение. Мы начали медикаментозное лечение, которое помогло. А еще я наконец поняла, что со мной происходит и как с этим можно работать.

В августе будет год, как мне поставили ПРЛ, но мне все еще сложно называть это расстройством, хотя оно сильно влияет на мою жизнь. Я маниакально работаю и учусь, когда у меня «плюсы», в «минусах» появляются страшные мысли, неосознанные расчесывания ног до крови и страх за жизнь. Диагноз нас не определяет, но мне стало спокойнее, когда я перестала считать, что фундаментально отличаюсь от других и приняла это как что-то вроде одной из своих черт.

У доксы вышел текст, где люди с ПРЛ рассказывают про себя и свою жизнь с этим расстройством, там есть и моя история. Если вы или ваши близкие живут с ПРЛ, то советую прочесть: об этом опыте никто не расскажет лучше его носитель_ниц.

Настроение сегодня: Джорджо Агамбен

участвую в таком, приходите 👀

Готовлюсь к завтрашней презентации и думаю о том, как похожи друг на друга «Письма из Парижа» Родченко и «Московский дневник» Беньямина. Оба автора уезжают за границу по работе, происходит это почти в одно время: Родченко едет в Париж в 1925 году, а Беньямин в Москву — с 1926 по 1927.

Книга Родченко состоит из переписки с женой — художницей Варварой Степановой. Его письма местами смешные, но большей частью милые и теплые: он говорит, как скучает по ней и по дочке Мульке, рассказывает, как даже ему, главному пролетарскому художнику, сложно противостоять консьюмеризму (получается у него и правда не очень), выдает всякие перлы вроде: «Вижу массу вещей и не имею возможности их купить» или «Женщины, сделанные капиталистическим Западом, их же и погубят».

«Дневник» Беньямина — тоже документальная проза, тоже про отношения с возлюбленной — актрисой Асей Лацис. Его текст кажется мне более художественным, чем у Родченко, но более грустным и местами трагичным. Вот, например, строчка: «И когда оставалось лишь несколько минут, мой голос начал дрожать, и Ася увидела, что я плачу. Тогда она сказала: „Не плачь, а то я тоже заплачу, а если я заплачу, то перестану не так скоро, как ты“».

Мне нравится думать про это сходство и про то, что их тексты объединяет еще и левая оптика в литературе. Родченко входил в редакцию «Нового ЛЕФа», для которой литература факта была важнее вымысла. Про Беньямина сложнее: плохо разбираюсь в том, как левый дискурс влиял на структуру и язык художественных текстов на западе в тот период. Но думаю, что на письмо Беньямина, может и неосознанно, повлияли левая теория и увлечение Бодлером, которого Компаньон даже назвал социалистом.

Кстати, моя любимая история про Беньямина — то, что именно Ася Лацис увлекла его левыми идеями. Ее мемуары издавал «Циолковский», не знаю, можно ли их где-то еще найти — очень хочу почитать. Считаю, что для баланса нам не хватает мемуаров Степановой!

До поездки в Тель-Авив не знала, что во многих районах полно белых авангардных зданий, из-за чего его называют Белым городом. Конструктивизм туда привезли ученики Баухауса — евреи, уехавшие из Европы в 30-е годы. Здесь даже есть музей Баухауса.

Сейчас читаю «Белый город, Черный город. Архитектура и война в Тель-Авиве и Яффе» — книгу архитектора Шарона Ротбарда, в которой рассказывается, как выглядела архитектура здесь до заселения евреев в XX веке. Тель-Авив вырос из арабского города Яффа (сейчас это один из районов), который еще называют Черным городом. Ротбард пишет, что сегодня туда ссылается все нежеланное в Белом городе: свалки, канализационные трубы, фабрики, нелегальные заведения, там живут мигранты и бездомные.

Основной посыл книги заключается в следующем: «география города всегда пытается сохранить истории, которые следует запомнить, и стереть те, что лучше забыть». Автор пишет о создании мифа о Тель-Авиве как о Белом городе, а также о том, что его история, связанная с Яффой, оказывается ненужной и неудобной для властей, а потому вымывается.

Мне нравится, как Ротбард применяет эту идею к близкому для него контексту — он израильтянин. А еще думаю о том, что его мысль универсальна: первым на ум приходит снос церквей в советское время. Я не религиозный человек, но меня потрясла надпись на стене в Тихвинском храме на Автозаводской, который посотроили в XVII веке, а в советское время использовали как овощную базу. На стенах остались фрагменты старинных росписей, их оформили рамой и подписали: «Язвы богоборческих времен».

«К сожалению, чтобы человек нашел время прочесть Поиски, ему нужно серьезно заболеть или сломать ногу», — говорил Роберт Пруст, брат Марселя. Моя поездка в Израиль обернулась тем, что у меня на ноге образовалась большая рана, напоминающая, без преувеличений, кратер. Все терпимо, но я стараюсь не ходить на дальние расстояния. Не то, чтобы я стала сильно больше читать, но иногда получалось выкраивать время — пару дней назад листала «Лето с Прустом», которое очень давно ждала — из-за эссе Юлии Кристевой, которое есть в этом сборнике.

На меня неожиданно серьезно повлиял выход этой книги: когда я узнала, что там будет эссе Кристевой (постструктуралистки и ученицы Барта), так вдохновилась, что начала читать Пруста, угорела по нему и записалась на французский. А еще я много думала о том, почему меня так заинтересовал Пруст: я как человек, который со школы чувствовал несправедливый перевес в сторону мужчин в каноне, была удивлена своим новым увлечением.

Сначала я думала: все дело в том, что я отдыхаю на Прусте. Когда я его читаю, мне кажется, что я снова в Алексине у бабушки в саду, лежу на скамейке и читаю Тургенева (которого я, на удивление, очень любила подростком). Тогда время тянулось медленно, а книги были бесконечными, и в этом была их красота.

Сейчас, прочтя фрагменты из «Лета с..», я вижу пересечение того, как работал Пруст, со своими мыслями о литературе. Кристева в своем эссе ссылается на две его цитаты: «Прекрасные книги написаны на некоем подобии иностранного языка» и «Долг и задача писателя те же, что у переводчика», подразумевая, что задача автора перевести свои чувства на язык текста. Кристева, конечно, сумела написать это лучше меня, поэтому я просто приведу ее цитату:

Пруст полагает, что писатель живет в мире, полном чувств, бурлящем эмоциями и самом что ни на есть сокровенном. Его бесконечные, полные остроумия и неслыханной мудрости фразы вызывают ощущение многогранности и изменчивости чувств. Эта калейдоскопичность, характеризующая прустовский стиль, — свидетельство его сопротивления описательной литературе <...>.

Вообще, после Пруста писать по меньшей мере боязно. Я пишу по ночам, особенно романы, и тогда мне порой случается открыть страницу-другую Поисков: я вслушиваюсь и наслаждаюсь, словно проникаю внутрь и в этом почти галлюцинаторном состоянии втекаю во французский язык, в этот «приемный язык», ставший моим, зоркий и восприимчивый. Чтение Пруста — больше, чем упражнение, это истинный опыт, через который, мне кажется, должен пройти всякий писатель, чтобы найти собственный путь.

В журнале «Здесь» вышла моя рецензия на поэтический сборник «Лазурь и злые духи» Софьи Сурковой (спасибо Алексею Масалову и Руслану Комадею за редактуру). Там я много пишу про сосуществование в текстах Софьи различных оптик — авангардной и феминистской, фантастической и реалистической и других. Я не верю, что критик_ессы могут быть абсолютно объективными, личная рецепция все равно проникнет в рецензию. Поэтому, помимо всех перечисленных мотивов, мне показался важным детский взгляд, к которому прибегает авторка — намеренно или нет. Так, когда я закончила читать сборник, то подумала, что он напоминает один из моих любимых мультиков «Халиф-аист» на сказку Гауфа.

В своей рецензии я призываю отказаться от негативных коннотаций, связанных с детским и инфантильным — для меня эти категории важны сами по себе, и я всегда радуюсь, находя их репрезентацию в условно «взрослой» литературе.

Еще мне понравилась статья Данилы Давыдова об инфантилизме в поэзии. Он много пишет про намеренное обращение автор_ок к такому способу письма (постулирование детство-как-взгляда и детства-как-позиции), а еще про «пограничное состояние», в котором пребывает лиричек_ая субъект_ка текста, написанном с использованием детского взгляда:

<...> лирическое «я» поэта-«инфантилиста» не фиксировано в нормативных или переходной фазах: оно расположено над линейной последовательностью фаз и, подобно маятнику, отклоняется то в сторону нормативного «детства», то в сторону нормативной же «взрослости»; при этом ось колебания находится внутри фазы перехода.

В среду, 16 августа, проведем первые очные чтения в Москве. Поэтический вечер будет благотворительным: вход — за донат любого размера в благотворительную организацию, поддерживающую ко[т]иков в непростое для них время (сделать донат нужно будет на входе).

Свои тексты прочтут автор_ки:
🐈･:*\(жестикулят)/*:･
жестикулят самостоятелен, но в данном случае содействует с соф карасик
🐈 нико железниково
🐈 дс
🐈 лх
🐈 лолита агамалова
и многие-многие другие персоны

Когда: 16 августа, 19:30
Где: Москва, точное место вышлем на почту после прохождения регистрации

Если вы планируете прийти с кем-то, то форму регистрации нужно заполнить всем — списки будут проверяться на входе.

У меня был большой перерыв в письме — я не притрагивалась к роману несколько месяцев. С прошлого августа написала больше половины, а потом иногда заходила в приложение, где хранится текст, перечитывала, что-то правила, но почти не дополняла новым. Последняя запись, которую я сделала, была такой:

Когда я начала писать этот текст, я весила больше. Я не знаю, как быстро теряла вес, знаю только, что письмо, к которому я долго не приступала, не видела возможности приступить, которое вынашивалось и обдумывалась в перерывах между работой и учебой, начало отнимать у меня тело. История повторилась. Я снова сижу в своей комнате. Сейчас конец мая, и через форточку пробивается едкий запах сирени и ночной ветер, приносящий с улицы шум машин. За день я выпила кофе и съела несколько ломтиков колбасы. Когда тело было на месте, я писала больше. Мне кажется, что я писала лучше.

Я не знаю, что отнимает у меня тело: письмо о событии или воспоминание о событии. Их кажущаяся схожесть обманчива: письмо выдергивает событие из памяти, покрывая его образами словно мебельным лаком и оставляет сушиться, лежать до тех пор, пока текст не найдет читателя. Воспоминание всегда сокрыто. Письмо больше не принадлежит тебе, когда ты отпускаешь его, когда письмо превращается в текст и начинает жить в пространстве типографской бумаги. Воспоминание всегда будет с тобой, даже если ты хочешь от него избавиться.

Неделю назад я вернулась к письму, а когда закончила, дописала еще такой абзац в черновике:

Я вернулась к письму спустя почти три месяца и перечитала последний написанный фрагмент. Я прочла: «Когда тело было на месте, я писала больше. Мне кажется, что я писала лучше». Мой редактор однажды сказал, что навык письма нельзя потерять, что его легко вспомнить, как только садишься писать снова. Мне кажется, что вопрос не в навыке письма, а в самой его возможности. Каждый раз, заканчивая писать, я закрываю ноутбук и ложусь на кровать. Я чувствую себя пустой, словно что-то забрало у меня все силы. Писать этот текст, лишая себя еды, не получается. Этот текст, возвращение к этому событию, снова забрали у меня тело. Отстранившись от письма, я снова стала есть. Думаю, я вернулась писать, потому что начала есть.

Восхищение
Эпизод, рассматриваемый в качестве начального (но он может быть и реконструирован задним числом), по ходу которого влюбленный субъект оказывается «восхищен» (очарован и пленен) образом любимого объекта (на бытовом языке — «любовь с первого взгляда», на ученом языке — «энаморация»).

Любовное восхищение — это какой-то гипноз: я очарован образом. Сначала потрясен, наэлектризован, сдвинут с места, опрокинут, «ударен электрическим скатом» (как поступал с Меноном Сократ, этот образец любимого объекта, пленительного образа) или же обращен в новую веру неким виденьем, ведь ничто не отличает дорогу влюбившегося от пути в Дамаск; а затем оказываюсь прилипшим, придавленным, неподвижно прикованным к образу (к зеркалу).

«Фрагменты речи влюбленного», Ролан Барт

Дочитала «Шесть граней жизни» — эссеэстические заметки Нины Бертон о том, как она поселилась в запущенном загородном домике и, ремонтируя его, столкнулась с множеством насекомых, растений, животных и птиц, за которыми не только наблюдала, но и с которыми делила жилье. Текст, помимо наблюдений авторки, состоит из довольно плотных и местами монотонных описаний привычек зверей — порою кажется, что читаешь энциклопедию (хотя Бертон в самом начале говорит, что уважает энциклопедизм), а потом понимаешь, зачем она так выстраивает текст. Бертон пишет: «свои знания о жизни Земли я почерпнула через человеческий алфавит». Критикуя антропоцентризм, она описывает способы коммуникации животных, деревьев, пчел, говоря, что язык людей — не лучший и уж точно не единственный.

Следующей буду читать «Жизнь в пограничном слое» — книгу о мхах, написанную бриологиней и коренной американкой Робин Уолл Киммерер. Она, будучи ученой, считает, что научное познание ограничено, а потому прибегает к своему материнскому, культурному и другим опытам, потому что «научное познание основано лишь на эмпирической информации о мире, собранной моим телом и истолкованной моим разумом. Чтобы рассказать историю мха, мне нужны оба подхода, объективный и субъективный».

В общем! Читаю книжки про растения и животных не просто так — буду вести по ним ридинги. Первый, по «Шести граням жизни», пройдёт уже завтра в Нижнекамске. А в Москве можно будет попасть на обсуждение «Жизни в пограничном слое» в субботу — 2 сентября в Переделкине, все детали здесь.

🌱🌱🌱🌱🌱