Трудность этой работы, кстати, состоит в том, что СССР был на порядок более сложным, высокоорганизованным, современным и развитым политическим и хозяйственным образованием, чем нынешняя Россия. И задача понять его крушение, реконструировать механику произошедшего — в чём-то сродни попытке осмыслить катастрофу Бронзового века, вроде гибели Хеттского или Микенского царств, одно-два поколения спустя после «нашествия народов моря» сидя в пасторальном кишлаке возле руин того, что когда-то было дворцом Агамемнона или Хаттусили. Внешний антураж не должен никого обманывать — всё, что у нас есть и чем мы пользуемся, мы, сильно упрощая, купили за сырьё, разведанное при Сталине, обстроенное скважинами при Хрущёве и идущее по трубам, проложенным при Брежневе. А то, что у нас что-то пока ещё покупают, а не берут даром — заслуга главным образом Курчатова, Королёва и прочих создателей Бомбы и Ракеты. И именно поэтому нынешний официальный карго-культ «великого советского прошлого» подвинул (хотя и не вытеснил полностью) предшествовавший карго-культ «великого Запада» — само по себе большой прогресс уже то, что мы таки допетрили, откуда у нас берутся не блага как таковые, а возможности их получать. Но пора делать и следующие шаги в мышлении.

Давайте начнём сразу с острого. Всё это навязчивое зудение про «транзит» — это ж высказанное эвфемизмами «ну когда же, когда же, когда же Путин уже уйдёт, надоел уже сидеть». «Надоел», понятное дело, в первую очередь тем, чья профессия — борьба за ресурсы в политическом пространстве, которое он уже третий десяток лет «обнуляет» самим собой. Поэтому такой всплеск негатива в этой среде породили поправки, дающие ему право идти на новый срок — ну правда, ну сколько можно?

Между тем СССР стал разваливаться сразу после того, как ушло из власти, а частично и из жизни, «поколение победителей» — от Суслова и Устинова до Андропова и Громыко. И тогда пришли засидевшиеся на вторых ролях функционеры их системы — опять же не только один Горбачёв, но и Рыжков, Лигачёв, Лукьянов, Ельцин, наконец; и, несмотря на то, что вроде бы они знали систему от и до, так как выросли внутри неё и прожили в ней всю жизнь, оказались неспособны с нею справиться — она практически сразу пошла вразнос. Кто у нас сейчас на вторых ролях из тех, кто типа помоложе? Кто заменит Сечина, Патрушева, Шойгу, Лаврова, Миллера и прочих Ковальчуков-Чемезовых-Ротенбергов? Ну вот мы видели недавний съезд Едра — Медведев, Турчак… ну, все всё поняли. Мигель Диас-Канель на Кубе сейчас показывает нам ещё раз, на бис и для тех, кто забыл.

В этом смысле я даже отчасти понимаю, зачем Володин в режиме шаманского заклинания повторяет на разные лады своё «есть Путин — есть Россия». Он аппаратный интуит и ему страшно. Как тогда в начале 80-х, так и сейчас в начале 20-х в нашей системе нет никаких страховочных механизмов, защищающих её от того, чтобы пойти вразнос, как только в кресла сядут пересидевшие в запасных «вторые номера», чей главный, натренированный годами скилл — быть тише воды и ниже травы при «первых номерах», кивать, лицемерить, произносить ритуальные формулы на камеру и потихоньку ныть друг другу по углам, как у нас всё не слава богу.

У этого слоя за последний десяток лет наверняка вызрела куча идей, как именно улучшить и исправить, но в то же время сохранить и приумножить — как оно было и у горбачёвского поколения. Как с внешним миром помириться, с которым мы так неудачно поругались (тогда — из-за Афгана, сейчас — из-за Украины). Как экономику наконец поднять, увеличив в ней «частную инициативу» и избавив от засилья неэффективности (тогда — бюрократии, сейчас — госкорпораций). Как дать больше самостоятельности и автономии на местах, дать возможность «самим решать» (тогда — союзным республикам, сейчас — российским регионам). Ну и, конечно, как победить коррупцию (на языке 80-х «взяточничество»), враньё пропаганды (тогда — «гласность», сейчас — «прозрачность» и «свобода слова»), отрыв власти от людей (тогда — «демократизация», сейчас, видимо, «конкурентность» или «честные выборы»). Они все, эти ребята, от клерков из АП до полковников и майоров из Второго управления, читали и смотрели Навального и во многом с ним согласны — но уверены, что реализовывать это всё на практике должны не враги, агенты и авантюристы, а люди из системы, опытные и понимающие.

Ну и очень ясно, «чо будет», когда они всё это начнут реализовывать на практике.

И моя «рабочая модель распада СССР» — она только один раз про историю. Другой раз — про сценарии. И про развилки. Условно говоря: есть ли вообще способ выпрыгнуть из очень неприятной колеи. Был ли тогда — и есть ли сейчас.

Итак, обещанная «рабочая модель» распада СССР. Понятно, что это огромный исторический процесс, который можно описывать множеством разных способов, но мой ключевой фокус — на потере управляемости. Действительно, Горбачёв под конец имел формально диктаторские полномочия, которых не было даже и у Сталина, а по жизни — «отдавай, жопа, ядерный чемоданчик»: по свидетельствам очевидцев, это ему прямо в лицо говорили, и не только на улицах, но и в Кремле. И можно бесконечно анализировать разные решения и действия, но, условно, что толку говорить, в ту ли сторону был повёрнут руль, если колёса давно уже его не слушались и ехали каждое в свою сторону?

Именно поэтому я взял за точку отсчёта момент, когда впервые «заглючило» центральный процессор советской экономики — Госплан; то есть примерно середину 1970-х.

Напомню вкратце. Период 1957-1968 — это период непрерывных внешнеполитических успехов и побед Советского Союза. Всемирный фестиваль молодёжи, запуск спутника, кубинская революция, Гагарин в космосе, примирение с Тито, позор США во Вьетнаме и много всего ещё вплоть до «красного мая» в Париже в том же 68-м. Эта череда достижений резко прервалась чехословацкими событиями — впервые явно обнаружилась слабость и уязвимость советской системы контроля в «соцлагере». Венгерские события 1956-го не давали такого эффекта — их вполне можно было списать на «дозачистку» остатков хортистского режима, всё-таки Венгрия была союзницей Гитлера, а не оккупированной им страной, и на медалях писали «за _освобождение_ Праги», но «за _взятие_ Будапешта». А с чехами вышло неудачно — впервые дали Западу повод говорить о «советском империализме», «доктрине ограниченного суверенитета» и т.д.

Второй удар, практически сразу — проигрыш лунной гонки в 1969-м. Мишин так и не смог адекватно заменить Королёва, ракета Н1 не взлетела, на Луне американцы оказались первыми, СССР утратил лидерство в космосе, королёвскую фирму пришлось отдавать на откуп его вечному оппоненту Глушко. До кучи, ещё и Гагарин разбился. Поражение произошло именно на поле борьбы двух инженерных культур — наши так и не сумели организовать эффективное взаимодействие более чем трёх сотен предприятий, работавших на проект Н1, хвалёная «командно-административная» система оказалась неспособна толком командовать и администрировать разбухшую отрасль. В то время как американцы выехали на своей старой, ещё XIX века, технологии — жёсткой стандартизации и регламентации продукции, обеспечивавшей совместную работу тысяч независимых частных подрядчиков. Об этом многие писали куда подробнее и компетентнее меня. Но в моей «рабочей модели» этот сюжет важен постольку, поскольку борьба двух «сверхдержав» описывалась в то время всё ещё хрущёвской формулой «мирного соревнования», где, по идее, победит та из систем, которая покажет бóльшую эффективность. Уверенность наших в том, что это будем мы, впервые оказалась сильно поколеблена.

К власти тем временем прочно пришло «поколение победителей» — людей, чьё мышление было сформировано в первую очередь войной, а не революцией и не сталинскими 30-ми. Именно с этим было связано и сворачивание «оттепели», с её ключевым рефреном «почему так дорого заплатили за 45-й?», и формирование культа Великой Победы в том виде, в котором он дожил до наших дней. И с этим же — вползание в пресловутую «гонку вооружений»: люди типа Устинова, Гречко, да и самого Брежнева слишком хорошо помнили первые годы войны и больше всего боялись оказаться в положении Сталина осенью 1941-го, когда кадровая армия погибла, враг у стен Москвы, а сама возможность продолжать войну зависит от скорости мобилизации резервистов и помощи союзников ресурсами.

Здесь я впервые процитирую записку Е.М.Примакова о причинах гибели СССР, которую постил у себя в ТГ-канале: «вся страна работала на ВПК». Глазами моего отца, консультировавшего в то время союзное министерство коммунального хозяйства, это выглядело так: каждый раз, когда появлялась возможность выкроить ресурсы на строительство новых водопроводов или ремонт очистных сооружений канализации, на совещаниях в Госплане в последний момент появлялись люди Устинова и говорили «мы забираем всё». Типа, если враг снова дойдёт до Волги, канализация Волгограду будет уже не нужна. МКХ было 64-м из 65 союзных министерств в «рейтинге приоритетов» госплановской номенклатуры, и спорить с теми, кто стоял в нём под номером 1, конечно же, не могло.

При этом было очевидно, что всё это оружие вождям было нужно не для того, чтобы воевать, а наоборот — для того, чтобы НЕ воевать. Даже конфликт с маоистским Китаем — после событий на Даманском, где новейшими тогда «Градами» размолотили силы, превосходящие наши по численности раз в десять, если не больше, был сразу же свёрнут с максимальным политесом в сторону «китайских товарищей». Мысль о любой войне, даже со слабым противником и с хорошими шансами, была им неприятна — это хорошо видно даже по стенограмме обсуждения в Политбюро ввода войск в Афганистан в 1979-м, хоть там тогда и решились-таки, на беду себе, всё же повоевать.

Тезис о «мирном сосуществовании систем» загнал нас ещё в одну гонку с Западом, кроме «гонки вооружений» — и тоже проигранную. Это гонка борьбы за «качество жизни». Вожди включились в неё с азартом и удовольствием — при полной поддержке «молчаливого большинства» советского общества: после страшной для страны первой половины ХХ века всем, от генсека до последнего колхозника, хотелось в кои-то веки пожить по-человечески: чтобы и еды вдоволь, и обуться-одеться было во что, и жить чтобы не в землянке/бараке/избе, а в своей отдельной квартире с бытовыми удобствами. «Мы победим вас потому, что скоро будем жить лучше, чем вы» — лозунг исторически беспомощный, потому что во все времена бедные воинственные народы побеждали богатых и обленившихся, но зато очень своевременный с точки зрения чаяний каждого простого советского человека.

Увы, если в «гонке вооружений» у нас ещё были хоть какие-то шансы, то в гонке потребительских экономик шансов не было никаких — и вовсе не потому, что советская модель так уж «неэффективна». Хуже. Рост потребления всегда происходит неравномерно и всегда сопровождается ростом неравенства — возникает классовая пирамида, иерархия, основанная на доступе к наиболее дефицитным и востребованным благам. И если для Запада с его многовековыми институтами, основанными на неравенстве как привычном порядке вещей, это было ещё как-то терпимо, то для СССР, где в идеологическом фундаменте лежали лозунги всеобщего равенства, а в институционально-правовом — «диктатура пролетариата» — смерти подобно.

«Главная задача партии и правительства — постоянное удовлетворение всевозрастающих потребностей трудящихся» — изрёк Леонид Ильич на XXIII съезде КПСС. Но удовлетворить эти потребности всем сразу и поровну неспособна по определению никакая экономика и никакая система, в том числе и советская. Поставив этот приоритет во главу угла, вожди обрекли советское общество на жизнь в фильме «Гараж» — вечную склоку всех со всеми по поводу того, кому и сколько «положено» и кому и чего «недодали». Раннесоветская романтическая аскеза героев-ниспровергателей-первооткрывателей сразу же вышла из моды; целью жизни у миллионов советских семей стали «новые Жигули», «цветной телевизор» и «югославская стенка», и все сразу же почувствовали себя обделёнными — особенно советские «звёзды», будь то певцы, актёры, спортсмены и даже учёные: все те, кто имели возможность сравнивать свой уровень жизни с уровнем жизни «звёзд» западных. Пропаганда была бессильна объяснить, что «там» благополучие одних — оборотная сторона нищенства других, борющихся за существование; все соизмеряли свою жизнь с жизнью «таких же, как они».

Ну и, конечно, в условиях «железного занавеса» самыми дефицитными и самыми желанными из всех благ автоматически становились именно те, которые недоступны по эту его сторону. А королями жизни, в свою очередь, оказывались те люди, кто имеет возможность «доставать» эти блага «там». Есть распространённое утверждение, что Запад победил СССР джинсами, «мальборо» и пепси-колой; на самом деле, конечно, сами же советские вожди на уровне деклараций — и их семьи на уровне личного примера — приучили всё советское общество всего этого вожделеть. Коммунизм понимался теперь не как общество всеобщей справедливости — но как общество всеобщего благоденствия.

На управленческом уровне установка приоритета на «потребности трудящихся» сразу же породила острый конфликт целеполагания. СССР после трёх больших войн и нескольких периодов межвоенной и послевоенной штурмовщины всё ещё находился в аховом состоянии с точки зрения своей производственной базы — и отчаянно нуждался в инвестициях в модернизацию существующих производств и создание новых. Задел, созданный ещё индустриализацией 30-х, и сильно подорванный последней войной, когда большинство производств в наиболее развитой европейской части страны были или разрушены, или эвакуированы «в снег» в условиях военного времени, подходил к концу. И каждый раз вставал вопрос выбора, что важнее производить — новые станки для производств, новые танки для армии или новые стиральные машинки для потребителей.

А также, год от года всё острее — чем кормить всех этих трудящихся, с учётом того, что баланс сельского и городского населения радикально сдвинулся в пользу последнего буквально в считанные десятилетия. В царской России двадцать крестьян кормили одного горожанина — к концу 1960-х пропорция начала превращаться в «один к двум». Это не было бы проблемой с учётом такого количества земли в стране и уже идущей по всему миру технологической революции в агроиндустрии. Но модернизация сельского хозяйства также требовала гигантских ресурсов — денежных, управленческих, временных. Поэтому в предыдущий веер альтернатив — к станкам, танкам и стиральным машинкам нужно добавить ещё и комбайны.

И здесь также критически сказалось отставание СССР в технологиях — на сей раз финансовых. Западная модель фондового и венчурного капитализма основывается, если по-простому, на хитром способе брать инвестиционные ресурсы в долг у самих себя, но из будущего, а также на превращении любых накоплений одновременно и в инвестиционный инструмент — при том, что они одновременно сохраняют и свою изначальную функцию накоплений тоже. Наши тогдашние управленцы даже не поняли бы, о чём вообще речь — поэтому единственная доступная им логика состояла в том, чтобы ради инвестиций залезать всё глубже в долги. И СССР постепенно начинал становиться крупным мировым должником — акулы мирового капитализма с удовольствием давали в долг своим заклятым «геополитическим противникам», понимая, насколько это выгодное для них вложение. Ведь долг — это теперь знает каждый из нас, бравший хотя бы потребительский кредит на новый телефон — это ещё и великолепный инструмент управления должником со стороны кредитора. Под занавес Горбачёв брал на Западе в долг уже не ради инвестиций в обновление производств — а для того, чтобы на эти деньги купить продуктов и заполнить хоть чем-нибудь пустые полки магазинов: грустный и стыдный финал.

Но, возвращаясь к началу 70-х, когда до такого ещё было далеко (целых два десятка лет!), конфликт целеполагания привёл к фатальным последствиям в структуре управления в СССР. Не будучи разрешённым концептуально на верхнем уровне, т.е. на уровне ранжирования приоритетов, он породил ситуацию перманентной ведомственной грызни за дефицитные ресурсы. При том, что и у «оборонки», и у тяжёлой промышленности (станкостроения), и у лёгкой промышленности (производство товаров народного потребления), и у сельского хозяйства была как бы «своя правда». Но по факту именно этот конфликт убил единство логики плановой экономики, породив вместо неё тот самый «административный рынок», который так блестяще описывает Найшуль: каждая отрасль, каждая республика, каждый последний обком старался брать из центра не столько, сколько нужно, а столько, сколько получится — чтобы потом «расторговывать» излишки посредством бартерных схем.

И в результате уже к середине 70-х — впервые со времён ещё первых сталинских пятилеток — перестал сходиться тот самый «межотраслевой баланс». Госплан залихорадило. Именно в этот драматический момент закончилась эра Косыгина, который до последнего пытался удержать единство управленческой логики системы, в том числе и посредством амбициозных проектов её «автоматизации» — тот самый несостоявшийся «советский интернет», о котором столько пишут в последнее время. И началась эпоха эффективных лоббистов — где, конечно, всё более значимую роль стали играть вожди нацреспублик, все эти Кунаевы, Рашидовы и Алиевы, умевшие с выгодой для себя топить «дорогого Леонида Ильича» (тоже когда-то бывшего вождём нацреспублики и в этом смысле «своего» для них) в потоках лести и сахарного сиропа. Здесь я снова обращусь к записке Примакова: «впервые за всю историю Политбюро его большинство составляли руководители союзных республик» — это то, к чему привёл данный процесс уже при Горбачёве.

Почему я выбрал именно госплановский кризис середины 70-х как точку отсчёта для начала распада СССР? См.выше — последовательность того, как терялась управляемость. Современные люди уже мало понимают, как была устроена советская система, и им приходится объяснять это на языке метафор из сегодняшнего мира. Госплан — это, образно и очень приблизительно говоря, своеобразный аналог фондовой биржи — ключевая «точка сборки» для всех перспективных проектов, ресурсов под них, интересов и оценки их стоимости и значимости для экономики. В этом смысле кризис в Госплане — это для СССР как биржевой кризис на Западе, вроде известного обвала 2008 года. Аналогия грубая, но всё же достаточная для того, чтобы сделать ключевой вывод: примерно с этого момента управляемость процессом развития экономики со стороны советского руководства была потеряна. Всё остальное — политическое управление, силовое, финансовое, кадровое — пока ещё прочно в его руках, но счётчик уже включён. «С реактором что-то не так».

И здесь мы перемещаемся во вторую половину 70-х — когда это уже случилось. Что происходит с системой?

У начавшегося процесса — резкого усиления роли и влияния ведомственных и республиканских лоббистов — появляется сразу несколько мощных внутрисистемных «оппозиций».

Во-первых, это «службы», главным образом КГБ. Он — комитет — на тот момент аппаратно достаточно слаб (будущее возвышение Андропова — это 1980-83). Комитетчиков откровенно не любят все, и в первую очередь в самой номенклатуре — не только в контексте памяти о сталинских чистках, но и по итогам последующих дворцовых переворотов: от разгрома команды Берии в 1953-м до разгрома команды Шелепина-Семичастного в 1965-67. Сам же комитет, в свою очередь, в силу, во-первых, гораздо большей, чем у партаппарата, информированности о реальных процессах в стране, а во-вторых, довольно высокого интеллектуального уровня своих сотрудников — и «разведчиков», имеющих доступ к информационному полю Запада, и «внутриполитического» блока, работающего с протестной средой внутри страны — был уже тогда гнездом полудиссидентских настроений. И в особенности у них нарастал зуб на региональную партноменклатуру, которая с упоением пользовалась привилегиями своего положения и вовсю уже начинала мутить свои коррупционные мутки. Службисты собирали досье-«папочки» на всех и ждали момента, когда их можно будет пустить в ход. Но не только это. В кабинетах Лубянки зрели свои оригинальные проекты экономических и политических реформ — и тамошние генералы не стеснялись привлекать для этого самых разных интеллектуалов, в том числе и из подведомственного «контингента». С некоторыми из участников — и проектов — мне потом довелось познакомиться лично.

Во-вторых, это научно-академическая среда, в очень широком смысле. Лишившись патрона в лице Косыгина, они, однако, не утратили амбиции всё-таки «переделать всё по уму». Именно там берут своё начало все будущие перестроечные гуру-экономисты, от Абалкина и Аганбегяна до Шаталина и Явлинского; именно там изначально рождаются все те идеи, которые будут потом сформулированы участниками семинара в Змеиной Горке и лягут в основу всех «пакетов экономических реформ». Перестроечный анекдот про то, что у Рейгана сто советников, один из них агент КГБ, но неизвестно кто, а у Горбачёва сто экономистов, один из них умный, но неизвестно кто — выплеснувшийся наружу накал тех ещё споров в научных кабинетах. Основная ось полемики — между «плановиками» и «рыночниками», но и тех и других объединяло понимание, что с системой явно начало происходить что-то не то.

В-третьих, это «русские» руководители партии, тоже в оочень широком смысле. К ним, в частности, можно отнести и секретаря Томского обкома Лигачёва, и секретаря Свердловского обкома Ельцина, и секретаря Ленинградского горкома Романова, и даже секретаря Ставропольского крайкома Горбачёва. Будучи заведомыми аутсайдерами лоббистской борьбы за ресурсы и внимание вождей Политбюро, и сталкиваясь с растущим валом трудностей в управлении своими регионами, они, конечно, тоже становились каждый по-своему реваншистами. Та знаменитая фраза, которую писатель Распутин сказал на съезде в 1990-м — «может, России тоже отделиться?» — вполне могла появиться в голове любого из них ещё тогда, в конце 70-х, когда их голос не значил почти ничего в сравнении с голосом какого-нибудь Щербицкого или Машерова. И это не только про голос — это ещё и про то, «куда», «сколько» и «почему».

Во всём этом субстрате варились разные идеи, но генеральное направление было одно: всё пошло вкось, нужны срочные усилия по выправлению ситуации. Оставалось одно: дождаться, пока «победители» оставят свои посты.

Собрал сегодняшние посты в один лонгрид https://chadayev.ru/blog/2021/12/10/raspad-sssr-rabochaya-model/

Вот наткнулся на момент в книжке Горбачёва «Перестройка и новое мышление»: «Недавно я беседовал с выдающимся латиноамериканским писателем Габриэлем Гарсиа Маркесом. Это — глубочайший ум. Кругозор его мышления глобален: достаточно прочитать хотя бы одну из его книг, чтобы убедиться в этом. Так вот оказалось, что, говоря о перестройке в Советском Союзе, можно углубляться в любую международную и социальную проблему современности. Ибо весь мир нуждается в перестройке, то есть в качественном изменении, прогрессивном развитии. Мнение такого человека много значит. Значит, то, что мы затеяли у себя, может пойти на пользу и другим народам». Хочу теперь поподробнее размотать этот ход — как именно и в каком смысле «прорабы перестройки» надеялись сделать её не внутрисоюзным, а всемирным процессом. Конечно, мы и так знаем, что это смешная амбиция и ничего из этого не получилось, но сам ход мысли очень интересный.

И сюда же в копилку. Случайно наткнулся тут на недавнее интервью киевской журналистки Сони Кошкиной с константинопольским патриархом Варфоломеем. В котором Варфоломей отгружает тонну презрения в адрес русской церкви и её амбиций видеть себя главной из православных церквей. Типа, эти русские с чего-то решили, что они первые, но они — пятые, так было всегда и так будет до второго пришествия; мы им и всем остальным дали когда-то свет истины, мы же и будем решать, где у кого каноническая территория.

Внезапно у меня срослось. Примерно так же ведь критиковали СССР всё время его существования западные политики и интеллектуалы, в том числе и особенно марксисты (например, франкфуртская школа). Логика была такая: даже если Маркс был прав и человечество действительно движется от капитализма к социализму и коммунизму — с чего вам, русским, взбрело в голову, что вы имеете какое-то право на лидерство в этом процессе? Ваш советский коммунизм — это подделка, карикатура, гулаг и стыдоба стыдная, а вы сами — отсталая периферия мира; вот и сидите себе тихо у себя в лесу и ждите, пока мы тут решим, как надо правильно историю вперёд двигать и справедливое общество будущего строить. Кто вы вообще такие?

И, похоже, убедили-таки. Сегодня у нас почти не осталось желающих и чувствующих себя вправе возглавлять процесс движения человечества куда бы то ни было. Наоборот, базовая установка — сидеть и слушать, что там умные люди нарешали в своих Нью-Йорках, Лондонах, Брюсселях, Константинополях и даже, кажется, Пекинах и Эр-Риядах. А потом пытаться соответствовать инструкциям, полученным из какого-нибудь из этих «обкомов».

Обидно, если окажется, что Михаил Сергеевич Горбачёв и патриарх Кирилл были последними из таких могикан.

Ещё несколько характерных цитат из книжки Горбачёва. «Еще в 70-е годы многие поняли, что не обойтись без крутых перемен в мышлении и психологии, в организации, стиле и методах работы, повсюду — и в партии, и в государственном аппарате, и в руководящих эшелонах. И это произошло, в том числе и в ЦК партии, и в правительстве. Потребовались определенные кадровые перестановки на всех уровнях. К руководству стали приходить новые люди, которые в последние годы остро чувствовали ситуацию, имели идеи относительно того, что и как надо делать». Это про то же — что основные идеи Перестройки идут из управленческих кризисов 70-х

Сюда же. «Перестройка — это назревшая необходимость, выросшая из глубинных процессов развития нашего социалистического общества. Оно созрело для перемен, можно сказать, оно выстрадало их. А задержка перестройки уже в самое ближайшее время могла бы привести к обострению внутренней ситуации, которая, прямо говоря, заключала в себе угрозу серьезного социально-экономического и политического кризиса.
   К таким выводам нас подвел широкий и откровенный анализ ситуации, которая сложилась в обществе к середине 80-х годов. Именно с ней, с ее проблемами пришлось столкнуться руководству страны, в состав которого в последние годы постепенно стали входить новые люди».

И последняя цитата из Горбачёва — от неё буду отталкиваться. «Сейчас же — о той непростой ситуации в стране, которая сложилась к 80-м годам и сделала перестройку необходимой и неизбежной. На каком-то этапе — особенно это стало заметно во второй половине 70-х годов — произошло на первый взгляд трудно объяснимое. Страна начала терять темпы движения, нарастали сбои в работе хозяйства, одна за другой стали накапливаться и обостряться трудности, множиться нерешенные проблемы. В общественной жизни появились, как мы их называем, застойные и другие, чуждые социализму явления. Образовался своего рода механизм торможения социально-экономического развития. И все это в условиях, когда научно-техническая революция открыла новые перспективы экономического и социального прогресса».

Какие диагнозы поставил и какие выводы сделал Горбачёв и его команда тогда, мы уже знаем. При том, что им-то было ближе — неправда, что большое видится на расстоянии: большое видится если уметь видеть.

Кстати, я в эти дни не единственный, кто вспоминает высказывания Горбачёва времён пребывания у власти. Вот тут с интересом посмотрел Нобелевскую лекцию Муратова. Он там тоже вспомнил дорогого Михаила Сергеевича, который на совещании по поводу вывода войск из Афганистана сказал кому-то из коллег по Политбюро: «Прекрати свой ястребиный клёкот!» Верный горбачёвец Муратов привёл это как пример государственной мудрости — вот, мол, человек действительно порадел за дело мира.

Но ведь, подумал я, вывод советских войск из Афганистана не привёл к миру. Не привёл к тому, что там кончилась война и перестали убивать. Там война, там убивают с тех пор непрерывно и по сей день — не так давно мы видели итоги решений ещё одного такого миротворца — люди, падающие с шасси взлетающих самолётов. Но — и в этом, видимо, главный позитивный итог — это просто с того момента уже не наша война.

Хотя тоже как сказать. Не будь той капитуляции в 1988-м, был бы возможен, скажем, массовый десант ветеранов той войны типа Хоттаба в Чечню, продолжать бить русских по-афгански? (ИГИЛ и прочие радости пока за скобки, хотя они тоже эхо в том числе и той войны). На это коллективный Муратов может ответить: Чечню надо было тоже сдавать и уходить, ещё в 94-м, и чеченская война, безусловно, тоже была ошибкой. Но дальше вопрос — откуда ещё надо было уйти? И есть ли вообще какая-то «красная линия», до которой предполагается дойти во имя дела мира? МКАД? Садовое Кольцо?

Главная мысль такая. Непосредственно от того, что государство перестаёт использовать насилие, насилия меньше не становится. 90-е — это мало государства и много насилия. Хорошо, когда государство способно сдерживать насилие, в том числе и своё собственное. Плохо, когда оно — во имя «дела мира» или ради той самой Нобелевской премии или чего-то ещё — просто говорит «я ухожу, разбирайтесь сами». В этом случае и трупов, и войны, и материнских слёз становится не меньше, а в разы больше. И об этом новоиспечённый нобелевский лауреат, конечно же, не сказал и не скажет никогда.

В конце первой части я обрисовал положение на конец 70-х, когда, по словам не только моим, но и Горбачёва (см.цитаты выше) «перестройка» стала неизбежна, но упустил как минимум два важных момента. Восполню пробел.

Первое. В середине 1970-х были потеряны рычаги управления не _экономикой_ — она в целом ещё вполне себе «висела на пульте». Были потеряны рычаги управления _экономическим_развитием_ — ну или, выражаясь нынешним языком, вышел из под контроля инновационно-инвестиционный контур системы. То, что сегодня Г.О.Греф на своей варварской смеси стенфордского с нижегородским называет «ченч и дизрапт».

У этого сразу же проявились последствия — и экономические, и политические. Первые Горбачёв в книжке «Перестройка и новое мышление» описал достаточно корректно, хотя и на языке своей эпохи: «Во второй половине 70-х годов произошло на первый взгляд трудно объяснимое. Страна начала терять темпы движения, нарастали сбои в работе хозяйства, одна за другой стали накапливаться и обостряться трудности, множиться нерешенные проблемы. (…) Образовался своего рода механизм торможения социально-экономического развития». Говоря по-простому, экономика почему-то «вдруг» начала замедляться — и руководство зримо видело пусть пока ещё не спад, но «падение темпов роста». Снова Горбачёв: «Страна, прежде энергично догонявшая наиболее развитые страны мира, начала явно сдавать одну позицию за другой». Но это всё — фиксация последствий, а не первоисточника.

Вторые же — политические — он и не мог описать и даже увидеть тогда должным образом, поскольку сам находился «внутри процесса». Те ресурсы, которые раньше шли на задачи развития, теперь оказались отданы «на разграбление» ведомственным и республиканским лоббистам. Соответственно, все те аппаратные группы, которые в этой лоббистской гонке проигрывали, постепенно начали складываться в своеобразную коалицию реванша. Которую — так уж случилось — возглавил сначала ненадолго Андропов, а затем, уже окончательно, сам Горбачёв. И у этой коалиции, как он и пишет, действительно вызрел к 1985 году более-менее внятный набор идей, что именно, с их точки зрения, надо «перестроить». Но, как часто бывает, они не учли одного: что те, кого они собирались отодвинуть от корыта, конечно же, не собирались сдаваться без боя.

И другой момент. Внешнеполитический контур. Дорогой Леонид Ильич, надо отдать ему должное, приложил в 70-х действительно очень много усилий к тому, чтобы нивелировать негативные для международного положения СССР последствия Праги-1968. Политика «разрядки» принесла свои плоды — именно тогда была достроена до завершённой модели архитектура международной безопасности в условиях биполярного мира. Создана новая система международных договоров, многие из которых действуют и до сего дня. Раздухарившись, советские руководители подписали даже Хельсинский акт, тем самым создав самим себе и целой плеяде своих преемников перманентную головную боль в виде «прав человека» и профессиональных борцов за оные. Разумеется, ленинское в основе своей государство никаких «прав человека» в качестве руководящего принципа не предполагает — он прямо противоречит идее партийно-классовой диктатуры, где индивидуальный человек по определению ничто перед железной поступью прогрессивных сил; и от того, что диктатура пролетариата сменилась на диктатуру элитариата, а прогрессивные силы на силы удержания скреп и традиций (т.е. на реакционные), ничего радикально не поменялось, Хьюман Райтс Вотч не даст соврать.

Все эти усилия, тем не менее, «пошли крахом» — навернувшись сразу на двух арбузных корках: Афганистан и Польша. В первом случае — у заклятых партнёров появился шикарный повод говорить о прямой военной агрессии Советов в отношении сопредельной страны, а во втором — о том, что советский империализм повернул свою полицейскую машину против того самого «рабочего класса» и его политических прав. И в обоих случаях с удовольствием, щедро и всеми средствами поддерживать героических борцов за свободу от коммунистического ига, будь то польские националисты или афганские душманы. Бжезинский тогда не стесняясь цитировал Че Гевару: «мы устроим Советам много «афганов»» (у того было — США и много «вьетнамов»).

До кучи, победивший на президентских выборах в США Рейган анонсировал свою знаменитую СОИ, она же программа «звёздных войн»: перенос «гонки вооружений» в новое пространство — в космос. Советская космическая отрасль, которая и без того к 1980-му окончательно превратилась для руководителей Политбюро в очень дорогой «чемодан без ручки» — пользы никакой (эра беспилотного коммерческого космоса наступит только лет через 15), а затраты огромные, явно не была готова тогда к этому новому вызову. Да и денег на ответное «повышение ставок», разумеется, взять было негде. В то, что СОИ была по большей части блефом и липой — всерьёз технологии позволили говорить о милитаризации космоса только в XXI веке — «кремлёвские старцы», конечно, поверить не могли.

То, насколько у Сверхдержавы всё было плохо с ресурсами, иллюстрирует одна характерная тогдашняя история — несколько лет назад в колонке для Gazeta Wyborcza я напоминал о ней польским читателям. После переворота Ярузельского польские товарищи запросили у Москвы помощи — в Польше был дефицит мяса, и нужно было сколько-то десятков тысяч тонн для торговой сети. И вот заседание Политбюро по вопросу, докладывает секретарь по сельскому хозяйству Горбачёв. «Дорогой Леонид Ильич, советские трудящиеся с энтузиазмом откликнулись на призыв братского польского народа… но мяса нет. Кое-как собрали половину от обещанного». Как нетрудно догадаться, колонка моя была посвящена антисанкциям, которые Путин вводил уже в наше время, ограничивая импорт в Россию польского мяса.

Вообще, надо заметить вот какой языковой момент. «Сверхдержава», «Красная Империя» и т.д. — это язык западной пропаганды, зачем-то потом подхваченный Прохановым и с его лёгкой руки всей ретромаргиналией. В самом реальном СССР, скажи ты «империя» — тебя бы, возможно, позвали на «проработку» и объяснили, что незачем клеветать на советский строй. Слово «империализм» было ругательным в идеологическом лексиконе со времён ещё известной дореволюционной работы Ленина, и для СССР были крайне болезненны обвинения в «империализме». «Геополитическая» картина мира тогда не была широко распространённой, самого этого слова в языке не было — пожалуй, до самого Дугина. И это разговор не просто о словах.

Глазами некоторых наиболее последовательных «старых большевиков» — не исключено, что в том числе и Сталина — Вторая Мировая Война была не выиграна, а проиграна. Да, Гитлер разгромлен, Берлин взят… но за это пришлось заплатить роспуском Коминтерна и «разделом мира» в Тегеране, Ялте и Потсдаме — обставленным в худших «империалистических» традициях. Иными словами, саму идею «мировой коммунистической революции» пришлось снять с повестки дня, как бы убрать в стол. Компартии в странах вне соцлагеря оставались и даже как-то активничали, но существовали механизмы, даже в случае их прихода к власти, недопущения перехода страны в сферу влияния СССР.

И это поставило послевоенный СССР в определённый идеологический тупик. Попытки выхода из которого предпринимались регулярно на протяжении всех 46 лет послевоенного существования Советского Союза, но ни одна из них не оказалась удачной. Самой запоминающейся оказалась попытка Хрущёва — доктрина о «мирном сосуществовании систем» и победе социализма в результате своеобразного «соревнования», в котором социалистическая докажет свою бóльшую эффективность — то, что массовое сознание запомнило как лозунг «догоним и перегоним Америку». Но свою попытку предприняли в своё время и Брежнев, и Горбачёв.

В чём проблема? Рисунок пропагандистского противостояния с Западом состоял в том, что с их стороны постоянно звучали обвинения и подозрения в том, что цель «мировой революции» у коммунистов на самом деле никуда не делась, просто теперь она как-то по-хитрому замаскирована. И выглядели они убедительно: советские идеологи так и не предложили никакого внятного обоснования тому, куда она вообще делась, в рамках своей же собственной марксистско-ленинской картины мира. СССР же, в свою очередь, вынужден был постоянно доказывать своё моральное превосходство над «империалистическими хищниками», демонстрировать свои, в отличие от них, альтруизм, искренность и миролюбие. И в то же время следить за паритетом вооружений — из понятных соображений собственной безопасности. А также отметать с порога любые обвинения в «колониализме» по отношению к странам-сателлитам своей системы влияния.

Короче, мы вам тут не русская империя под красным флагом, мы мирное равноправное братство народов. И выглядело это все годы даже с утилитарно-пропагандистской точки зрения крайне слабо и неубедительно.

В этом смысле, конечно, Афганистан стал гигантской ловушкой. Нарратив про русского медведя, рвущегося к сокровищам Британской Индии, у англосаксов был запасён впрок со времён ещё Большой Игры образца XIX века — тут хоть сразу целого Киплинга из архивов доставай: Four things greater than all things are//Women and Horses and Power and War//We spake of them all, but the last the most//For I sought a word of a Russian post — и так далее. А что могли про это рассказывать миру наши идеологи? «Выполнение интернационального долга», «воины-интернационалисты» — это что вообще за лажа? Рассказ про прогрессивные силы, которые решили строить социализм в средневековой стране и обратились для этого за братской помощью к великому северному соседу — кому это вообще продашь, кто в это вообще поверит? Чуждый «геополитический» язык намного лучше подходит для описания происходящего, чем язык марксистско-ленинской идеологии, который уже и в самом-то СССР к тому моменту воспринимался как набор бессмысленных ритуальных заклинаний.

Польша с «Солидарностью» — даже хуже. Люди старшего поколения ещё помнили, что войну с Гитлером западные союзники начали именно из-за Польши; а польская эмиграция там не уставала напоминать ни о Варшавском восстании 44-го, ни о «сдаче» союзниками Польши Сталину в тех же Ялте и Потсдаме. Легитимность просоветского польского правительства была в первые годы после войны шаткой ещё и потому, что довоенное польское правительство в полном составе сидело в Лондоне и, скажем так, имело свою точку зрения на происходящее. Пропагандистский ответ с нашей стороны на это всегда состоял в том, что трудящиеся массы польского народа вместе с братским (ха!) советским народом решили строить социализм, и потому решили не возвращать «буржуазное» правительство из изгнания. Шито белыми нитками, и регулярно рвалось, но до поры до времени работало — ни в 56-м, ни даже в 68-м «чешского» сценария в Польше не случилось. Но события 80-го, «Солидарность» — это был удар под дых, потому что в данном случае инициаторами антимосковских протестов выступили рабочие профсоюзы — как выражался дедушка Ленин, «школа коммунизма». То есть, с пропагандистской точки зрения, те самые простые трудящиеся, а не недобитки старого буржуазно-националистического режима. И тут ещё, для полного счастья, поляк Иоанн-Павел II с его знаменитым «не бойтесь!» Войцех Ярузельский совершил настоящий подвиг, сумев удержать ситуацию собственными силами и не допустив интервенции, как в Праге, но по мировому престижу «соцлагеря» удар был нанесён мощнейший. И дело даже не во вновь замаячившей угрозе внешнеполитической изоляции. Сколько в том, что теперь СССР получал «в обратку» и за Афган, и за Польшу все изобретения своей же собственной пропаганды, использованные многажды ранее в адрес США.

Важно это всё в контексте темы Перестройки потому, что объясняет, какую роль в ней играла горбачёвская доктрина разоружения. Нужны были отчаянные усилия для того, чтобы переломить сложившийся и успешно эксплуатируемый «той стороной» образ вооружённых до зубов кремлёвских пауков, держащих одну часть мира под контролем, а другую — в постоянном страхе. Образ «голубя мира» нужен не только для внешне- но и для внутриполитических задач — многолетняя эксплуатация темы Победы и её жертв сыграли свою роль: советский «глубинный народ» был настроен максимально антимилитаристски. «Хотят ли русские войны?» — всё, что угодно, только не это.

Разумеется, именно поэтому Западу так выгодны были контексты, в которых кремлёвские начальники выглядели оголтелыми ястребами, ведущими мир к глобальному конфликту. И понятно, каким огромным подарком для него были публичные фигуры типа Андрея Сахарова. Иными словами, все эти производимые в невиданных количествах устиновские танки, ракеты, подводные лодки и бомбардировщики были в целом бесполезны для любой войны — кроме такой, в которой на нас снова напал мировой враг и надо идти защищать Родину. Ситуация была обратной 1941-му: тогда было кому воевать, но почти нечем; в 1981-м было чем воевать, но почти некому.