В прошлые годы, заныривая 31-го летсом в новогодний оливье на многодней, люди знали, что «после праздников» их ждёт возвращение в нормальный социальный мир. Ковидная действительность сделала своё чёрное дело — сейчас многие подсознательно сомневаются в том, что такое возвращение вообще произойдёт. Одно из интересных свойств ковидного мира — «праздник каждый день», в том смысле, что нечто похожее на новогоднюю «изоляцию» теперь у многих сопровождает обычное, рутинное, повседневное бытие.

Ноябрьско-декабрьская эпидемия самоубийств и депрессий — эхо разрыва значительной части социальных связей, «кругов», в которых вращались люди. Записная книжка похудела; количество мест, в которых — по работе ли, или в рамках социального досуга — можно было общаться, кратно уменьшилось. Мир съёжился; теперь не попутешествуешь так же запросто, как раньше. И, главное, стало абсолютно непонятно, как именно можно будет вновь «расширить круги».

На ноябрьском форуме политтехнологов, куда я не поехал, по свидетельствам очевидцев, пили как не в себя. Стандартный крестьянский «праздник урожая» накануне долгой зимы — большинство ведь понимало, что в ближайшие годы работы по специальности будет исчезающе мало, и многим придётся, по крайней мере временно, «переквалифицироваться в управдомы».

Во многих постах из ленты сквозит тревога. Люди не понимают, есть ли им вообще место в жизни «после праздников». Некоторое количество известных персон номинировали в «иноагенты», но в каком-то смысле каждый сейчас немного иноагент — кроме тех, у кого есть гарантированная «точка привязки» к системе централизованного распределения социальных ролей. Понятно, что наилучший сценарий для таких времён — «сидеть тихо», но это если хоть как-то есть на чём вообще сидеть. Кто-то пытается пугать войной — но, кажется, иные согласны уже даже и на войну, лишь бы хоть что-то сдвинулось в намертво остановившемся времени, где некуда пойти.

Для меня такая система координат — идеальная среда проектирования. В принципе, при должной фантазии можно мутить любой движ — на него гарантированно наберутся охотники. Общество, как сжатая пружина, накапливает энергию — «лишние люди», потерявшиеся и выпавшие из съёжившейся как шагреневая кожа социальной реальности, наверняка рванут туда, где обозначится хоть какой-то намёк на новые возможности. Собственно, именно возможности — главный дефицит и самое лакомое предложение. Любой, кто начнёт свой спич с «новой надежды» — захватит инициативу. Вопрос лишь в том, чтобы такое обещание не оказалось пустым.

Что бросается в глаза по Казахстану. Протесты идут четвёртый день, но до сих пор в публичной сфере не всплыл никто, способный или хотя бы пытающийся говорить с властью от имени протестующих. Чистый «низовой пожар», а для Ак-Орды — «бой с тенью».

Собственно, это к моделям политсистемы, к её дизайну. Там, где есть легальная парламентская оппозиция, она всегда и возглавляет протесты, буде таковые случаются. Там, где её нет, поневоле — даже той же пропаганде и спецслужбам — приходится рассказывать про тайных врагов, закулисные силы, внешних агентов и т.д. Альтернативная версия — что происходящее есть результат накопившихся внутренних социальных проблем и противоречий, что это естественный процесс — слишком невыгодна для власти, тк её базовая конструкция — «в Багдаде всё спокойно».

Дальше это вопрос подхода. Как удобнее — иметь дело с «субъектной», институционализованной оппозицией, которая хоть как-то в состоянии управлять протестным движем, или выводить ситуацию в режим «бой с тенью», когда неизбежно приходится валить всё на внешние тёмные силы? Приведу забытую уже цитату Суркова из 2005 года: «Если провалится попытка построить в России демократическое общество — значит, останется воссоздавать полицейское государство».

Важно понимать вот что. Спецслужбы вполне эффективны в точечной нейтрализации политически активного меньшинства. Но они беспомощны в работе с явлениями социальной природы — тем самым внутренним напряжением, которое может выплеснуться почти «на ровном месте» — поначалу и без вождей, и без лозунгов, и без особой организации.

Глупо повторять азбучные истины из учебника социальной физики, но общество, где есть социальное неравенство, которое лишь углубляется по мере роста экономики, да ещё и с положительной демографией — это идеальный субстрат для революционного взрыва. Можно сколько угодно валить всё на бейрутского сварщика, но проблема-то не в нём, а в трёх тысячах тонн селитры в центре города.

У нас, кстати, не так. Экономика не растёт, население стареет, и взрываться в общем-то особо нечему. Парадокс: вот если бы мы и вправду решили лет 10-15 назад задачу устойчивого экономического роста и устойчивой же положительной демографии — тоже были бы сейчас в зоне риска. Может, поэтому и стагнируем, что по большому счёту всех всё устраивает?

Вот тут многие, включая и Незыгаря, подняли плач, что, мол, не осталось у нас в отечестве годных экспертов по Казахстану. А вы хоть представляете, какая это адская миссия — быть действительно практикующим, а не кабинетным экспертом по Казахстану? Вы хоть раз пробовали пить с очередным Кабанбай Батыром у него в гостях, заедая бешбармаком, и выжить после этого? Я — пробовал; и даже отчасти выжил. Но был моложе. Сейчас годы уже не те, и главное, печень уже не та. А если не делать этого — так и вообще ничего не поймёшь. Специальная работа, специальные люди нужны.

«Люди вышли…» «мирный протест…» «несменяемость…» «власть достала…»

Окей, встанем на эту точку зрения. Согласимся — а я, собственно, и согласен — что у массовых протестов чаще всего есть глубинные причины, не сводящиеся к разборкам элит, козням враждебных спецслужб и заговорам международных террористов.

Но вот давайте под этим углом проанализируем по свежим следам казахстанские события. Предположим, в первые два дня имел место мирный протест доведённых до отчаяния граждан (специально копирую риторические формулы из пропаганды). Но потом, видя, что ситуация выходит из-под контроля властей, к делу очень быстро подключился и криминал, и разные недовольные внутриэлитные группы, и, возможно, часть силовиков, с этими группами аффилированных. В результате ситуация стала стремительно сваливаться в кровавый ужас, поджоги, мародёрство и прочие подобные радости. Допустим даже, что даже и это — следствие многолетнего пребывания у власти авторитарного, кланового, закрытого и коррумпированного режима, который готов типа на всё.

Но у меня, тем не менее, вертится на языке простой вопрос. В тот эпохальный исторический момент, когда демократически настроенные мирные граждане свободно и радостно свергают опостылевшую тиранию в какой-нибудь столице — КТО отвечает за то, чтобы в течение всего этого времени в помянутой столице хотя бы просто продолжали работать водопровод, канализация и электрическое освещение? Должны ли эти люди, будучи тоже демократически настроенными патриотами, бросать свои рабочие места на очистных сооружениях и трансформаторных подстанциях — и присоединяться к протестующим на площади, как им велит в этот момент их гражданский долг и чувство справедливости?

Допустим, нет. Они, наоборот, как и врачи в больницах, как и сотрудники дорожных служб, чистящие снег на дорогах, и т.д., должны сделать всё для того, чтобы мирная жизнь в процессе смены власти нисколько не пострадала, и потому их долг, наоборот, состоит в том, чтобы оставаться в такие моменты на своих рабочих местах.

Тогда кто же идёт на площадь свергать тирана? Очевидно, исключительно те, от чьей работы не зависит никоим образом обеспечение нормального функционирования инфраструктуры мегаполиса. Всякие там люди свободных профессий и безработные — собственно, они, по идее, и должны репрезентовать на этой самой площади волю всего остального угнетённого народа, как его безусловно лучшая часть.

А ещё в развитом, современном, цивилизованном государстве эта самая власть должна уметь одновременно вести под камеры диалог с лидерами протестующих за каким-нибудь круглым столом и следить за тем, чтобы в магазинах не кончалась еда, в банкоматах — деньги, а вылезшие под шумок криминальные элементы не принимались грабить прохожих на улицах. И только при соблюдении всех этих условий мирный и демократический протест может бескровно и счастливо привести к смене опостылевшего и коррумпированного режима. Во всех остальных случаях такая попытка, сколь бы благонамеренными и возвышенными ни были её первоначальные инициаторы, с близкой к 100% вероятностью приведёт к обрушению ситуации в мрак, хаос и войну всех против всех — см.Дамаск-2011.

Короче, пресловутая «цветная революция» — это роскошь, доступная исключительно обществу, находящемуся на весьма высоком уровне цивилизационного и институционального развития. Где противостоящие друг другу силы могут быть не согласны друг с другом по куче пунктов, но есть базовый консенсус, что канализация должна работать, а людей на улицах не должны убивать; и любой, кто его нарушает, свой или чужой — за чертой.

Собственно, как и у тех, кому доступна роскошь смены власти путём выборов.

Мораль сами придумайте, пожалуй.

Одно из последствий казахстанского шухера — сильно обогатившийся новыми словами общеупотребительный русский язык. В него теперь вошли на правах самостоятельных терминов жуз, шал, мамбет, елбасы, олмен и без числа всяких прочих агашек. В Казахстане многие годы подтрунивали над так называемым «шала-казахским языком» — это такой адский русско-казахский суржик в стиле «ол жiгiт, красавчик». Сейчас впору говорить о «шала-русском» — ну, например, любой без году неделя блогосферный «казахский политолог» уже поймёт и даже объяснит, что такое, к примеру, Ротенберг-ру Старшего питерского жуза, или Путин-Байден шал-кездесу. Впору по-новой перечитывать Хольма ван Зайчика, про цветущую империю Ордусь.

Да просто какой-нибудь её однокурсник из МГИМО у них на соцсетях теперь сидит и не может до сих пор забыть, как его за пивом гоняли… а школа-то общая: «в ж… раздельно, нах… вместе, а «черномазая обезьяна» с большой буквы, потому что принц»

Интересно, это говорит больше о моем уровне или об уровне российских дипломатов?

https://news.1rj.ru/str/micromedia666/24826

Очень тезисно.

1. Роль русского языка в мире падает и, несомненно, в ближайшей перспективе будет падать. Он останется региональным языком, но его чем дальше, тем больше будет не хватать для самых разных задач и сфер применения даже в России, и как минимум у «верхней квинтили» общества обязательным вторым с раннего детства будет английский.

2. У стран-соседей, которые находятся в стадии более быстрой дерусификации, с их национальными языками будет происходить то же, но ещё быстрее — не только у «верхней квинтили», а у почти любого человека, рассчитывающего хоть на какую-то карьеру или самореализацию, английский будет становиться даже не вторым, а основным языком получения знаний; все остальные будут «мамбетами». Условно говоря, русский будет умирать долго и тяжело, а даже тот же украинский, хоть пять раз государственный у себя в государстве, превратится в язык низших слоёв общества и фольклорный рудимент намного быстрее; то же касается и остальных — кроме, наверное, азербайджанского, который будет всё ближе и ближе к турецкому, пока не станет одним из его диалектов окончательно. Молдавский и так считай румынский, но у румынского та же судьба.

3. Можно ли в целом развернуть ситуацию с русским? В принципе можно, но вопрос — действительно ли мы этого хотим? Потому что придётся идти на неприятные решения.

4. Русский — действительно, довольно сложный в изучении/освоении язык для не-носителя. Наверное, один из самых сложных среди европейских — не считая, понятно, венгерского, финского/эстонского или какого-нибудь баскского. Он очень неудобен как lingua franca. По большому счёту, он так и остался языком тех, кто его в современном виде создавал — языком дворянско-разночинной интеллигенции XIX века, лишь немного «подрихтованным» советско-еврейской интеллигенцией ХХ-го. Три рода, шесть падежей (только официальных, а в реальной разговорной практике — до 15-ти), адская фонетика, флексии, безумный синтаксис — всё это рассчитано именно на носителя, с детства оттачивавшего этот сложный инструмент.

5. Любая сколь-нибудь серьёзная попытка превратить его в lingua franca для значительного числа не-носителей приведёт к тому, что резко ускорятся те процессы, которые и так происходили с ним даже в СССР, где половина населения учила его как второй: возникнет пиджин-русский, типа того, который мы слышим на рынках, где много кавказцев и азиатов, но только используемый примерно везде. Языковой нормой (а не «неграмотностью», как сейчас) станет игнорирование родов, падежей, приставок, суффиксов, причастных и деепричастных оборотов. Этот пиджин будет всё чаще обходиться без кириллицы, в борьбе за распространение его рано или поздно придётся латинизировать. Литературный кириллический русский будет тем временем несколько поколений загнивать замкнутым в узкой среде носителей.

6. Самое главное — как много останется процессов и сфер деятельности, для которых русский язык будет необходимой и достаточной операционной средой? Возможна ли, например, будет международная компания, языком управления в которой останется русский? Будет ли существовать на русском современная наука, будет ли русскоязычное страноведение, будут ли достаточно оперативно переводиться или хотя бы реферироваться книги и т.д.?

7. Язык — более важная и значимая вдолгую «надсистема», чем государство. Все failed states — failed во многом потому, что их основные языки попросту непригодны для задач госстроительства. В этом смысле правильная постановка вопроса — не «что делать с государством», а «что делать с языком».

Русский язык и госстроительство. Проблемное поле.

В предыдущем посте, про проблемы актуального русского языка, у многих возникли вопросы по поводу последнего, седьмого тезиса — что язык это более значимая надсистема, чем государство. И что успехи госстроительства зависят от качества языка, на котором оно ведётся. «Исправление имён», 正名, говорил Конфуций. Ниже будет несколько коротких иллюстраций к тезису, на материале главного документа нашей современной государственности — Конституции РФ.

1. Преамбула. «Мы, многонациональный народ Российской Федерации, соединённые общей судьбой…»

Во-первых, сразу двойка по школьному русскому — конечно, «соединённый», а не «соединённые».

Во-вторых, «многонациональный народ Российской Федерации» — это, конечно, уже смысловая катастрофа. Формула предполагает, что «наций» много, а «народ» один, но в практике языка всё ровно наоборот — это «народов» много, а «нация» — гражданская нация — одна. Но у нас когда говорят «многонациональный», имеют в виду не нации, а «национальности» — такая отрыжка советского новояза, обозначавшая кое-как оформленную декоративными институтами национальную автономию внутри единого СССР. Впрочем, «многонациональностный» было бы ещё ужаснее, хоть и точнее.

В-третьих, вот эта калька из преамбулы американской конституции — We the People of the United States — хромает потому, что перевод people как «народ» — очень грубый и не вполне корректный. There are 5 people in the room — это что, «пять человек народу в комнате»? А, в свою очередь, само слово «народ», исторически обозначавшее темп прироста зависимого/крепостного населения на территории за отчётный период, как «приплод» у скота, является зашифрованным оскорблением. В отличие от people, которое восходит к латинскому populus (изначально обозначавшему «совокупность проживающих в городе отцов семейств») и корректнее всего, наверное, переводилось бы как «люди» или «людство».

В-четвёртых, само слово «федерация» не несёт никакого смысла — это латинское заимствование, до сих пор корректно не переваренное русским языком: чего стоит одно моё любимое «Совет Федерации Федерального Собрания Российской Федерации». Латинское foedus, от которого произошла «федерация», это вот что такое: «foedus, в обширном смысле назывался всякий договор, в более узком значении — государственный договор, заключенный посредством религиозных торжественных обрядов». Короче, правильно по-русски было бы «Российский договорняк».

Итак, правильная фраза: «Мы, многонациональностное людство Российского Договорняка, соединённое…» и далее по тексту.

Поехали дальше. «…соединенные общей судьбой на своей земле, утверждая права и свободы человека, гражданский мир и согласие, сохраняя исторически сложившееся государственное единство, исходя из общепризнанных принципов равноправия и самоопределения народов, чтя память предков, передавших нам любовь и уважение к Отечеству, веру в добро и справедливость, возрождая суверенную государственность России и утверждая незыблемость ее демократической основы, стремясь обеспечить благополучие и процветание России, исходя из ответственности за свою Родину перед нынешним и будущими поколениями, сознавая себя частью мирового сообщества, принимаем КОНСТИТУЦИЮ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ».

Итак, земля — своя, судьба — общая. Это очень понятно по истории ранней советской власти — когда выяснилось, что земля — твоя, а вот собранный тобой на ней урожай — общий.

«права и свободы человека». Термин, понятно, из Хельсинских соглашений, и с тех пор является одним из инструментов взламывания чужих суверенитетов со стороны самозваных мироправителей. Самыми разными способами, вплоть до известной чеканной формулы Хиллари «gay rights are a human rights, and human rights are a gay rights». Получается, мы под всей этой ботвой тоже подписались, да не где-нибудь — в преамбуле Основного Закона.

«сохраняя исторически сложившееся государственное единство». Жизнь показывает, что всякая попытка сохранить «исторически сложившееся» единство приводит нас к ожесточённым спорам об истории — что именно и как именно исторически сложилось. Вот Крым, например, исторически сложился или нет? Корректного правового определения, что такое «исторически сложившийся», не существует.

«исходя из общепризнанных принципов равноправия и самоопределения народов» — заметьте, даже тут, в том же самом предложении, уже заработала обычная языковая норма — что народов много, а нация одна, то есть ровно в обратку использованному в начале термину «многонациональный народ».

«веру в добро и справедливость» — тут полезно было бы, раз речь идёт о _вере_, уточнить конфессиональный статус — ибо в разных верах и «добро», и «справедливость» сильно разные.

«возрождая суверенную государственность России…» — видно, что речь идёт не о стабильном состоянии государственности, а о перманентно идущем процессе «возрождения», очевидно из какого-то небытия. Понятно, что это эхо процесса «отделения России от СССР», на момент 1993 года ещё не вполне завершившегося. Но вот с тех пор мы и не то чтобы живём в суверенном государстве, сколько «возрождаем суверенную государственность». Почувствуйте разницу.

«утверждая незыблемость её демократической основы». Итак, у нас не государство, а государственность, что не одно и то же. И той как бы нет — она находится в перманентном процессе «возрождения». Но у неё зато точно есть «демократическая основа», которой мы, в данном случае, «утверждаем незыблемость».

Наконец, «исходя из ответственности за Родину перед… поколениями» и в то же время «сознавая себя частью мирового сообщества». То есть ответственность у нас перед поколениями, а себя мы при этом осознаём «частью» некого «мирового сообщества». Может у «части» быть ответственность, выходящая за пределы интересов целого или прямо им противоречащая? Точно ли у «сообщества» (тоже, понятное дело, термин абсолютно непрояснённый) есть готовность разделять с нами нашу ответственность за Родину перед этими самыми поколениями? По жизни — скорее нет.

Итого — уже преамбула есть текст, глубоко противоречивый сам в себе и замусоренный и с лингвистической, и с концептуальной, и с правовой точки зрения.

Один мой старший товарищ, большой любитель женской красоты, на рубеже веков наставлял меня, в то время юного и неопытного. «Украинская женщина продаётся не так, как русская женщина. Русская женщина — это почти всегда Сонечка Мармеладова, с вечными надрывными терзаниями, что вот она вынуждена брать у тебя эти грязные деньги, что в юности она любила талантливого скрипача Сашу, но он был бедный и рано спился, и у них ничего не вышло, а теперь вот она живёт с тобой, мерзким циничным бесчувственным скотом, и терпит тебя только из-за этих самых денег, и в этом её боль и трагедия. Украинская женщина ничем этим не заморачивается — она любит тебя целиком и полностью, без всех этих толстоевских заморочек, и именно как мерзкого циничного скота, потому что сама такая же. Но любит только до тех пор, пока у тебя не закончатся деньги или пока ей вдруг не встретится кто-то с кошельком толще, чем у тебя».

Такая же разница, говорил он, между российскими и украинскими пропагандистами…

К серии текстов о языке. «Нация» и «национальность» коррелируют друг с другом примерно так же, как «государство» и «государственность» («дух» и «духовность», «народ» и «народность», «честь» и «честность», «воля» и «вольность» и т.д.) В большинстве случаев логика одна и та же: второе — это нечто, имеющее некоторые признаки первого, но им не являющееся в полной мере. Объект, частично соответствующий изначальному первообразу.

Это очень хорошо иллюстрирует, в частности, слово «законность», используемое у нас часто не только в прямом значении, но и в том, в котором должен был бы использоваться «закон». Законность в русском понимании — это когда люди порешали свои вопросы, но букву закона соблюли, придраться трудно. И это совсем не то же самое, что «диктатура закона», в каком-то смысле ровно противоположное.

#ИсправлениеИмён

Всем любителям киргизского джаза посвящается

Я уже много лет повторяю при случае фразу: первоисточник коррупции — не генералы, а генеральские жёны (дети, тёщи, любовницы, племянники, двоюродные братья etc.); короче, в широком смысле «семьи».

Одна из причин удивительной живучести христианской церкви как института на протяжении времени, превышающего историю всех ныне существующих государств — это обязательный целибат высшего (а у католиков — и обычного) духовенства. Понятно, что это решение, у которого множество минусов и издержек, но по самому большому счёту оно сработало. Семья, род — это институт много более древний и прочный, чем, например, государство или та же церковь, и опирающийся на факторы куда более действенные — секс, кровное родство, отцовский/материнский/сыновний/дочерний долг и т.п.

Ещё одно интересное, но уж совсем жёсткое решение — это институт придворных евнухов в Китае и в Византии. Тут людей на физическом уровне лишали возможности иметь секс, и тем самым снимали все помянутые риски.

Тут место для важного обобщения. Место во власти, и в особенности в госаппарате — это такое место, где ты функция и себе не принадлежишь. Не только твоя жизнь и твоё время, но и твои естественные человеческие проявления, желания и инстинкты должны быть так или иначе ограничены — просто если по-другому, ты не можешь удержаться от искушения воспользоваться теми огромными возможностями, которые даёт эта самая власть, и обернуть их лично себе (и семье) на пользу. И сам себе ты это как-то можешь объяснить и выстроить — но сделать то же самое с близкими, которые, в отличие от тебя, не там, а рядом, но в то же время по-прежнему «обычные люди», в разы труднее. И я лично, в том числе и на себе, видел и испытывал действие этой жёсткой механики — когда выбор у тебя либо дистанцироваться от близких, «стать чужим», либо начать жить по принципу «всё в дом». Здесь всегда либо гнилые компромиссы, либо жёсткие решения или-или. В моём случае решением было отодвинуться подальше от мира «должностей», но это тоже своего рода гнилой компромисс.

Теоретически можно в каком-нибудь секретном хогвартсе готовить когорту чиновников-бессеребренников, которые будут принимать решения на миллиарды, сидя на госзарплате в несколько десятков тысяч, и руководствоваться при этом лишь мотивами общего блага и величия Отечества. Но мне трудно представить, в каком таком хогвартсе нужно готовить для них жён/мужей, готовых согласиться с этим положением вещей. Особенно в таком обществе, где этот стиль жизни, мягко говоря, не является массовой нормой.

Конечно, всегда будут резонёры, которые расскажут, что решение проблемы в том, чтобы исключить саму возможность для бюрократии принимать решения на миллиарды в кабинетах, сделав любую процедуру полностью публичной. Но это утопия. Ладно там военная/оборонная сфера, где решения по определению не могут и не должны быть публичными. Но вот ты, например, новую дорогу проектируешь — и лучше бы удержать в тайне то, где она будет проходить, чтобы ушлые сквоттеры не выкупили под шумок «публичных процедур» эти земли и не успели понастроить на ней дорогих объектов под выкуп. Это просто из моей практики история, а таких можно тысячи привести.

История Назарбаева — это история о том, как неглупый человек с бекграундом достаточно современной на тот момент управленческой системы пытался «из себя» построить суверенное государство фактически в чистом поле, а получилась всё равно архаическая семейная кормушка, выдающая себя за этнократию, но не являющаяся даже и ею. Теперь, при Токаеве, будут, наверное, пытаться её как-то превратить в «настоящую» этнократию — тоже варварская, но всё-таки несколько более продвинутая модель. Не уверен, что получится. Того же самого для России взыскуют «русские националисты» — но, боюсь, если дойдёт до практической реализации, скорее всего получится примерно это же — старший жуз, главный род, а все остальные, хоть и тоже русские, но по жизни мамбеты, которых будут кормить сказками про то, как всякие неруси их хлебушек подъедают. Просто не вижу никаких защитных механизмов против такого сценария.

Кроме, разве что, института евнухов.

У меня есть вопрос к моим друзьям и знакомым, а также известным людям, которые сейчас участвуют в публичной кампании по поводу назначения министром информации Казахстана Аскара Умарова.

Как бы вы отнеслись к тому, чтобы в Российской Федерации «министром информации» или на какую-то похожую должность назначили человека, который относится к роли и месту русского народа в России так же или примерно так же, как Аскар Умаров относится к роли и месту казахского народа в Казахстане?

Вопрос просто на понимание.

Меня попросили пояснить мою собственную позицию по Умарову.

Она примерно такая. Режим позднего нурсултаната — это семейно-клановая модель, пытающаяся для внутреннего употребления выдавать себя за этнократию, а для внешнего и полувнешнего — за многонационалию. То есть для совсем своих «родня превыше всего», для полусвоих, то есть соплеменников, «великий казахский народ», для России и местных русских — «многонациональный Казахстан» с почти дословными кальками из российского же официоза.

По факту получилось примерно следующее. Если ты казах из правильной семьи — у тебя будет всё ок почти в любом случае. Если ты казах, но из неправильной семьи — у тебя есть шансы на карьеру, но они зависят от того, насколько ты «русифицировался» (=«цивилизовался») в разных смыслах, от языка до бытовых привычек, то есть стал шала-. Если не «цивилизовался» и остался нагыз — сиди в юрте и крути хвосты кобылам. Если же ты местный русский — тоже, в общем, особо шансов ни на что нет, потому что есть свои и есть шала-.

Собственно, примерно это и привело к взрыву — стойкая шизофрения в головах примерно у всех. Двое-, трое- и четверомыслие. В итоге базовой средой для вербовки пехоты на недавний штурм «режима» стала именно та часть казахов, кого эта модель вытолкнула «на обочину» — то самое оскорбительное слово «мамбет» (сам факт его оскорбительности уже о многом говорит — представьте, если бы у нас называть «иванами» стало оскорблением).

Умаров, насколько я его знаю (а знаю уже много лет) по его текстам — это примерно казахстанский Просвирнин. С бойким пером, нацдемскими взглядами с уклоном в «разжигание», при этом сам по себе абсолютный «шала-» с искренней верой в то, что он на острие именно «современности» и мейнстрима. В его картине мира движение из прошлого в будущее — это движение от «совка» к «здоровому национальному государству», где «меньшинства», конечно же, «знают своё место», государствообразующий народ один и государственный язык тоже один, далее везде.

Протеже Умарова Куат Ахметов, главный пропагандист пресловутых «языковых патрулей», на хорошем русском объясняет: вот вы, к примеру, приходите в Астрахани в магазин «Магнит», а там на кассе сидит казах — не мигрант между прочим, местный, его предки там всю жизнь жили. Вы ему по-русски — он вас посылает на казахском и требует общаться на своём. Как вы отреагируете?

Что ответить-то Куату, кроме как достать известную табличку «вы не понимаете, это другое»?

Теперь моя позиция. Лично я считаю, что Аскар Умаров человек недалёкий и неприятный, а его назначение министром — жест со стороны президента Токаева, конечно, к России недружественный. Но, как бы это сказать… тут нужно что-то более существенное, чем табличка «это другое».

Несколько мыслей вдогонку

1. С самых первых дней активной фазы событий в Казахстане в русских соцсетях стало хорошим тоном троллить самопальных «казахских политологов», которые ещё вчера были видными вакциноведами. Только ленивый не оттоптался. Однако в то же время сразу же выяснилось, что реальных экспертов, погружённых в ситуацию в соседней стране, знающих расклады и могущих комментировать ситуацию компетентно, у нас в стране не осталось НИ ОДНОГО. То есть не было способа вдогонку к шуточкам про «астрологи объявили» дать ссылку на аккаунт или площадку или СМИ, которое дало бы экспертизу другого качества. И в этом смысле, как ни странно, надо скорее уж сказать спасибо всему этому сброду вооружённых гуглояндексом сетевых волонтёров, которые хоть как-то смогли дать пусть сколь угодно неточную, но картину происходящего. А то, что у поднимающегося с колен Отечества в нужный момент не оказалось никого, кто разбирался бы в происходящем в государстве, с которым у РФ самая протяжённая общая сухопутная граница, и мог объяснить это многомиллионной аудитории, все эти дни жадно ловившей и обсасывающей фейкньюсы с различных пропагандистских помоек — это, как говорил Вовочка, фиаско.

2. То, что транспортниками привезли десантников в Алма-Ату и Астану — это все видели. А вот приехал ли ещё кто-нибудь, кроме бравых ребят с автоматами? Например, группа аналитиков, конфликтологов, социологов, специалистов в госуправлении — для того, чтобы проанализировать причины произошедшего, ход событий, действия основных фигур и работу институтов государства, включая силовые, а также динамику общественных настроений по факту произошедшего и восприятие событий людьми? Это же не столько вопрос о том, что дальше будет с Казахстаном — это уникальная возможность поучиться на чужих ошибках и поправить что-то у себя в консерватории? Насколько я знаю, так нигде вопрос не ставился — ни в МИДе, ни в спецслужбах, ни в АП, ни в профильных институтах Академии Наук, ни в мозговых центрах, ни где-либо ещё.

3. Есть ли хоть какая-то координация информационной политики по освещению решения ОДКБ, ввода войск, их почти столь же быстрого вывода, изменений в политической системе и кадровом составе казахстанской власти, будущего отношений между Казахстаном и РФ, Казахстаном и другими странами ОДКБ, Казахстаном и другими соседними и несоседними странами? Генералы нашей пропаганды сейчас пошли в публичную фронду из-за назначения одиозного персонажа министром информации в новом правительстве Казахстана — и это вообще единственное, что хоть как-то заметно в информполе. Больше — ничего; все уже переключились с Алма-Аты на Женеву.

4. Были ли исследования отношения российского общества к произошедшему? Замеры, опросы, мониторинги? Есть ли понимание, какое количество людей у нас поддерживало различные звучавшие в эти дни позиции — будь то заявления «конгресса интеллигенции» против ввода войск или, с другой стороны, призывы ряда публичных национал-популистов к продолжению «русской весны» в «южной Сибири»? Понимаем ли мы, как отреагировали наши люди на сбой в казахстанском сценарии транзита власти, и в какой степени, глазами наших сограждан, уместны параллели с Россией?

Империя, говорите?

Я вот думаю. Критикуя — предлагай. Два дня все пишут про казахстанского министра пропаганды. И никто не предложил кандидатуры на эту позицию с нашей, российской стороны. Где, блин, мягкая сила? А ведь она есть! Человек, родившийся и выросший в Алма-Ате, специалист по тюркским языкам, профессионал пропагандистских кампаний, фигура с мировым именем, твёрдый патриот и защитник прав русских, до кучи ещё и известный популяризатор «новой этики» в части толерантности к ЛГБТ — В.В.Жириновский. Ну да, немолод — но так ведь и президент Токаев тоже не мальчик. И вообще, сейчас тренд на активное долголетие.