Самгин чувствовал нерешительность, отсутствие одушевленности. И все-таки он был поражен, даже растерялся, когда, шагая в поредевшем хвосте толпы, вышел на Дворцовую площадь и увидал, что люди впереди его становятся карликами. Не сразу можно было понять, что они падают на колени, падали они так быстро, как будто невидимая сила подламывала им ноги. Чем дальше по направлению к дворцу, тем более мелкими казались обнаженные головы людей; площадь была вымощена ими, и в хмурое, зимнее небо возносился тысячеголосый рев: «Победы благоверному императору!»

— Выходит? Неужели не выйдет?
— Ох, батюшка, такой момент!..
— На колени, господа, на колени!
— Вышел, — голубчик, — господи — умница, — ах-х!..

Самгин видел, как разломились двери на балконе дворца, блеснул лед стекол, и из них явилась знакомая фигурка царя под руку с высокой, белой дамой. Обе фигурки на фоне огромного дворца и над этой тысячеглавой, ревущей толпой были игрушечно маленькими, и Самгину казалось, что чем лучше видят люди игрушечность своих владык, тем сильнее становится восторг людей. Площадь наполнилась таким горячим, оглушающим ревом, что у Самгина потемнело в глазах. Его как будто приподнимало с земли. Но его одновременно ударили по плечу, дернули за полу пальто.
— На колени, ты, шляпа!
Опускаясь на колени, он чувствовал, что способен так же бесстыдно зарыдать, как рыдал рядом с ним седоголовый человек в темносинем пальто. Он вдруг ощутил уверенность, что этот маленький человечек, насыщенный, заряженный восторгом людей, сейчас скажет им какие-то исторические, примиряющие всех со всеми, чудесные слова. Не один он ждал этого; вокруг бормотали, покрикивали:
— Говорит?
— Тише!.. Ах, господи!
— Начал? Говорит?
— Говорит, а?
Самгин приподнялся с колен, но его снова дернули за полу, ударили по спине.
— Стоять! Я те дам…
Это не охладило волнения Самгина, не обидело его, он только спросил:
— Говорит?
— Отсюда — не услышишь.
— Ушел? Ушли?

Да, царь исчез. Снова блеснули ледяные стекла дверей