Во-вторых, это научно-академическая среда, в очень широком смысле. Лишившись патрона в лице Косыгина, они, однако, не утратили амбиции всё-таки «переделать всё по уму». Именно там берут своё начало все будущие перестроечные гуру-экономисты, от Абалкина и Аганбегяна до Шаталина и Явлинского; именно там изначально рождаются все те идеи, которые будут потом сформулированы участниками семинара в Змеиной Горке и лягут в основу всех «пакетов экономических реформ». Перестроечный анекдот про то, что у Рейгана сто советников, один из них агент КГБ, но неизвестно кто, а у Горбачёва сто экономистов, один из них умный, но неизвестно кто — выплеснувшийся наружу накал тех ещё споров в научных кабинетах. Основная ось полемики — между «плановиками» и «рыночниками», но и тех и других объединяло понимание, что с системой явно начало происходить что-то не то.

В-третьих, это «русские» руководители партии, тоже в оочень широком смысле. К ним, в частности, можно отнести и секретаря Томского обкома Лигачёва, и секретаря Свердловского обкома Ельцина, и секретаря Ленинградского горкома Романова, и даже секретаря Ставропольского крайкома Горбачёва. Будучи заведомыми аутсайдерами лоббистской борьбы за ресурсы и внимание вождей Политбюро, и сталкиваясь с растущим валом трудностей в управлении своими регионами, они, конечно, тоже становились каждый по-своему реваншистами. Та знаменитая фраза, которую писатель Распутин сказал на съезде в 1990-м — «может, России тоже отделиться?» — вполне могла появиться в голове любого из них ещё тогда, в конце 70-х, когда их голос не значил почти ничего в сравнении с голосом какого-нибудь Щербицкого или Машерова. И это не только про голос — это ещё и про то, «куда», «сколько» и «почему».

Во всём этом субстрате варились разные идеи, но генеральное направление было одно: всё пошло вкось, нужны срочные усилия по выправлению ситуации. Оставалось одно: дождаться, пока «победители» оставят свои посты.

Собрал сегодняшние посты в один лонгрид https://chadayev.ru/blog/2021/12/10/raspad-sssr-rabochaya-model/

Вот наткнулся на момент в книжке Горбачёва «Перестройка и новое мышление»: «Недавно я беседовал с выдающимся латиноамериканским писателем Габриэлем Гарсиа Маркесом. Это — глубочайший ум. Кругозор его мышления глобален: достаточно прочитать хотя бы одну из его книг, чтобы убедиться в этом. Так вот оказалось, что, говоря о перестройке в Советском Союзе, можно углубляться в любую международную и социальную проблему современности. Ибо весь мир нуждается в перестройке, то есть в качественном изменении, прогрессивном развитии. Мнение такого человека много значит. Значит, то, что мы затеяли у себя, может пойти на пользу и другим народам». Хочу теперь поподробнее размотать этот ход — как именно и в каком смысле «прорабы перестройки» надеялись сделать её не внутрисоюзным, а всемирным процессом. Конечно, мы и так знаем, что это смешная амбиция и ничего из этого не получилось, но сам ход мысли очень интересный.

И сюда же в копилку. Случайно наткнулся тут на недавнее интервью киевской журналистки Сони Кошкиной с константинопольским патриархом Варфоломеем. В котором Варфоломей отгружает тонну презрения в адрес русской церкви и её амбиций видеть себя главной из православных церквей. Типа, эти русские с чего-то решили, что они первые, но они — пятые, так было всегда и так будет до второго пришествия; мы им и всем остальным дали когда-то свет истины, мы же и будем решать, где у кого каноническая территория.

Внезапно у меня срослось. Примерно так же ведь критиковали СССР всё время его существования западные политики и интеллектуалы, в том числе и особенно марксисты (например, франкфуртская школа). Логика была такая: даже если Маркс был прав и человечество действительно движется от капитализма к социализму и коммунизму — с чего вам, русским, взбрело в голову, что вы имеете какое-то право на лидерство в этом процессе? Ваш советский коммунизм — это подделка, карикатура, гулаг и стыдоба стыдная, а вы сами — отсталая периферия мира; вот и сидите себе тихо у себя в лесу и ждите, пока мы тут решим, как надо правильно историю вперёд двигать и справедливое общество будущего строить. Кто вы вообще такие?

И, похоже, убедили-таки. Сегодня у нас почти не осталось желающих и чувствующих себя вправе возглавлять процесс движения человечества куда бы то ни было. Наоборот, базовая установка — сидеть и слушать, что там умные люди нарешали в своих Нью-Йорках, Лондонах, Брюсселях, Константинополях и даже, кажется, Пекинах и Эр-Риядах. А потом пытаться соответствовать инструкциям, полученным из какого-нибудь из этих «обкомов».

Обидно, если окажется, что Михаил Сергеевич Горбачёв и патриарх Кирилл были последними из таких могикан.

Ещё несколько характерных цитат из книжки Горбачёва. «Еще в 70-е годы многие поняли, что не обойтись без крутых перемен в мышлении и психологии, в организации, стиле и методах работы, повсюду — и в партии, и в государственном аппарате, и в руководящих эшелонах. И это произошло, в том числе и в ЦК партии, и в правительстве. Потребовались определенные кадровые перестановки на всех уровнях. К руководству стали приходить новые люди, которые в последние годы остро чувствовали ситуацию, имели идеи относительно того, что и как надо делать». Это про то же — что основные идеи Перестройки идут из управленческих кризисов 70-х

Сюда же. «Перестройка — это назревшая необходимость, выросшая из глубинных процессов развития нашего социалистического общества. Оно созрело для перемен, можно сказать, оно выстрадало их. А задержка перестройки уже в самое ближайшее время могла бы привести к обострению внутренней ситуации, которая, прямо говоря, заключала в себе угрозу серьезного социально-экономического и политического кризиса.
   К таким выводам нас подвел широкий и откровенный анализ ситуации, которая сложилась в обществе к середине 80-х годов. Именно с ней, с ее проблемами пришлось столкнуться руководству страны, в состав которого в последние годы постепенно стали входить новые люди».

И последняя цитата из Горбачёва — от неё буду отталкиваться. «Сейчас же — о той непростой ситуации в стране, которая сложилась к 80-м годам и сделала перестройку необходимой и неизбежной. На каком-то этапе — особенно это стало заметно во второй половине 70-х годов — произошло на первый взгляд трудно объяснимое. Страна начала терять темпы движения, нарастали сбои в работе хозяйства, одна за другой стали накапливаться и обостряться трудности, множиться нерешенные проблемы. В общественной жизни появились, как мы их называем, застойные и другие, чуждые социализму явления. Образовался своего рода механизм торможения социально-экономического развития. И все это в условиях, когда научно-техническая революция открыла новые перспективы экономического и социального прогресса».

Какие диагнозы поставил и какие выводы сделал Горбачёв и его команда тогда, мы уже знаем. При том, что им-то было ближе — неправда, что большое видится на расстоянии: большое видится если уметь видеть.

Кстати, я в эти дни не единственный, кто вспоминает высказывания Горбачёва времён пребывания у власти. Вот тут с интересом посмотрел Нобелевскую лекцию Муратова. Он там тоже вспомнил дорогого Михаила Сергеевича, который на совещании по поводу вывода войск из Афганистана сказал кому-то из коллег по Политбюро: «Прекрати свой ястребиный клёкот!» Верный горбачёвец Муратов привёл это как пример государственной мудрости — вот, мол, человек действительно порадел за дело мира.

Но ведь, подумал я, вывод советских войск из Афганистана не привёл к миру. Не привёл к тому, что там кончилась война и перестали убивать. Там война, там убивают с тех пор непрерывно и по сей день — не так давно мы видели итоги решений ещё одного такого миротворца — люди, падающие с шасси взлетающих самолётов. Но — и в этом, видимо, главный позитивный итог — это просто с того момента уже не наша война.

Хотя тоже как сказать. Не будь той капитуляции в 1988-м, был бы возможен, скажем, массовый десант ветеранов той войны типа Хоттаба в Чечню, продолжать бить русских по-афгански? (ИГИЛ и прочие радости пока за скобки, хотя они тоже эхо в том числе и той войны). На это коллективный Муратов может ответить: Чечню надо было тоже сдавать и уходить, ещё в 94-м, и чеченская война, безусловно, тоже была ошибкой. Но дальше вопрос — откуда ещё надо было уйти? И есть ли вообще какая-то «красная линия», до которой предполагается дойти во имя дела мира? МКАД? Садовое Кольцо?

Главная мысль такая. Непосредственно от того, что государство перестаёт использовать насилие, насилия меньше не становится. 90-е — это мало государства и много насилия. Хорошо, когда государство способно сдерживать насилие, в том числе и своё собственное. Плохо, когда оно — во имя «дела мира» или ради той самой Нобелевской премии или чего-то ещё — просто говорит «я ухожу, разбирайтесь сами». В этом случае и трупов, и войны, и материнских слёз становится не меньше, а в разы больше. И об этом новоиспечённый нобелевский лауреат, конечно же, не сказал и не скажет никогда.

В конце первой части я обрисовал положение на конец 70-х, когда, по словам не только моим, но и Горбачёва (см.цитаты выше) «перестройка» стала неизбежна, но упустил как минимум два важных момента. Восполню пробел.

Первое. В середине 1970-х были потеряны рычаги управления не _экономикой_ — она в целом ещё вполне себе «висела на пульте». Были потеряны рычаги управления _экономическим_развитием_ — ну или, выражаясь нынешним языком, вышел из под контроля инновационно-инвестиционный контур системы. То, что сегодня Г.О.Греф на своей варварской смеси стенфордского с нижегородским называет «ченч и дизрапт».

У этого сразу же проявились последствия — и экономические, и политические. Первые Горбачёв в книжке «Перестройка и новое мышление» описал достаточно корректно, хотя и на языке своей эпохи: «Во второй половине 70-х годов произошло на первый взгляд трудно объяснимое. Страна начала терять темпы движения, нарастали сбои в работе хозяйства, одна за другой стали накапливаться и обостряться трудности, множиться нерешенные проблемы. (…) Образовался своего рода механизм торможения социально-экономического развития». Говоря по-простому, экономика почему-то «вдруг» начала замедляться — и руководство зримо видело пусть пока ещё не спад, но «падение темпов роста». Снова Горбачёв: «Страна, прежде энергично догонявшая наиболее развитые страны мира, начала явно сдавать одну позицию за другой». Но это всё — фиксация последствий, а не первоисточника.

Вторые же — политические — он и не мог описать и даже увидеть тогда должным образом, поскольку сам находился «внутри процесса». Те ресурсы, которые раньше шли на задачи развития, теперь оказались отданы «на разграбление» ведомственным и республиканским лоббистам. Соответственно, все те аппаратные группы, которые в этой лоббистской гонке проигрывали, постепенно начали складываться в своеобразную коалицию реванша. Которую — так уж случилось — возглавил сначала ненадолго Андропов, а затем, уже окончательно, сам Горбачёв. И у этой коалиции, как он и пишет, действительно вызрел к 1985 году более-менее внятный набор идей, что именно, с их точки зрения, надо «перестроить». Но, как часто бывает, они не учли одного: что те, кого они собирались отодвинуть от корыта, конечно же, не собирались сдаваться без боя.

И другой момент. Внешнеполитический контур. Дорогой Леонид Ильич, надо отдать ему должное, приложил в 70-х действительно очень много усилий к тому, чтобы нивелировать негативные для международного положения СССР последствия Праги-1968. Политика «разрядки» принесла свои плоды — именно тогда была достроена до завершённой модели архитектура международной безопасности в условиях биполярного мира. Создана новая система международных договоров, многие из которых действуют и до сего дня. Раздухарившись, советские руководители подписали даже Хельсинский акт, тем самым создав самим себе и целой плеяде своих преемников перманентную головную боль в виде «прав человека» и профессиональных борцов за оные. Разумеется, ленинское в основе своей государство никаких «прав человека» в качестве руководящего принципа не предполагает — он прямо противоречит идее партийно-классовой диктатуры, где индивидуальный человек по определению ничто перед железной поступью прогрессивных сил; и от того, что диктатура пролетариата сменилась на диктатуру элитариата, а прогрессивные силы на силы удержания скреп и традиций (т.е. на реакционные), ничего радикально не поменялось, Хьюман Райтс Вотч не даст соврать.

Все эти усилия, тем не менее, «пошли крахом» — навернувшись сразу на двух арбузных корках: Афганистан и Польша. В первом случае — у заклятых партнёров появился шикарный повод говорить о прямой военной агрессии Советов в отношении сопредельной страны, а во втором — о том, что советский империализм повернул свою полицейскую машину против того самого «рабочего класса» и его политических прав. И в обоих случаях с удовольствием, щедро и всеми средствами поддерживать героических борцов за свободу от коммунистического ига, будь то польские националисты или афганские душманы. Бжезинский тогда не стесняясь цитировал Че Гевару: «мы устроим Советам много «афганов»» (у того было — США и много «вьетнамов»).

До кучи, победивший на президентских выборах в США Рейган анонсировал свою знаменитую СОИ, она же программа «звёздных войн»: перенос «гонки вооружений» в новое пространство — в космос. Советская космическая отрасль, которая и без того к 1980-му окончательно превратилась для руководителей Политбюро в очень дорогой «чемодан без ручки» — пользы никакой (эра беспилотного коммерческого космоса наступит только лет через 15), а затраты огромные, явно не была готова тогда к этому новому вызову. Да и денег на ответное «повышение ставок», разумеется, взять было негде. В то, что СОИ была по большей части блефом и липой — всерьёз технологии позволили говорить о милитаризации космоса только в XXI веке — «кремлёвские старцы», конечно, поверить не могли.

То, насколько у Сверхдержавы всё было плохо с ресурсами, иллюстрирует одна характерная тогдашняя история — несколько лет назад в колонке для Gazeta Wyborcza я напоминал о ней польским читателям. После переворота Ярузельского польские товарищи запросили у Москвы помощи — в Польше был дефицит мяса, и нужно было сколько-то десятков тысяч тонн для торговой сети. И вот заседание Политбюро по вопросу, докладывает секретарь по сельскому хозяйству Горбачёв. «Дорогой Леонид Ильич, советские трудящиеся с энтузиазмом откликнулись на призыв братского польского народа… но мяса нет. Кое-как собрали половину от обещанного». Как нетрудно догадаться, колонка моя была посвящена антисанкциям, которые Путин вводил уже в наше время, ограничивая импорт в Россию польского мяса.

Вообще, надо заметить вот какой языковой момент. «Сверхдержава», «Красная Империя» и т.д. — это язык западной пропаганды, зачем-то потом подхваченный Прохановым и с его лёгкой руки всей ретромаргиналией. В самом реальном СССР, скажи ты «империя» — тебя бы, возможно, позвали на «проработку» и объяснили, что незачем клеветать на советский строй. Слово «империализм» было ругательным в идеологическом лексиконе со времён ещё известной дореволюционной работы Ленина, и для СССР были крайне болезненны обвинения в «империализме». «Геополитическая» картина мира тогда не была широко распространённой, самого этого слова в языке не было — пожалуй, до самого Дугина. И это разговор не просто о словах.

Глазами некоторых наиболее последовательных «старых большевиков» — не исключено, что в том числе и Сталина — Вторая Мировая Война была не выиграна, а проиграна. Да, Гитлер разгромлен, Берлин взят… но за это пришлось заплатить роспуском Коминтерна и «разделом мира» в Тегеране, Ялте и Потсдаме — обставленным в худших «империалистических» традициях. Иными словами, саму идею «мировой коммунистической революции» пришлось снять с повестки дня, как бы убрать в стол. Компартии в странах вне соцлагеря оставались и даже как-то активничали, но существовали механизмы, даже в случае их прихода к власти, недопущения перехода страны в сферу влияния СССР.

И это поставило послевоенный СССР в определённый идеологический тупик. Попытки выхода из которого предпринимались регулярно на протяжении всех 46 лет послевоенного существования Советского Союза, но ни одна из них не оказалась удачной. Самой запоминающейся оказалась попытка Хрущёва — доктрина о «мирном сосуществовании систем» и победе социализма в результате своеобразного «соревнования», в котором социалистическая докажет свою бóльшую эффективность — то, что массовое сознание запомнило как лозунг «догоним и перегоним Америку». Но свою попытку предприняли в своё время и Брежнев, и Горбачёв.

В чём проблема? Рисунок пропагандистского противостояния с Западом состоял в том, что с их стороны постоянно звучали обвинения и подозрения в том, что цель «мировой революции» у коммунистов на самом деле никуда не делась, просто теперь она как-то по-хитрому замаскирована. И выглядели они убедительно: советские идеологи так и не предложили никакого внятного обоснования тому, куда она вообще делась, в рамках своей же собственной марксистско-ленинской картины мира. СССР же, в свою очередь, вынужден был постоянно доказывать своё моральное превосходство над «империалистическими хищниками», демонстрировать свои, в отличие от них, альтруизм, искренность и миролюбие. И в то же время следить за паритетом вооружений — из понятных соображений собственной безопасности. А также отметать с порога любые обвинения в «колониализме» по отношению к странам-сателлитам своей системы влияния.

Короче, мы вам тут не русская империя под красным флагом, мы мирное равноправное братство народов. И выглядело это все годы даже с утилитарно-пропагандистской точки зрения крайне слабо и неубедительно.

В этом смысле, конечно, Афганистан стал гигантской ловушкой. Нарратив про русского медведя, рвущегося к сокровищам Британской Индии, у англосаксов был запасён впрок со времён ещё Большой Игры образца XIX века — тут хоть сразу целого Киплинга из архивов доставай: Four things greater than all things are//Women and Horses and Power and War//We spake of them all, but the last the most//For I sought a word of a Russian post — и так далее. А что могли про это рассказывать миру наши идеологи? «Выполнение интернационального долга», «воины-интернационалисты» — это что вообще за лажа? Рассказ про прогрессивные силы, которые решили строить социализм в средневековой стране и обратились для этого за братской помощью к великому северному соседу — кому это вообще продашь, кто в это вообще поверит? Чуждый «геополитический» язык намного лучше подходит для описания происходящего, чем язык марксистско-ленинской идеологии, который уже и в самом-то СССР к тому моменту воспринимался как набор бессмысленных ритуальных заклинаний.

Польша с «Солидарностью» — даже хуже. Люди старшего поколения ещё помнили, что войну с Гитлером западные союзники начали именно из-за Польши; а польская эмиграция там не уставала напоминать ни о Варшавском восстании 44-го, ни о «сдаче» союзниками Польши Сталину в тех же Ялте и Потсдаме. Легитимность просоветского польского правительства была в первые годы после войны шаткой ещё и потому, что довоенное польское правительство в полном составе сидело в Лондоне и, скажем так, имело свою точку зрения на происходящее. Пропагандистский ответ с нашей стороны на это всегда состоял в том, что трудящиеся массы польского народа вместе с братским (ха!) советским народом решили строить социализм, и потому решили не возвращать «буржуазное» правительство из изгнания. Шито белыми нитками, и регулярно рвалось, но до поры до времени работало — ни в 56-м, ни даже в 68-м «чешского» сценария в Польше не случилось. Но события 80-го, «Солидарность» — это был удар под дых, потому что в данном случае инициаторами антимосковских протестов выступили рабочие профсоюзы — как выражался дедушка Ленин, «школа коммунизма». То есть, с пропагандистской точки зрения, те самые простые трудящиеся, а не недобитки старого буржуазно-националистического режима. И тут ещё, для полного счастья, поляк Иоанн-Павел II с его знаменитым «не бойтесь!» Войцех Ярузельский совершил настоящий подвиг, сумев удержать ситуацию собственными силами и не допустив интервенции, как в Праге, но по мировому престижу «соцлагеря» удар был нанесён мощнейший. И дело даже не во вновь замаячившей угрозе внешнеполитической изоляции. Сколько в том, что теперь СССР получал «в обратку» и за Афган, и за Польшу все изобретения своей же собственной пропаганды, использованные многажды ранее в адрес США.

Важно это всё в контексте темы Перестройки потому, что объясняет, какую роль в ней играла горбачёвская доктрина разоружения. Нужны были отчаянные усилия для того, чтобы переломить сложившийся и успешно эксплуатируемый «той стороной» образ вооружённых до зубов кремлёвских пауков, держащих одну часть мира под контролем, а другую — в постоянном страхе. Образ «голубя мира» нужен не только для внешне- но и для внутриполитических задач — многолетняя эксплуатация темы Победы и её жертв сыграли свою роль: советский «глубинный народ» был настроен максимально антимилитаристски. «Хотят ли русские войны?» — всё, что угодно, только не это.

Разумеется, именно поэтому Западу так выгодны были контексты, в которых кремлёвские начальники выглядели оголтелыми ястребами, ведущими мир к глобальному конфликту. И понятно, каким огромным подарком для него были публичные фигуры типа Андрея Сахарова. Иными словами, все эти производимые в невиданных количествах устиновские танки, ракеты, подводные лодки и бомбардировщики были в целом бесполезны для любой войны — кроме такой, в которой на нас снова напал мировой враг и надо идти защищать Родину. Ситуация была обратной 1941-му: тогда было кому воевать, но почти нечем; в 1981-м было чем воевать, но почти некому.

Сборка сегодняшнего https://chadayev.ru/blog/2021/12/11/raspad-sssr-rabochaya-model-volki-i-golubi/

Немного отвлекусь от своего сериала. Про Конституцию.

Три года назад я взялся готовить свою дочь к ЕГЭ по обществознанию. Сразу начали с «основ конституционного строя РФ». Как раз тогда отмечали 25-летие Конституции, и было много рассуждений по теме. Дочери в какой-то степени повезло: «репетитор» мог не только рассказать про ту или иную деталь конституционной архитектуры, но и про то, какие по её поводу были споры, кто и какую позицию отстаивал, и почему в итоге в документе именно так, а не иначе.

Хотя, скажем, простой наивный вопрос «а почему у нас двухпалатный парламент?» поставил меня в тупик. Ну, то есть, официальный ответ про «палату регионов» годится разве что для школьного экзамена; если копать глубже, то у нас и Дума по жизни как минимум наполовину (в мажоритарной части) оказалась «палатой регионов», а в СФ, в свою очередь, типа «регионы» представляет абы кто — ну, условно, где Нарусова и где Тыва?

И я тогда написал заметку — вот эту — https://chadayev.ru/blog/ssyilki/fejsbuk/2018/12/12/pro-25-letie-konstitutsii/ про место парламента в конституционной архитектуре. Дальше было как обычно у меня — кто-то куда-то настучал, кто-то позвонил Володину, тот мне в очередной раз указал, что вот, мол, жалуются на тебя, ты всё же мой советник… а я в ответ сделал развёрнутую записку про возможность изменений в Конституции. Для чего пришлось провести целую серию разговоров с разными людьми — некоторыми из авторов действующей Конституции и целой группой разных специалистов по конституционному праву, академических и «практикующих».

Побочный эффект этих разговоров — я превратился на какое-то время в совершеннейшего правового нигилиста. Уяснив окончательно для себя, что действующую Конституцию писали эльфы Божьи, которые про политические институты понимали из учебника и никогда их вживую не видели, и сделать её «документом прямого действия» попросту невозможно — страна развалится. Причём это верно не только по состоянию на «сейчас», но и по состоянию на любой момент её действия — начиная собственно с 1993-го. И, собственно, страна ни дня по ней не жила — с самых первых дней вся «система» занималась тем, как бы так её одновременно и не нарушать, и не исполнять; и весь набор созданных в постсоветское время механизмов системы есть набор способов «объехать» эти самые конституционные нормы. Ну, примерно как играть в футбол, но не на футбольном поле, а на площадке для воркаута с кучей стоящих посередине «стенок», «лесенок», турников и тренажёров. Вроде и то и то про спорт, а поди ж ты.

Прошлогодняя эпопея с поправками обогатила эту позицию ещё одним знанием — «не буди лихо», как сказал Президент Сокурову. Как только «распечатываешь» Конституцию, откуда-то толпой набегают космонавты, фигуристы, попы и заслуженные работники культуры, и в тексте Основного Закона в результате может оказаться всё что угодно, вплоть до рецепта бабушкиного пирога с черникой. В наших реалиях надо было, по-простому, оставить одно «обнуление», и слава Богу.

Реальная, неписаная, но единственно действующая Конституция у нас всё равно сводится к известной резолюции императора Павла: «а в общем всё будет так, как государь велит».

Самым дискуссионным пунктом во всём потоке комментариев к текстам про распад СССР оказался выбор точки отсчёта — в какой именно момент этот распад стал неизбежен. Разброс мнений — начиная от позиции, что распад СССР был предрешён в момент его возникновения, и заканчивая противоположной позицией — что вплоть до момента Беловежских соглашений ещё не произошло ничего необратимого. Адепты различных «школ» отстаивают свои версии — кто-то указывает на 1953-й и разгром бериевской группы, кто-то на начало 80-х и «заговор КГБ» — это неудивительно, когда люди живут в мире конспирологий и объясняют всё заговорами и контрзаговорами. Я в этом смысле, пожалуй, больше «марксист» — для меня объективные процессы имеют гораздо большее значение с точки зрения влияния на ход событий, чем попытки разных людей и групп, даже очень влиятельных, на этих процессах «серфить».

В связи с этим нуждается в дополнительном объяснении та точка отсчёта, которая выбрана в «Рабочей модели»: середина 1970-х. Здесь самое важное то, что констатирует даже и Горбачёв в приведённых мной ранее цитатах, хотя и с совершенно неудовлетворительным анализом причин: до какого-то момента СССР «стремительно догонял» развитые страны, и вдруг — заметно это стало на его уровне как раз тогда — затормозился, стал показывать близкие с ними темпы, а потом и начал потихоньку отставать. Экономика росла — и вдруг начала расти медленнее, а потом и вовсе перестала. Наука и инженерия совершала открытие за открытием и прорыв за прорывом — и вдруг проигрыш за проигрышем: здесь не успели, тут проморгали, там пошли не туда. Качество жизни людей росло непрерывно тридцать лет после войны — и вдруг перестало расти. Даже средняя продолжительность жизни — важнейший показатель — остановилась в росте и стала сокращаться. И, да, международный престиж СССР был на высоте — и постепенно, но неумолимо начал падать.

Короче, «въехали в забор». Притом вроде бы делали всё так же, как раньше, и даже старались делать больше и лучше — но старые методы оказывались всё менее действенными. Что-то неуловимо изменилось — и в мире, и в самом СССР — и вожди вместе с лучшими умами того времени не могли никак нащупать, что именно. Занимались (и по сей день занимаются) схоластическими поисками точки бифуркации — в какой момент и кто именно из вождей в прошлом свернул не туда? Рыли первоисточники марксистско-ленинской классики. Пытались исправить изъяны в сложившейся системе управления, найти виноватых. Искали палочку-выручалочку — такой как будто бы должен был стать бурно растущий сырьевой экспорт, но тоже почему-то не получилось. И в конце концов решили, как тот сантехник-диссидент из анекдота тех времён, что «не кран надо менять, а всю систему» — и сразу после смены поколений во власти сделали свою попытку. Она закончилась именно так, как закончилась.

Вот именно эту механику процесса я и пытаюсь в своём сериале разобрать чуть подробнее.

Кстати, о Конституции. Одно из первых значимых решений партийного руководства, выдержанных в духе «менять не кран, а всю систему», было принятие новой Конституции взамен действовавшей сталинской 1936 года. Тема тянулась аж с 1962-го, но к 1974-му как будто бы окончательно умерла. Главный признак снижения её приоритетности — передача от А.Н.Яковлева руководства рабочей группой проекта Б.Н.Пономарёву в 1973-м (а первоначально комиссией руководили до 64-го Хрущев, до 68-го Брежнев). Однако весной 1977-го её внезапно реанимировали и ударно, до конца года, приняли новый текст. В тайминге, который приводит А.И.Лукьянов, этот хронологический разрыв бросается в глаза.

Один из любопытных осколков тех ещё, начала 80-х, поисков диагноза и рецептов — та достаточно развитая и стройная система взглядов, которую и по сей день развивает глубоко уважаемый мной С.Б.Чернышев. Начало ей как раз и было положено в результате общения группы тогда очень молодых физтехов с большими начальниками из ЦК и Лубянки, которые ставили весьма нетривиальную задачу: попытаться описать получившуюся советскую экономику и общество в категориях марксистской экономической и политической теории. Ибо, как мы понимаем, когда бородатые классики свою теорию создавали, СССР ещё не существовало. Ну и с самого начала никто даже и не пытался ставить под сомнение тот факт, что строительство социализма в Советском Союзе идёт строго по заветам этих самых классиков. Новизна подхода состояла в том, чтобы это утверждение не то чтобы усомнить, а хотя бы попросту честно проверить. «Мы не знаем страны, в которой живём».

Физтехи есть физтехи: нарисовали сложнейшую трояковыпуклую модель, в которой не то что без поллитра, а без полугода свободного времени не разберёшься, с кучей всяких там матриц, слоёв и разных институциональных заморочек. Но «на выходе», что называется, пришли к ряду любопытных умозаключений, вполне себе доступных человеку без трёх высших образований и пяти учёных степеней. Не буду даже и пытаться излагать их в режиме «для чайников», ибо рискую получить по шее и от бородатых классиков, и от ныне живых и даже сохранивших до сих пор привычку бриться. Интересующиеся могут глянуть книжку С.Платонова «После коммунизма» — там в первоисточнике, без искажений моего восприятия. Но одну мысль, важную в контексте моей «рабочей модели», у них всё же утащу.

Теория, вкратце, такая. Любые общественные институты возникают как способы снятия противоречий, возникших на соответствующем историческом этапе. С самых древних времён: условно говоря, неолитические пращуры вечно били друг друга костями мамонтов и каменными рубилами по головам, выясняя, кому вести в кусты очередную праматерь — пока не возник институт брака, который «закрыл вопрос»: привёл к алтарю богов — всё, твоя. Примерно так же и с институтом собственности: пока всё было ничьё, вечно висела угроза «войны всех со всеми», а как придумали, что неодушевлённые предметы тоже, как и праматери, могут кому-то конкретному принадлежать и это есть признаваемое всеми право — драка в целом закончилась. И так далее.

Но из этого следует, что любое следующее решение основано на наборе предыдущих, и они им в общем-то не отменяются, а как бы уходят «в фундамент», в базу. И, значит, невозможно прыгать через этапы и волюнтаристски упразднять предшествующую форму до тех пор, пока не снял соответствующий конфликт. В этом смысле — радикальный тезис — общественная и, далее, коммунистическая собственность может возникнуть только там и тогда, где и когда корректно решён вопрос с собственностью частной. А, соответственно, плановая экономика может возникнуть только на базе хорошо развитой и нормально работающей рыночной. Советский же коммунизм, директивно отменив и то, и другое, загнал нас в дурацкую ситуацию строительства здания «начиная с крыши»: не может состояться общественная собственность там, где вообще никакой нет. И план, в свою очередь, строиться должен «поверх» рынка, а не _вместо_ него.

Изящное решение состояло в том, чтобы, извернувшийся ужом, попытаться построить рынок, частную собственность и капитализм прямо «внутри» уже существующей планово-коммунистической надстройки. Сейчас, в 20-е годы XXI века, мы уже знаем, что это не такая уж и утопия — см.опыт китайских товарищей. Но тогда…

Мне давно бы уже пора положить базовую гипотезу «рабочей модели» распада СССР, как я её на данный момент понимаю, а я всё топчусь вокруг да около, на дальних подступах. Поэтому сейчас будет кратко, пока что голо и бездоказательно.

Итак. Из предыдущих двух текстов понимаем вводные, с которыми имела дело «коалиция реванша» на начало 80-х. Контур экономического развития сломался, экономика начала тормозиться и встала. На внешних фронтах нагрузка выросла. Распределение ресурсов оказалось в руках ведомственных и региональных лоббистов. В «гонке потребления» появились привилегированные группы, быстро наращивающиеся ресурсы, в том числе и аппаратные. Попытки перезагрузки системы, самая масштабная из которых — принятие новой Конституции — результатов не дали.

Короткое 15-месячное правление Андропова сейчас почти не анализируется как какое-то отдельное событие, воспринимается разве что как эпизод в контексте «пятилетки пышных похорон». Между тем это была, по сути, альфа-версия будущей Перестройки. Его лейтмотивом внутри страны стала масштабная антикоррупционная кампания — от дела Чурбанова до дела «о злоупотреблениях в органах внутренних дел», приведшего к самоубийству министра Щёлокова. На гражданах она тоже отразилась — кампанией по повышению трудовой дисциплины, пресловутая «ловля прогульщиков». Политический итог был таким: все испугались. Все поняли, что расслабленный «застой» кончился, советская власть вспомнила былое, и в воздухе даже запахло табаком из сталинской трубки. Особенно испугались те, кто в предыдущие годы «устроился» лучше других. Именно поэтому аппарат встал стеной против назначения Горбачёва сразу после смерти Андропова, и генсеком оказался полуживой Константин Устинович. Но это была лишь отсрочка — для многих, однако, жизненно необходимая: люди начали готовить «запасные аэродромы».

Горбачёв и его команда, придя к власти весной 1985-го, вполне понимали шаткость своего положения, а также влияние сил, с которыми им предстояло столкнуться. Но это лишь сделало их игру более отвязной. Практически сразу после прихода Горбачёв начал ковровую замену руководителей среднего уровня — своих постов лишились тысячи людей по всей стране, и на их место встали новые назначенцы. Откуда их брали? С той же «скамейки запасных», с которой вышел и сам Горбачёв — это были «вторые номера».

Почти сразу выяснилось, что у бенефициаров «застоя» есть целый арсенал способов борьбы за сохранение позиций, и они не будут стесняться в средствах. Самый яркий пример — назначение Геннадия Колбина вместо Динмухамеда Кунаева на должность главы Казахстана: «национальные элиты» его попросту смели, результатом чего и стало восхождение товарища Елбасы, будущего отца казахской государственности. В случаях, когда «вторых номеров» брали из нацкадров, дело шло полегче: например, когда детдомовца Ниязова, скорее ленинградца, чем туркменистанца, поставили в Ашхабад, он потом вполне бескатастрофно превратился в Отца Всех Туркмен и умер золотой статуей; но на тот момент он был чем-то вроде марсианского десантника. Но главное веселье было с Узбекистаном, где уже вовсю раскручивался маховик «хлопкового дела» — Тельман Гдлян был назначен его вести ещё при Андропове.

В борьбе с «нацэлитами» (особенно здесь выделяется почти личное противостояние с Алиевым) Горбачёв укреплял позиции, вытаскивая на руководящие должности в центр таких же, как он сам когда-то, секретарей обкомов из различных регионов РСФСР — самые яркие, пожалуй, Лигачёв и Ельцин. Они все были очень разные, но было одно, что их всех объединяло: это пусть и не произносимый прямо, но подразумеваемый лозунг «хватит кормить…» Единственным из всех «националов», кто с самого начала оказался на горбачёвской стороне, был бывший глава Грузии Шеварднадзе, но у него была своя миссия — «внешний контур».

На внешнем контуре Горбачёв искал — и нашёл — новую точку опоры. Запад встретил его с распростёртыми, он какое-то время наслаждался ролью мировой суперзвезды. Но его радикальные инициативы по разоружению были направлены не только во внешний мир. Ещё это была часть стратегии борьбы с другой ключевой группой бенефициаров брежневской эпохи — «красными директорами», в первую очередь с ВПК. Важнейшая функция «разоружения» — это формирование оснований для радикального сокращения затрат на производство и разработку новых вооружений. А значит, перебалансировки всей системы приоритетов при перераспределении ресурсов. И нужно было очень веское политическое обоснование для того, чтобы «заткнуть» всех тех, у кого отнимали гигантский кусок бюджетного пирога.

Но само по себе потепление с Западом никак не решало другую внутриполитическую проблему — с населением. Усилия по повышению дисциплины, борьба со злоупотреблениями, уголовные дела и посадки, антиалкогольная кампания — всё это вызывало в коллективной памяти и у народа, и у элиты самые худшие воспоминания и ассоциации. И в поисках решения для того, чтобы максимально «отстроиться» от мрачных аллюзий на советскую кампанейщину, горбачёвская команда пошла на радикальный шаг — она начала «развинчивать гайки» внутри страны, давая голос вчерашним диссидентам и инакомыслящим, но стараясь натравить их на своих главных врагов — ту самую брежневскую бюрократию, «красных директоров» и руководство республик.

Итак, возник парадоксальный альянс — «силовики», жаждавшие возможности «прижучить» разгулявшуюся номенклатуру, «русские секретари», выступавшие за перебалансировку ресурсов от нацреспублик к русскоязычным регионам, и т.н.«демократы» — диссидентствующая интеллигенция, которой наконец-то дали трибуну для критики. Но вся эта коалиция, замыкавшаяся на фигуру Горбачёва, была в жёстких противоречиях внутри себя самой — и развалилась в ходе событий 1987-89 годов. «Демократы» начали атаковать не только «бюрократию», но и «силовиков», Ельцин взбунтовался и повёл свою игру, Лигачёв и другие выдвиженцы начали защищать систему — уже и от Горбачёва. А противники — в первую очередь республиканские элиты — показали, что уловили суть момента, и что своя прикормленная интеллигенция, отвязная и говорливая, есть не только у товарищей из Политбюро.

Именно так за четыре года сформировался тот бурлящий котёл противоречий, который предсказуемо и взорвался — сначала на XIX партконференции, а затем и на эпохальном Съезде. Практически все силы, которыми Горбачёв попытался воспользоваться для решения задач Перестройки, обернулись против него самого. Включая и «внешний контур» — оборотной стороной дружбы взасос с Западом стало внезапное и обвальное крушение «соцлагеря», и вчерашний триумф обернулся катастрофой.

Финальный добивающий удар нанесли сидевшие до поры до времени тихо «красные директора». Если вы вспомните состав ГКЧП, он сам по себе говорит о многом: это были люди, чья программа сводилась к тому, чтобы, говоря языком того времени, спасти «единый народнохозяйственный комплекс» в условиях политического распада — и советского блока, и уже самого СССР. Но, несмотря на присутствие там целого иконостаса «силовиков», среди них не было никого, кто был политически способен отдать приказ стрелять по людям. Такого, как… Ельцин.

Наверное, в этом и состоял единственный шанс всё же сохранить СССР: Ельцин должен был быть не на танке у Белого Дома, а среди участников той самой пресс-конференции 19 августа. Он бы справился, мы теперь это знаем. Но директора — на то и директора, что не политики.

Итак, ключевое.

1. Неизбежность радикального управленческого и политического манёвра для _любого_ руководства СССР была предопределена в 70-е, когда была утрачена возможность управлять экономическим развитием, возникла коалиция бенефициаров «верхнего» распила, а на внешнем контуре снова замаячила угроза политической изоляции страны и надрыва экономики в очередном витке «гонки вооружений».

2. «Перестройка» реально началась не в 1985, а в 1983 году — с масштабной антикоррупционной кампании, поставленной на паузу вследствие смерти Андропова, но оставившей страну в состоянии «раскола элит».

3. Пришедшая к власти в 1985 году группа «заднескамеечников» во главе с Горбачёвым имела поначалу достаточно ясный план действий и решений, однако не имела достаточных ресурсов (аппаратных и политических) для их реализации и преодоления сопротивления других групп. В борьбе за лидерство она собрала вокруг себя разнородную ситуативную коалицию из силовиков, «русских» секретарей и диссидентствующей интеллигенции, а также попыталась опереться на проактивную внешнюю политику. Все без исключения эти силы спустя недолгое время повели войну уже друг с другом — и против центрального руководства.

4. Руководящие элиты нацреспублик «отзеркалили» манёвр центра, собрав вокруг себя коалиции из местной интеллигенции и нацкадров в аппарате. Это привело к стремительному взрыву националистских и сепаратистских настроений по всей стране, хотя изначально всё происходило исключительно в пространстве внутриаппаратной и внутриэлитной борьбы.

5. Начинавшаяся вполне травоядно кампания по борьбе с «бюрократизмом» и «перегибами» довольно быстро перетекла в кампанию по борьбе с коммунистической идеологией и советским строем как таковыми. На этом фоне усилия по «демократизации сверху» привели к доминированию в повестке идейных антикоммунистов, а в республиках — и националистов. Они, как и большевики в 1917-м, оказались просто наиболее радикальными, а потому и наиболее популярными выразителями того, куда и так шёл весь мейнстрим.

6. Из всех потерь, которые понесла горбачёвская коалиция, самой критичной оказалась потеря Ельцина. Вокруг него начал складываться альтернативный центр — куда включалась и «русская партия» с «хватит кормить», и диссидентствующая интеллигенция, и часть силовиков, которые начали видеть в нём более решительного и последовательного лидера, чем Горбачёв.

7. Финальный добивающий удар по Горбачёву нанесла ещё одна группа бенефициаров брежневской эпохи — «красные директора», решившиеся на авантюру с ГКЧП. Учитывая то, что война с ними шла фактически непрерывно с 1983 года, даже удивительно, что они ждали так долго. Однако их план потерпел крах по одной причине — среди них не нашлось ни одного политика, способного взять на себя ответственность за неизбежную уже в данном случае кровь.

Ну и под конец повторю свой тезис, с которого я начал серию. Беловежские соглашения уже ничего не решали. Игра была сыграна, проект Перестройки потерпел катастрофу на всех фронтах. Но я всё же не готов, как ни странно, бросать камень в его инициаторов и организаторов. В каком-то смысле, у них просто не было выхода. Почти на каждом из этапов.

Но это не последний текст серии. Потому что осталось восстановить последовательность того, как именно происходила потеря контроля над ситуацией.