Запускаем с Оксаной, Димой и Центром Вознесенского лабораторию: будем читать, ходить в архивы, обсуждать тексты и, кончено, писать.

Итак, для женщин поэзия — не роскошь. Это жизненная необходимость нашего существования. Она формирует качество света, в котором мы высказываем наши надежды и мечты о выживании и переменах — сперва облекая их в слова, затем в идею, затем в более осязаемое действие. Поэзия — это способ назвать безымянное, чтобы его можно было помыслить. Самые дальние горизонты наших надежд и страхов вымощены нашими стихами, высечены, как из камня, из опыта нашей повседневной жизни.

«Сестра-отверженная», Одри Лорд

Мои отношения с письмом — в этом тексте Марины Тёмкиной 1993 года 🥲:

Между тысячелетиями,
между столетиями,
между десятилетиями,
между годами, месяцами, неделями, днями,
между днями и ночами, часами и минутами,
между той жизнью и этой жизнью,
между той мной и этой мной,
между жизнью моей в целом
и разными периодами моей жизни,
между моей жизнью и моей смертью,
между моим зачатием и моим рождением,
между моим детством и моей взрослостью,
между моей взрослостью и более взрослой взрослостью,
между моей взрослостью и моей старостью,
между мной и моими близкими,
между мной и моим сыном,
между мной и моим спутником жизни,
между мной и моей занятостью,
между мной и моим отсутствием времени,
между моими появлениями и
исчезновениями из жизни,
между моими возможностями и невозможностями
написано это либретто.

FEMINIST ORGY MAFYA, проект «‎кружка гендерных свобод», опубликовали мой рассказ о бабушке, об опыте переживания ее смерти и похорон, а еще о том, как это связано с современным литературным полем и пишущими женщинами.

Прочесть можно по ссылке, но нужно заходить с VPN: https://syg.ma/@feminist-orgy-mafia/ania-kuznietsova-da-skolko-mozhno

Утром готовилась к семинару и читала подборку деколониальной поэзии, в которой были тексты Георгия Мартиросяна. С его работами я познакомилась, когда готовилась поступать в магистратуру, и с тех пор считаю его своим любимым современным поэтом. Думаю, дело тут в понятии «взгляда» — как в прямом, так и в переносном смысле. С одной стороны, у него есть определенная оптика, которая близка мне: в его текстах много телесности, рефлексия письма и все остальное, чего, в целом, немало в современной поэзии. Но еще в его текстах есть «взгляд» в буквальном смысле слова. Об этом хорошо пишет Янис Синайко:

Видение — тоже мышление. Изувеченные глаза в поэтическом цикле Мартиросяна — его посредники. Субъект здесь, несмотря на страдания, не стремится убежать от увиденного. Его глаза поражены, но не «кастрированы», как глаза тех «благонравных людей», которые несвободны в своих желаниях и слепы по отношению к насилию — тех, кто «не испытывает никакой тревоги, когда слышится крик петуха или открывается звёздное небо» (Ж. Батай, «История глаза»). Его глаза настойчиво свидетельствуют о том, что зачастую находится где-то на периферии зрения, о том, что происходит в зияющей бреши между приватным и общественно-политическим, о том, чего хочется избежать, от чего хочется отвернуться.

В общем, лучше почитать сами тексты. Вот здесь подборка Мартиросяна, а ниже мое любимое стихотворение, называется «Октябрьские маки» (кстати, стихотворение с таким же названием есть у Сильвии Плат).

Через прохладную закройку штор я смотрю, как мой брат выходит

из грязной 2001 Honda Civic, — и в этом заправочном выглазье

я бы хотел умереть.

Я бы хотел совсем уйти отсюда. (Вот по следам его машины проехала ещё одна.)

Мне нравятся машины: это лучший рецепт тела,

и боковыми зеркалами они наблюдают за местностью,

свободно по ней перемещаясь.

У меня некрасивые глаза — в этой машине я умереть не могу.

Мне так нравится высовывать из неё лицо на ветер.

Май — месяц осведомленности о пограничном расстройстве личности. Правильный диагноз мне не могли поставить более трех лет, и все это время я падала в черные дыры, где был селфхарм, нездоровые привязанности, ненависть к себе и анорексия. Когда я пришла к психиатрке, которая поставила мне ПРЛ, то почувствовала облегчение. Мы начали медикаментозное лечение, которое помогло. А еще я наконец поняла, что со мной происходит и как с этим можно работать.

В августе будет год, как мне поставили ПРЛ, но мне все еще сложно называть это расстройством, хотя оно сильно влияет на мою жизнь. Я маниакально работаю и учусь, когда у меня «плюсы», в «минусах» появляются страшные мысли, неосознанные расчесывания ног до крови и страх за жизнь. Диагноз нас не определяет, но мне стало спокойнее, когда я перестала считать, что фундаментально отличаюсь от других и приняла это как что-то вроде одной из своих черт.

У доксы вышел текст, где люди с ПРЛ рассказывают про себя и свою жизнь с этим расстройством, там есть и моя история. Если вы или ваши близкие живут с ПРЛ, то советую прочесть: об этом опыте никто не расскажет лучше его носитель_ниц.

Настроение сегодня: Джорджо Агамбен

участвую в таком, приходите 👀

Готовлюсь к завтрашней презентации и думаю о том, как похожи друг на друга «Письма из Парижа» Родченко и «Московский дневник» Беньямина. Оба автора уезжают за границу по работе, происходит это почти в одно время: Родченко едет в Париж в 1925 году, а Беньямин в Москву — с 1926 по 1927.

Книга Родченко состоит из переписки с женой — художницей Варварой Степановой. Его письма местами смешные, но большей частью милые и теплые: он говорит, как скучает по ней и по дочке Мульке, рассказывает, как даже ему, главному пролетарскому художнику, сложно противостоять консьюмеризму (получается у него и правда не очень), выдает всякие перлы вроде: «Вижу массу вещей и не имею возможности их купить» или «Женщины, сделанные капиталистическим Западом, их же и погубят».

«Дневник» Беньямина — тоже документальная проза, тоже про отношения с возлюбленной — актрисой Асей Лацис. Его текст кажется мне более художественным, чем у Родченко, но более грустным и местами трагичным. Вот, например, строчка: «И когда оставалось лишь несколько минут, мой голос начал дрожать, и Ася увидела, что я плачу. Тогда она сказала: „Не плачь, а то я тоже заплачу, а если я заплачу, то перестану не так скоро, как ты“».

Мне нравится думать про это сходство и про то, что их тексты объединяет еще и левая оптика в литературе. Родченко входил в редакцию «Нового ЛЕФа», для которой литература факта была важнее вымысла. Про Беньямина сложнее: плохо разбираюсь в том, как левый дискурс влиял на структуру и язык художественных текстов на западе в тот период. Но думаю, что на письмо Беньямина, может и неосознанно, повлияли левая теория и увлечение Бодлером, которого Компаньон даже назвал социалистом.

Кстати, моя любимая история про Беньямина — то, что именно Ася Лацис увлекла его левыми идеями. Ее мемуары издавал «Циолковский», не знаю, можно ли их где-то еще найти — очень хочу почитать. Считаю, что для баланса нам не хватает мемуаров Степановой!

До поездки в Тель-Авив не знала, что во многих районах полно белых авангардных зданий, из-за чего его называют Белым городом. Конструктивизм туда привезли ученики Баухауса — евреи, уехавшие из Европы в 30-е годы. Здесь даже есть музей Баухауса.

Сейчас читаю «Белый город, Черный город. Архитектура и война в Тель-Авиве и Яффе» — книгу архитектора Шарона Ротбарда, в которой рассказывается, как выглядела архитектура здесь до заселения евреев в XX веке. Тель-Авив вырос из арабского города Яффа (сейчас это один из районов), который еще называют Черным городом. Ротбард пишет, что сегодня туда ссылается все нежеланное в Белом городе: свалки, канализационные трубы, фабрики, нелегальные заведения, там живут мигранты и бездомные.

Основной посыл книги заключается в следующем: «география города всегда пытается сохранить истории, которые следует запомнить, и стереть те, что лучше забыть». Автор пишет о создании мифа о Тель-Авиве как о Белом городе, а также о том, что его история, связанная с Яффой, оказывается ненужной и неудобной для властей, а потому вымывается.

Мне нравится, как Ротбард применяет эту идею к близкому для него контексту — он израильтянин. А еще думаю о том, что его мысль универсальна: первым на ум приходит снос церквей в советское время. Я не религиозный человек, но меня потрясла надпись на стене в Тихвинском храме на Автозаводской, который посотроили в XVII веке, а в советское время использовали как овощную базу. На стенах остались фрагменты старинных росписей, их оформили рамой и подписали: «Язвы богоборческих времен».

«К сожалению, чтобы человек нашел время прочесть Поиски, ему нужно серьезно заболеть или сломать ногу», — говорил Роберт Пруст, брат Марселя. Моя поездка в Израиль обернулась тем, что у меня на ноге образовалась большая рана, напоминающая, без преувеличений, кратер. Все терпимо, но я стараюсь не ходить на дальние расстояния. Не то, чтобы я стала сильно больше читать, но иногда получалось выкраивать время — пару дней назад листала «Лето с Прустом», которое очень давно ждала — из-за эссе Юлии Кристевой, которое есть в этом сборнике.

На меня неожиданно серьезно повлиял выход этой книги: когда я узнала, что там будет эссе Кристевой (постструктуралистки и ученицы Барта), так вдохновилась, что начала читать Пруста, угорела по нему и записалась на французский. А еще я много думала о том, почему меня так заинтересовал Пруст: я как человек, который со школы чувствовал несправедливый перевес в сторону мужчин в каноне, была удивлена своим новым увлечением.

Сначала я думала: все дело в том, что я отдыхаю на Прусте. Когда я его читаю, мне кажется, что я снова в Алексине у бабушки в саду, лежу на скамейке и читаю Тургенева (которого я, на удивление, очень любила подростком). Тогда время тянулось медленно, а книги были бесконечными, и в этом была их красота.

Сейчас, прочтя фрагменты из «Лета с..», я вижу пересечение того, как работал Пруст, со своими мыслями о литературе. Кристева в своем эссе ссылается на две его цитаты: «Прекрасные книги написаны на некоем подобии иностранного языка» и «Долг и задача писателя те же, что у переводчика», подразумевая, что задача автора перевести свои чувства на язык текста. Кристева, конечно, сумела написать это лучше меня, поэтому я просто приведу ее цитату:

Пруст полагает, что писатель живет в мире, полном чувств, бурлящем эмоциями и самом что ни на есть сокровенном. Его бесконечные, полные остроумия и неслыханной мудрости фразы вызывают ощущение многогранности и изменчивости чувств. Эта калейдоскопичность, характеризующая прустовский стиль, — свидетельство его сопротивления описательной литературе <...>.

Вообще, после Пруста писать по меньшей мере боязно. Я пишу по ночам, особенно романы, и тогда мне порой случается открыть страницу-другую Поисков: я вслушиваюсь и наслаждаюсь, словно проникаю внутрь и в этом почти галлюцинаторном состоянии втекаю во французский язык, в этот «приемный язык», ставший моим, зоркий и восприимчивый. Чтение Пруста — больше, чем упражнение, это истинный опыт, через который, мне кажется, должен пройти всякий писатель, чтобы найти собственный путь.