В поисках разных образцов того, как в культуре осмысляются локдауны, наткнулся на древний советский фильм-комедию «Карантин», снятый в 1983-м. В детсаду объявили карантин, и работающие родители маются в попытках пристроить куда-нибудь пятилетнего ребёнка. Девочка в кадре — фактически моя ровесница (1977 г.р., я 1978-го), и фильм снят, что называется, «на раёне», где я родился и вырос; да и родители — советские ИТР, совсем как у меня, и точно так же маялись, куда меня девать. Короче, сплошное узнавание. За одним важным исключением — у девочки в фильме бабушки-дедушки сплошь писатели и академики, а у меня одна бабушка в деревне жила, а другая, хоть и в городе, тоже деревенская, с нулём классов образования. И сбагривали меня чаще всего либо в деревню, либо на дачу к «городской» бабушке.

Весной 2020-го, когда грянул первый локдаун, мы сразу же поймали на исследованиях ужас и неготовность родителей проводить весь свой день дома с детьми. Драки за телевизор и единственный домашний комп, рост бытового насилия, гигантские претензии к школе, оказавшейся неготовой к переходу в онлайн и т.д.

И я тогда сделал для себя наблюдение, которым хочу сейчас поделиться. Деревенский уклад, которого я застал довольно много, ибо в деревне провёл полдетства — имеет одно важное преимущество перед городским. В деревне ребёнок, едва научился ходить и говорить — уже работник, полезный человек: он может и грядку прополоть, и скотину покормить, и сено на чердаке переворошить, и к соседке сходить за квасом, и помочь ей вишни собрать, потому что старая и на стремянку ей лезть тяжело. И много всего он делает вместе со взрослыми, в непрерывном «уроке труда». В городе не так. Совместное время с родителями — это вечера и выходные, короче, время релакса. Телевизор, ужин, в парк куда-нибудь сходить. То, как родители _работают_, и что именно они делают _на работе_, он просто не видит. Никакой передачи опыта не происходит. Родители водят детей на всякие кружки, тестируя их на наличие тех или иных способностей, но и только. И уж конечно не происходит наследования профессий — всегда загадка, «кем захочет быть» ребёнок ближе к окончанию школы, и наверняка не тем, чем папа с мамой.

Моя мама, родившаяся и выросшая в деревне, всё же иногда брала меня к себе на работу. Там она поступала просто: брала печатную машинку, сажала меня за неё и говорила: делай что хочешь. Я самозабвенно тыкал в клавиши. К десяти годам я уже был способен перепечатывать ей и отцу какие-нибудь документы для работы, к 11 оказался в компьютерном кружке в доме пионеров, а в 15 уже мог подрабатывать набором, корректурой и вёрсткой книг в PageMaker на заказ. Как ни странно, это сработал тот самый деревенский паттерн.

Короче, очень важно, чтобы время, проводимое с детьми, тратилось не только на совместный досуг и быт, будь то уборка или поход в магазин, но и на совместную деятельность. На всю жизнь запомнил, как в мои 13 папа поручил мне перечертить силовую схему для насосной станции — не успевал вовремя сдать проект и зашивался. Я ночь не спал от свалившегося на меня бремени ответственности — понимал, что если я где-нибудь забуду на чертеже указать заземление, кого-нибудь при наладке может насмерть током ударить, и виноват в конечном счёте буду я. Конечно, потом бы проверили, но ведь всё не проверишь. В этом смысле у локдаунов и «удалёнки», при всех их минусах, есть один важный положительный эффект: дети начинают видеть не только то, как их родители не только ужинают или смотрят кино вечером, но и то, как они работают. Просто понимать, насколько сложно добывать те самые рубли, которые они потом просят себе на новый смартфон. А в некоторых случаях могут даже и помогать им в чём-то, если это как-нибудь вообще возможно. Школа в этом смысле место совсем бесполезное. Даже «уроки труда», хоть в моё время — «сегодня мы делаем табуретки, а завтра мы делаем табуретки», хоть в нынешнее, с дурацкой «робототехникой» по программам Ардуино. Похоже, современный человек, воспитывая детей, вынужден как-то сам заморачиваться по поводу того, чтобы они научились понимать, как это вообще — работать.

Навстречу съезду

Почему я вообще сейчас так углубился в разбор феномена «партии власти»? Ответ лежит на поверхности. Рейтинг «Единой России», по данным государственных ФОМ и ВЦИОМ, устойчиво колеблется около 29%, никак не изменившись в ходе выборной кампании. Но на выборах по партспискам она набрала почти 50%. А в целом в Госдуме, с учетом партийного распределения среди одномандатников, получила 72%.…

https://chadayev.ru/blog/2021/12/03/navstrechu-sezdu/

Про съезд «Единой России»: судя по медиаполю, главная новость дня — то, что кинокритика Долина послал нахуй в прямом эфире Ридли Скотт. А что там было на съезде Главной Партии Страны, на этом фоне, кажется, уже сегодня вечером никто не вспомнит. Съезд был, новостей — не было. Внимание, викторина: кто кого должен был послать нахуй на съезде ЕР, чтобы затмить Ридли Скотта и патриотично отвоевать медиаполяну у нехристей? Кидайте варианты, голосовалку сделаю.

New Cave / Новая Пещера

Трагический уход из жизни моего друга, философа Виктора Осипова, послужил пинком для того, чтобы отложить все текущие дела и сделать-таки то, что было надо сделать ещё девять лет назад, но всё, как говорится, руки не доходили. А именно — обобщить в единый структурированный дайджест все сохранившиеся у меня (возможно, что-то ещё найдётся в архивах и…

https://chadayev.ru/blog/2021/12/05/new-cave-novaya-peshhera/

И ещё кое-что. 7 августа нынешнего года Виктор Осипов прислал мне в мессенджер свою записку-размышление — внезапно для него (с его достаточно отвлечённым от «актуалки» кругом интересов) — о целеполагании в политике. Считаю правильным теперь, в память о нём, опубликовать её as is.

—————

Новый язык разговора о политике — счастье как политический императив нового поколения.

Размышления об этом идут уже давно, с 18-го века. Насколько государство может способствовать счастью людей? Ответы на этот вопрос зависят в том числе от понимания счастья.

В 18-м веке возникло понимание, что счастье определяется тремя основными факторами. Это — безопасность, благосостояние и свобода.

С тех пор было много подходов к различному описанию факторов, влияющих на счастье, в которые зачастую включаются здоровье (в том числе психологическое) и состояние окружающей среды.

Самой яркой концептуализацией, получившей практическое отражение в правительственных программах Великобритании 2000-х, стала теория английского экономиста Ричарда Лэйарда. В книге «Счастье. Уроки новой науки», изданной в 2005 г., Лэйард ставит вопрос о достижении общего счастья и заявляет, что такая цель должна выйти на уровень государственной политики.

Идеи Лэйарда получили продолжение в национальной политике. Например, в 2010 г. премьер-министр Великобритании Дэвид Кэмерон назвал общее благополучие (general well-being, GWB) новым важнейшим показателем для страны, сопоставимым с ВВП.

С 2006 года рассчитывается так называемый Международный индекс счастья (Happy Planet Index). Для расчёта индекса используются три показателя: субъективная удовлетворенность людей жизнью, ожидаемая продолжительность жизни и так называемый «экологический след».

Очевидно, что государственная политика имеет или может иметь отношение к тем или иным условиям счастья. При этом речь чаще всего идёт о необходимых, но не о достаточных условиях, поэтому можно пойти еще дальше.

В психологии счастья Чиксентмихайи и Зелигмана постулируется, что непосредственное переживание счастья — в ситуации творческой деятельности, которая свободно (не только из соображений выживания) осуществляется вместе с другими людьми. Это хорошо соотносится с тезисами о роли сообществ, социальном предпринимательстве и ценности самореализации.

Дело не в том, что ценность знания сменяется ценностью творческой самореализации. Дело в том, как представители нового социотипа воспринимает счастье. Счастье для них — не просто свобода, безопасность и благосостояние, а именно совместная творческая самореализация. Возможность не только быть, но и делать.

В нынешний момент приходит время рассматривать политический идеал как идеал права на творческую деятельность, возвращаясь на новом цивилизационном витке к идеям преодоления отчуждения труда.

Виктор Осипов.
07.08.21.

Вот сейчас одновременно прошли съезд Единой России в Москве и форум Свободной России в Вильнюсе. 1). И там и там каждый второй — мои знакомые 2). И там и там одни и те же слова и формулы, не меняющиеся уже много лет 3). И там и там, в общем, делать нечего, поэтому сижу дома. Хм. «Зеркальный контрапункт», как учил меня мой учитель литературы.

Дал интервью «Бизнес-Онлайну» в связи с годовщиной Болотной https://m.business-gazeta.ru/article/531825

И да, я в курсе, что автора термина «Воображаемые сообщества» зовут Бенедикт. Это ошибка редактора

«Слухи и легенды о «медведевском участии» в протестах на Болотной появились еще во времена самих митингов. Но, знаете, есть такая расхожая фраза: «Люди, которые верят в заговоры, никогда ничего не пытались организовать — даже утренник в детском саду». Поди попробуй искусственно организуй такую масштабную историю, как Болотная и все эти «Марши миллионов», особенно в наших обстоятельствах, где никогда ничего толком организовать не удается.»

Про Беловежские соглашения выскажу крамольную мысль. Реальная точка распада СССР — не 8 декабря 1991, и даже не 22 августа 1991, а 14 марта 1990 — момент, когда была отменена 6 статья Конституции о «руководящей и направляющей роли КПСС».

Объясню. В изначальном ленинском замысле СССР, с точки зрения «государственного устройства» — это не совсем государство. Это достаточно свободная конфедерация независимых государств («республик»), каждое из которых обладает фактически полным суверенитетом — отсюда и фраза, про которую сейчас регулярно ворчит Путин — «самоопределение вплоть до отделения». Единство этого образования обеспечивалось не «государственными» или «надгосударственными» механизмами, а посредством того, что в них во всех была одна-единственная, общая для всех правящая Коммунистическая партия. Такая архитектура, в пределе, предполагала возможность неограниченного расширения вплоть до всепланетных масштабов — государство просто признаёт компартию «руководящей и направляющей силой» и интегрируется в Союз. И именно поэтому формула о самоопределении вплоть до отделения Ленина особо не заботила — если коммунизм побеждает на всём «земшаре», куда, собственно, «отделяться»? И эта логика работала не только в 20-е, но и, например, в 40-е, когда Украина и Белоруссия, если кто забыл, стали одними из учредителей ООН — о чём сейчас любят вспоминать в Киеве.

Как только эту конструкцию — именно юридическую, подчёркиваю, всё-таки Ленин мыслил главным образом именно как юрист — убрали, оказалось, что собранные в этом самом Союзе государственные образования практически ничего, кроме бюрократической управленческой системы, не удерживает вместе. Вся эта свистопляска с «новым союзным договором», новоогарёвский процесс и т.п., были очевидной агонией конструкции, из которой уже выдернули главный несущий стержень. Равно как и референдум 91-го, и ГКЧП, и собственно беловежская мутная модель ССГ-СНГ — попытки сохранить хоть в каком-то виде единое пространство от распада, на который оно уже было обречено.

В этом смысле солженицынская идея, высказанная в известном сочинении «Как нам обустроить Россию», что, мол, убери компартию и коммунистическую идеологию — и ничего не рухнет, всё останется так же — есть великая ложь, другой вопрос, сознательная или неосознанная. И даже для людей с антикоммунистическими взглядами (а мои, например, тоже далеки от коммунистических) необходимо признать: СССР мог существовать как единое целое лишь постольку, поскольку существовала его главная и единственная историческая миссия — «строительство коммунизма»; отменяешь эту рамку — вместе с ней обязательным образом рассыпается и вся конструкция. Попытки просунуть вместо неё контрабандой в качестве новой объединяющей рамки какой-то великорусский национализм, «имперство» в духе косплея петровского вестернизаторского проекта, или же «братство славянских/русскоговорящих/ещё каких-то там народов» — курам на смех; никто под это не подписывался, и в первую очередь «элиты» тех самых «республик», которым очень даже в кайф чувствовать себя субъектами (пусть сколь угодно второстепенными) мировой политики, а не вассалами московской бюрократии. Это же верно и в отношении «республик» внутри самой РФ, которых только титаническими усилиями удержали от повторения того же трюка.

А потому нет ничего важного в Беловежских соглашениях. Абсолютно проходная дата.

Ещё раз. СССР был задачецентричным образованием, вне задачи невозможным как единое целое. А сегодняшние обвинения в «развале» — выглядят так, как будто задача это такое бла-бла на публику, а на самом деле там простой московский империализм. Но говорить так — значит повторять дословно профессиональных москвофобов от Киева до Вашингтона

И совсем уж на полях. Многолетние-бесплодные постсоветские поиски т.н. «национальной идеи» (на технократическом новоязе она теперь именуется «образ будущего»), ведущиеся по большей части людьми, к миру идей в целом равнодушными, есть не что иное, как судорожный поиск новой идеократической рамки (взамен упразднённой в 89-91 старой) для стягивания пространства воедино, предотвращения его распада на национально-феодальные уделы. Условно, чего-то такого, что делает «нас» — «нами», а не атомизированным набором «я, ты, он, она». Но именно в силу равнодушия искателей к миру идей как таковому, недоверия и презрения к любым сильным идеям, эти поиски обречены оставаться безрезультатными — ищут под фонарём, а не там, где потеряли. И эта проблема имеет «классовую» природу — для того, чтобы работать с идеями, нужно признать, условно говоря, «людей идеи» равноправными собеседниками «людей власти», а не обслуживающим персоналом в стиле «напиши мне то, что я ща продиктую, только умными словами». На это были физически неспособны ни бонзы Политбюро, ни олигархи 90-х, ни «государственники» нулевых, ни «технократы» новейших времён: при всех их различиях, в отношении к «умникам» они одинаковые. И в этом смысле мы, да, по-прежнему диктатура пролетариата. Только пролетариат чутка прибарахлился с тех пор.

У меня есть такая манера — использовать «рабочие гипотезы». То есть схемы, в которых я сам до конца не уверен, но до тех пор, пока не разберусь в вопросе подробнее, принимаю их за истину. И уже часто в жизни приходилось менять старую, проверенную схему на уточнённую, когда появляется возможность изучить тему получше.

Скажем, про механику процессов, приведших к краху СССР, у меня такая схема менялась много раз — в большинстве случаев после очередного разговора с человеком, близко стоявшим около какого-то важного процесса. Например, когда-то очень сильно уточнил картину долгий разговор с госплановцами — ещё живым в то время экс-главой Госплана Николаем Байбаковым и, конечно, Виталием Найшулем, здоровья ему.

Очень важный кусок паззла — то, как залихорадило Госплан ещё в середине 70-х, когда перестал сходиться межотраслевой баланс. И, самое главное, примерно тогда оказалось невозможным далее сохранять модель плановой экономики по сугубо аппаратным причинам — централизованное распределение между отраслями всё менее подчинялось логике плана и всё более являлось результатом борьбы ведомств за ресурсы на «административном рынке». Если по-простому, все забирали из «общего котла» не столько, сколько им надо для их плановых задач, а столько, сколько получалось взять. До смешного — каких-нибудь валенок для армии производилось раза в три больше, чем было нужно, потому что валенки — это дефицитный ресурс, который потом можно попробовать хитрым образом обменять по бартеру тоже на что-то ценное. Ну а если не срасталось — гнили на складах.

Можно это было «починить»? Можно. Но не в пространстве экономики. Просто начать сажать и расстреливать за завышение требований в заявках. Но в советском обществе, в том числе и в номенклатуре, после 1956 года прочно сформировался консенсус относительно неприемлемости всех этих «перегибов» в стиле «культа личности». В конце концов, речь же в большинстве случаев шла не о прямом воровстве — скорее о «запасливости» рачительных хозяев из числа «красных директоров», которым в их огромных подведомственных хозяйствах вечно чего-нибудь не хватало для их основных задач и нужны были свободные ресурсы для манёвра.

Но тем не менее, факт остаётся фактом: плановая командно-административная модель, созданная Сталиным, приказала долго жить ещё примерно в начале 70-х. На её месте возникло парадоксально-безумное нечто, которое Найшуль сотоварищи назвали в 74-м «административным рынком» — и оставалось только вопросом времени, когда этот «чёрный рынок» будет так или иначе легализован — и тем самым похоронен уже официально «социалистический строй».

«Застой», начавшийся как раз в ранних 70-х — это просто «подморозка» системы, которая, по сути, была готова к развалу уже тогда.

Сегодня Юрьев день, и, по стечению обстоятельств, дискуссия в ТГ о причинах гибели СССР заставила меня вспомнить судьбу моего родного дяди, младшего брата отца — дяди Юры. Он умер от инфаркта в 1989, когда мне было всего 11, но успел немного поучить меня дуговой сварке — я и сейчас держу дома сварочный аппарат и периодически освежаю навык. Он был высококвалифицированным сварщиком, хотя изначально профессию эту приобрёл в колонии, куда угодил по малолетке за драку. И уже потом повышал квалификацию, работая на разных стройках по всему СССР.

В конце 60-х на деньги, заработанные на этих самых стройках, он смог купить машину. Уже в середине 70-х ехал на ней в Крым, в отпуск. И, зазевавшись, сбил 12-летнюю девочку, выбежавшую на дорогу. Девочка отделалась синяками, её родители написали отказ от претензий — но на него, разумеется, завели дело — и, как «рецидивиста», посадили. Бабушка, пытаясь вытащить сына из тюрьмы, обошла все инстанции, пока не дошла до — бывшей «калининской» — приёмной Президиума Верховного Совета. И там «понимающий человек» отвёл её в сторонку и тихо объяснил, почему шансов на условный срок нет. «Он у вас сварщик — а по судам прошла негласная разнарядка, что нужны люди с рабочими профессиями. Так что извините, без шансов, будет сидеть, поработает на стройках коммунизма».

Работал он, будучи зэка, на строительстве БАМа. Уже потом с ненавистью рассказывал, как на построенные зэками объекты приезжали комсомольцы-добровольцы — фотографироваться с флагами-плакатами для центральных газет. Но это дело житейское, а всплыла эта история вот почему.

Во время дискуссий в Политбюро конца 60-х и начала 70-х одним из главных аргументов противников косыгинских «рыночных экспериментов» и прочего «социализма с человеческим лицом» по-венгерски/югославски был кризис советских мобилизационных механизмов. Людей, готовых ехать чёрт-те куда на «стройки коммунизма», невозможно было в нужном количестве набрать ни кнутом, ни пряником — не помогали ни партийные/комсомольские наборы, ни «распределения», ни баснословные по советским понятиям зарплаты. А представьте, говорили генералы советской промышленности, что будет, если мы вернём артели и разрешим частные предприятия. Тогда у людей появится возможность зарабатывать там, где они живут, и мы тогда вообще никого никуда не мобилизуем. Никакое «освоение целины», никакие «новые города в тайге» не получатся — забудьте. Венграм и югославам БАМ и Саяно-Шушенскую ГЭС строить не надо, а вот нам надо.

Более того, Многие сейчас обсуждают тот парадокс, что при Сталине доля частного сектора и вообще «рынка» в экономике была гораздо больше, чем при Хрущёве-Брежневе. Та же стройка — имеется в виду жилая — была до 1957 г. частной больше чем наполовину. Но у государства зато был гигантский резерв мобилизованной им дешёвой рабсилы для почти любых задач — собственно контингент ГУЛАГа. И парадокс для брежневского Политбюро состоял в том, что если бы «рыночные реформы» начались тогда, в конце 60-х, «партии и правительству»_неизбежно_ пришлось бы: либо снова сажать столько же, сколько сажали в 30-е — либо сворачивать «стройки коммунизма». А значит, и признавать поражение в гонке с США.

Ни строить новый ГУЛАГ, ни отказываться от «строек коммунизма» Брежнев сотоварищи были не готовы. А значит, вся «косыгинская» линия на постепенные рыночные реформы была, в конечном счёте, обречена на аппаратное поражение.

Короче, «кадры решают всё», или «вот тебе, бабушка, и Юрьев день».

К теме. Мой друг Евгений Примаков показал мне несколько лет назад записку своего деда, сделанную буквально ручкой в блокноте, с его анализом причин распада СССР. Публиковать не могу, но несколько мыслей оттуда важных использую в продолжении темы. Сегодня допишу вторую часть «рабочей модели».

В общем, с разрешения Евгения Александровича Примакова выкладываю фото короткой записки его деда, Евгения Максимовича Примакова, с анализом причин краха СССР — то, что он потом развернул в статью.

На полях. Почему этот анализ — причин краха СССР — настолько важен сейчас, и, может, даже более важен именно сейчас, чем двадцать лет назад или двадцать лет «вперёд»? Конечно, тема всплыла в связи с тридцатилетием Беловежских соглашений, но контекст — самый актуальный. СССР внешне выглядел неуязвимым и для внешних угроз и для внутренних, однако рухнул быстро, внезапно и неожиданно даже для своего главного, любимого врага. Сейчас они пытаются примазаться, их официальная ТЗ — что это они нас победили; и здешние диванные конспирологи тоже дуют в эту дудку — мол, проиграли мы Холодную Войну, их агентура здесь оказалась круче нашей агентуры там. Утверждаю: это имеет мало общего с правдой. Мы тогда сами себя победили.

А вот «как» и «почему» — действительно важный вопрос. Есть такое обрыдлое банальное мо: «генералы всегда готовятся к прошедшей войне». Но это, тем не менее, полезное дело — разбирать прошлые войны. Да, Россия не СССР, и путинская система имеет мало общего с советской, даже при схожести некоторых внешних черт. Но риск снова, и уже окончательно, победить себя самим, на потеху всему остальному человечеству, у нас есть и сегодня. Во многом именно потому, что не сделали нужных выводов из случившегося в 85-91. Объявили это просто форс-мажором, «глобальной геополитической катастрофой», типа цунами — вот был СССР и сплыл, смыло. Но это не цунами, пришедшее откуда-то извне — это реактор, взорвавшийся внутри из-за серии ошибок, от проектировочных до эксплуатационных, и метафора Чернобыльской катастрофы в данном случае намного точнее, если уж говорить о катастрофах.

И та «рабочая модель», о которой я пишу — это попытка создать описание того, что это был за реактор, как именно он работал и почему в итоге взорвался.