рембо сладкий а где мужа потерял
но а вообще кстати я так дико люблю дуэт рембо и чуи, это прям > >
А ЕСЛИ ТУДА ПРИПИСАТЬ ФЛАГОВ

ЕБАТЬ МОЙ ХУЙ ВОТ ЭТО Я ПРОСНУЛСЯ

я не ждал его я не симп но тут даже я в ахуе

я недавно разгонял с моей дорогушей мысль о том что шиничиро неиронично верит в драконов, фей, ну и прочую типа мифическую хуйню. вот серьезно, верит

и знал бы кто, как дико вакаса оберегает эту веру. ему правда кажется что то мило, да и это та вещь которая и делает шиничиро ну... ✨шиничиро✨

майки в своем подростковом и невероятно противном возрасте пытался рассказать шину, что на самом деле нихуя такого не бывает, но вакаса втихую пригрозил ему сковородкой и пришлось заткнуться. майки тихо стебался над этим за спиной, с дракеном на пару, чтобы шин не услышал (сковородкой по ебалу он не хочет), но на самом деле я думаю, что если бы кто то попытался сделать то же, что и он, он бы заткнул быстро

ну и понятное дело вечно быть убежденным в этом не получится, взрослая жизнь, все дела. но вакаса быстренько убедил его, что похуй что говорят другие и если он хочет верить, то пусть верит, и никто не может ему запретить, они все пиздят вообще

шин даже закорешился с кем нибудь на каком нибудь сайте, посвященном вот такой всякой мистической хуйне в реальности

я вообще люблю хэдить вакашинам такие взаимоотношения... они вместе с подросткового возраста, а учитывая, как давно этот возраст был – на момент подростковых лет майки они уже были буквально десять лет женатой парой, заканчивали друг за друга фразы, перенимали какие то жесты, в принципе понимали друг друга с полуслова. притерлись давным давно, но притерлись не настолько, что им надоело друг с другом, вот вообще нет, вместе им наоборот так заебись

они платоники в большинстве своем – не отрицаю секса, но мне кажется вакасу не особо тянет, да и шина тоже, пусть и по сравнению с вакасой у него либидо повыше. и подкалывают друг друга любовно, и стебут, особенно вакаса за словом в карман не лезет. и со стороны может быть кажется, сто такому человеку как вакаса не может быть нужен такой дурак как шиничиро, но вакаса эту дурость охраняет как зеницу ока

в этом я вижу их параллель с дорамаями, потому что эти двое для меня тоже воплощение маленького придурка и его взрослого, который охраняет этот детский характер лучше любого сторожевого пса

БАДЖИ, КОТОРЫЙ КУСАЕТ ЧИФУЮ, баджи, который позволяет крови тонкой струйкой течь по светлой коже, который медленно слизывает ее, нашептывая нечто не самого приличного содержания на ухо, сжимает чифую в своих руках чересчур сильно, но чифую так наслаждается тем, насколько баджи слаб к нему

— Ты боишься?

— Нет. Я готов вверить тебе свою жизнь.

Кейске – крепкая хватка на чужой талии, почти впивающиеся в ребра пальцы, все лишь ради безопасности, все лишь ради той уверенности – он не позволит разбиться; темные волосы, что волнами спадают, развеваются на ветру, чрезмерно сильном на высоте, а холодная ладонь ощущается так привычно. Чифую – жара алого на щеках нет лишь потому что это больше невозможно, прогиб в спине мягкий, изящный столь, истинно королевский, и рука, столь крепко же цепляющаяся за шею. Ему жарко, несмотря на ветер, жарко, несмотря на то что Кейске холодный, жарко, несмотря на то что холоден он сам, жарко от их близости, жарко от плавного танца.

В нем ведет определенно Кейске – и сколько в этом теле грациозности той, на которую Чифую заглядывается так бесстыдно, не скрываясь вовсе, просто потому что не может. Он поддается, смотрит в глаза так чертовски завороженно и влюбленно – в какой момент своенравный принц Чифую Мацуно стал столь податливым в чужих руках, в какой момент его буйный нрав ухитрились укротить? Он сам не знает, готов поклясться, не знает, но и против не имеет ровным счетом ни-че-го.

Чифую чувствует себя последним идиотом. Чифую чувствует себя так хорошо.

— Ты знаешь, как вампиры заключают брак?

Кейске слишком, слишком близко к губам – Чифую тянется поцеловать, но от него отстраняются играюче, с насмешкой едва заметной на губах. Недовольство легкое – но он головой качает в ответ на вопрос, а получает смех негромкий, от которого, тает, тает, тает...

Кейске когда-то говорил, что слишком слаб к Чифую. Но почему-то сам Чифую чувствует себя так, словно теряет голову от близости здесь только он.

Его мягко перехватывают, кружат под рукой – и он уже смеется в унисон, скользя по влажной траве, прикрывает глаза и позволяет себе откинуться назад, прекрасно зная – его подхватят.

За спиной – край обрыва и зелень леса километрами ниже. Стоит Кейске дрогнуть – Чифую сверзнется моментально, исчезнет в листве, переломав себе к чертям все кости. Он выживет, знает, вампиры не умирают так просто, но будет больно, очень больно.

Разве Кейске такое допустит?

«— Ты так доверяешь мне?

— Баджи-сан, я доверяю тебе больше, чем самому себе.

— Глупый.»

Щеки касаются холодные подушечки пальцев, и Чифую улыбается контрастно тепло так, накрывает ладонь своей, прижимается, столь открыто в глаза глядя...

— А ты хочешь? Прямо сейчас, — азартный в губы шепот, блестящие яркостью глаза завлекающие, горячие почти, то единственное, что осталось гореть в этом теле, когда сердце потухло.

— Мы ведь уже...?

— Это не то. Не глупи, Чифую. Не глупи...

Чифую кажется, что он способен задохнуться; его обжигает, обжигает словно солнцем, хотя это всего лишь душа Кейске горит столь ярким пламенем; черт, как вообще можно этому противостоять?!

«Обмениваться кровью просто так нельзя. Давать свою – можно, пить чужую – можно. Но не одновременно, слышишь, Кейске?»

— Кусай меня, Чифую.

Вкрадчивое на ухо – он упустил момент к чертям, ушел в мысли свои совершенно, дрогнул, обнаруживая бледную шею Кейске совсем близко к себе; это так блядски соблазнительно, это невозможно, настолько, что Чифую даже ничего не спрашивает – лишь взгляд в глаза короткий ловит.

И кусает. Жадно впивается клыками, пуская кровь, наслаждается железистым привкусом на языке – особым привкусом, блять, он еще не знает, какова на вкус кровь иная, но его Кейске определенно другой, определенно не такой как все. Он пьет медленными глотками, закрывая глаза вовсе, делает шаг назад в полузабытие, но нога встречает лишь пустоту.

Кейске держит его. Кейске крепче прижимает к себе, кусает губы, а после ответом впивается в белоснежную кожу и задыхается. Жадно урчит почти, довольный котяра словно, жадно сжимает ткань собственной рубашки на его теле – жадный, жадный, жадный, жадный до своего Чифую, до своего обожаемого Чифую.

Небеса не разверзлись и молния отказалась пронзить темноту – но оно и не нужно. Этот союз – даже не на небесах, а в их запахе, который они накрепко закрепили друг на друге, в их гребаных сердцах.

Разве нужно что-то большее?