БАДЖИ, КОТОРЫЙ КУСАЕТ ЧИФУЮ, баджи, который позволяет крови тонкой струйкой течь по светлой коже, который медленно слизывает ее, нашептывая нечто не самого приличного содержания на ухо, сжимает чифую в своих руках чересчур сильно, но чифую так наслаждается тем, насколько баджи слаб к нему

— Ты боишься?

— Нет. Я готов вверить тебе свою жизнь.

Кейске – крепкая хватка на чужой талии, почти впивающиеся в ребра пальцы, все лишь ради безопасности, все лишь ради той уверенности – он не позволит разбиться; темные волосы, что волнами спадают, развеваются на ветру, чрезмерно сильном на высоте, а холодная ладонь ощущается так привычно. Чифую – жара алого на щеках нет лишь потому что это больше невозможно, прогиб в спине мягкий, изящный столь, истинно королевский, и рука, столь крепко же цепляющаяся за шею. Ему жарко, несмотря на ветер, жарко, несмотря на то что Кейске холодный, жарко, несмотря на то что холоден он сам, жарко от их близости, жарко от плавного танца.

В нем ведет определенно Кейске – и сколько в этом теле грациозности той, на которую Чифую заглядывается так бесстыдно, не скрываясь вовсе, просто потому что не может. Он поддается, смотрит в глаза так чертовски завороженно и влюбленно – в какой момент своенравный принц Чифую Мацуно стал столь податливым в чужих руках, в какой момент его буйный нрав ухитрились укротить? Он сам не знает, готов поклясться, не знает, но и против не имеет ровным счетом ни-че-го.

Чифую чувствует себя последним идиотом. Чифую чувствует себя так хорошо.

— Ты знаешь, как вампиры заключают брак?

Кейске слишком, слишком близко к губам – Чифую тянется поцеловать, но от него отстраняются играюче, с насмешкой едва заметной на губах. Недовольство легкое – но он головой качает в ответ на вопрос, а получает смех негромкий, от которого, тает, тает, тает...

Кейске когда-то говорил, что слишком слаб к Чифую. Но почему-то сам Чифую чувствует себя так, словно теряет голову от близости здесь только он.

Его мягко перехватывают, кружат под рукой – и он уже смеется в унисон, скользя по влажной траве, прикрывает глаза и позволяет себе откинуться назад, прекрасно зная – его подхватят.

За спиной – край обрыва и зелень леса километрами ниже. Стоит Кейске дрогнуть – Чифую сверзнется моментально, исчезнет в листве, переломав себе к чертям все кости. Он выживет, знает, вампиры не умирают так просто, но будет больно, очень больно.

Разве Кейске такое допустит?

«— Ты так доверяешь мне?

— Баджи-сан, я доверяю тебе больше, чем самому себе.

— Глупый.»

Щеки касаются холодные подушечки пальцев, и Чифую улыбается контрастно тепло так, накрывает ладонь своей, прижимается, столь открыто в глаза глядя...

— А ты хочешь? Прямо сейчас, — азартный в губы шепот, блестящие яркостью глаза завлекающие, горячие почти, то единственное, что осталось гореть в этом теле, когда сердце потухло.

— Мы ведь уже...?

— Это не то. Не глупи, Чифую. Не глупи...

Чифую кажется, что он способен задохнуться; его обжигает, обжигает словно солнцем, хотя это всего лишь душа Кейске горит столь ярким пламенем; черт, как вообще можно этому противостоять?!

«Обмениваться кровью просто так нельзя. Давать свою – можно, пить чужую – можно. Но не одновременно, слышишь, Кейске?»

— Кусай меня, Чифую.

Вкрадчивое на ухо – он упустил момент к чертям, ушел в мысли свои совершенно, дрогнул, обнаруживая бледную шею Кейске совсем близко к себе; это так блядски соблазнительно, это невозможно, настолько, что Чифую даже ничего не спрашивает – лишь взгляд в глаза короткий ловит.

И кусает. Жадно впивается клыками, пуская кровь, наслаждается железистым привкусом на языке – особым привкусом, блять, он еще не знает, какова на вкус кровь иная, но его Кейске определенно другой, определенно не такой как все. Он пьет медленными глотками, закрывая глаза вовсе, делает шаг назад в полузабытие, но нога встречает лишь пустоту.

Кейске держит его. Кейске крепче прижимает к себе, кусает губы, а после ответом впивается в белоснежную кожу и задыхается. Жадно урчит почти, довольный котяра словно, жадно сжимает ткань собственной рубашки на его теле – жадный, жадный, жадный, жадный до своего Чифую, до своего обожаемого Чифую.

Небеса не разверзлись и молния отказалась пронзить темноту – но оно и не нужно. Этот союз – даже не на небесах, а в их запахе, который они накрепко закрепили друг на друге, в их гребаных сердцах.

Разве нужно что-то большее?

У Верлена, кажется, в жизни не колотилось настолько сердце. В жизни он не чувствовал себя смущенным школьником – а чувствовать такое, будучи уже преподавателем, было вдвойне убийственно и может даже унизительно.

Вдохнуть, выдохнуть, спокойно подойти и...

Безобразие.

Он уже собран, кажется, целиком и полностью, но все еще перед зеркалом стоит и поправляет складки на пальто придирчиво, то застегивает пуговицы, то расстегивает их снова, кусает губы, косясь на свое лицо.

Он взрослый человек в конце концов. Почему он не может просто подойти и пригласить на свидание того, кто ему нравится? Он ведь имел уже возможность сделать это несколько раз, так почему проебал ее настолько идиотски, и даже не единожды?

Верлен ни разу не влюблялся, ни разу в этой долбаной жизни. О, он и не планировал, говоря откровенно – всегда был уверен, что к черту оно ему не нужно. Но достаточно было одного взгляда в глубокие изумрудные глаза, достаточно было одной невероятно теплой улыбки, несмотря на вечно испытываемый холод, и он... растаял к чертям.

Так позорно растаял, что это заметил, кажется, каждый вокруг.

Дверь в кабинет скрипит, заставляя вздрогнуть и повернуться спешно – учебный день закончился уже, здесь не должно быть никого. И самого Верлена не должно быть – но он все еще не ушел, просто потому что знает, что Рембо обычно уходит лишь неспешно проверив все тетради и разобравшись со всем, с чем нужно, и поймать его можно только тогда. И на мгновение мелькнула мысль, что увидеть его здесь сейчас было бы забавно, однако вместо этого он видит лишь встрепанную рыжую шевелюру.

— ...Что ты тут забыл?

Верлен вздыхает глубоко – Чуя, всего лишь Чуя, его мелкий брат, что учится в той же школе, где он преподает. Впрочем, об их связи знает ограниченный круг лиц, в том числе и потому что эта бестия устроила скандал, заявляя, что не хочет, чтобы кто-то был в курсе.

— Твою мужественность проебал.

Чуя в дверном проеме стоит, руки на груди сложив – кажется, его ни капли не волнует им самим установленное правило о том, что в школьных стенах Верлен исключительно его преподаватель, но никак не родственник. Разве при преподавателях так выражаться положено?

— Язык попридержи, — прохладное, с губами поджатыми – но Чую, кажется, не впечатляет. Он лишь заходит в класс и садится прямо на парту, игнорируя все правила приличия. Подросток, что с него взять. — Что тебе нужно? Я думал, ты уже давно дома.

— Индюк тоже думал, — Чуя фыркает недовольно, ногой качнув. — Ты пригласишь его уже на свидание или нет?

Верлена словно оглушает. Пожалуй, нечто подобное он ожидал услышать меньше всего – да вообще не ожидал. Карие глаза поблескивают смесью вопросов «какого хуя?» и «а не охуел ли ты?».

— Во-первых в таких вопросах стоит быть поконкретнее. Я не могу залезть тебе в голову и понять, кого же ты имеешь в виду под "его", — хмуро откликается и отворачивается резко довольно, подходя к столу и забирая сумку с кресла. — Во-вторых я думаю, раз дело касается свиданий, то это моя личная жизнь. Не твоя. И тебе не стоит в это лезть.

О да, он прекрасно знал, что встретит в ответ – скучающий взгляд, в котором так и читается «да-да, заткнись, заебал». И, если честно, за это хотелось уебать.

Но это все же его брат. И его ученик.

— Да ты эту личную жизнь загубишь, если продолжишь мяться, как влюбленная восьмиклассница, — Чуя фыркает, игнорируя, кажется, напрочь то, что ему вполне себе ясно велели не лезть. — Ты прекрасно знаешь о ком я. Вот о том, ради кого ты перед зеркалом красовался, когда я зашел. Ой, и не думай даже пиздеть, что не было такого, было. Он только тебя и ждет, придурок. Знаешь, сколько народу к нему шары катило? И это только при мне, а я с ним не так много времени провожу. Если ты продолжишь строить из себя тормоза – у тебя его нахуй уведут и ты опять останешься один страдать и бухать свое поганое вино.

Ебейшая тирада.

Тирада, после которой Верлену хотелось нарычать и закрыться в себе. Зря, блять, это было зря.

часть 2

ебать вы машины
это чисто на ремленов такая реакция (неважно что пока их тут нет, они подразумеваются, мы все знаем) или с кем нибудь другим тоже можно будет что то такое придумать?))0

часть 1

Верлен терпеть не мог, когда ему в душу лезли. Терпеть не мог, когда в нем пытались копаться, когда с ним обращались словно с дитем, которое нихуя не понимает. Стремно пускать кого-то туда, где ты сам не можешь разобраться.

В делах чувств он действительно был нулем, но признавать такое сложно.

Стой он сейчас не спиной – раздражение, плескающееся в глазах, едва ли не сменивших свой цвет с карего на алый, было бы заметно настолько явно, что прожигало бы насквозь. Его главная проблема в том, что его сложно вывести на нечто яркое – он лишь холодеет на глазах, покрываясь толстой коркой льда, но когда прорывает – остановить уже невозможно.

— Тебя это не должно ебать.

Чеканит – Верлен как можно меньше старался материться при Чуе, все же младший брат – во-первых, а во-вторых его ученик, но сейчас было плевать. О его вспыльчивости легенд не ходило – скорее уж об обжигающем похлеще ярости холоде, который всверливается в мозг ледяными буравчиками, ломая кости черепа. Такой холод встречал каждый, кто пытался его вывести, нарочно али нет – встретил сейчас и Чуя, пусть и его, пожалуй, это пугало меньше, чем кого-либо еще.

— Это моя жизнь, Чуя. Не хочешь смотреть как я бухаю – вали обратно к опекуну. Тебе ведь там так волшебно было, верно? Лучше, чем со мной?

Больная струна – Чуя, не скрывающий, в отличие от некоторых, эмоций, смотрит на Верлена с обиженной болью в глазах, поджимает губы и отворачивается гордо, пусть и на него даже не смотрят. К черту, к черту это все – он хотел помочь, искренне хотел, обоим этим идиотам – Верлену, который никак не мог сделать первый шаг, и Рембо, который по этому каменному ебалу не мог толком понять, чувствуют ли к нему что-то и не пошлют ли нахуй при первой же возможности. Хотел помочь, но его снова отталкивают, с первых же слов – и так ли ему это дерьмо надо? Действительно, зачем ему лезть...

Верлен ведь даже не оборачивается к нему. И почему он такой тупой тормоз? Чуя не понимает. Рембо и не скрывал своей симпатии – сколько раз он видел этих двоих воркующими на перемене, сколько раз он замечал эти теплые взгляды, исключительно на Верлена обращенные, но его брат был истинным придурком. И Чуя пытался открываться ему, честно пытался – но его подростковая натура сама по себе вспыльчива, а когда его попытки сблизиться так явно отвергают, делать уже не хочется совсем ничего.

Верлен сам хуярит свою жизнь ногами и не дает ей подняться и расправить крылья.

— Поль, ты ебаный мудак, — отрешенное и честное – Чуе уже похуй, что будет дальше. Въебут ли ему? Действительно ли выставят нахуй к опекуну? Похуй, сбежит к сестре. Его рвение помочь растоптали слишком быстро. — Ты сам губишь все. Люди готовы тебе, уебку, навстречу идти. Я пытаюсь тебе помочь. Он к тебе тянется. А ты все отвергаешь к хуям из-за своего отсутствия мозгов. Я как лучше хочу блять. Если не для себя, то для вас двоих. Потому что его я ценю как преподавателя. А тебя как своего брата.

Тишина, что повисла в кабинете, бьет по ушам сильнее, чем если бы на голову надели кастрюлю и въебали по ней ломом. Почти пулей вылетают все проблемы – ненависть к самому себе, миллиард сомнений, раздражение на Чую, лезущего не в свое дело. Верлен разворачивается слишком резко, едва не теряя равновесие от собственного действия, хмурится и смотрит в упор.

— Что ты сейчас сказал?

Чуя – по взгляду видно, не уверен вовсе в том, что спизданул, но выжидает, выжидает чего-то большего, а не игнорирования своих слов. Его глаза столь же пронзительны, как и у Верлена, и лишь в такие моменты тот в полной мере мог понять, что вообще чувствуют люди от его взгляда. Сейчас понимает – но, кажется, молчит слишком долго, потому что Чуя кривит губы и беззвучно спрыгивает со стола.

— Ничего блять не сказал. Хули с тобой разговаривать, — резкое, удрученное порядком, упорно делая вид, что ничего не произошло. Чуе очень хочется въебаться головой в стену от безысходности – но он лишь дверь толкает ногой, вылетая спешно и оставляя брата в одиночестве.

Он лишь хотел сделать как лучше.

Насколько Верлен в действительности близок к тому чтобы все проебать?

часть 3

я готов поставить свою жизнь на то что у чифую дома где нибудь в укромном месте в шкафу стоит коробка, до краев заполненная записочками с самым разным содержанием. я уверен, что баджи ебаный романтик, поэтому таких он оставляет ему просто море – и просто так, и заворачивая в них конфеты или еще какие нибудь вкусные штуки, и с цветами, и в бенто, который в сумку подсунул, и вообще везде где можно и нельзя

по ним, кстати, можно и эволюцию его почерка отследить. чифую понятия не имеет, что написано в половине этих бумажек, потому что банально не понимает, но делает вид, что все нормально, так и надо, в любом случае примерно знает, что там должно быть. порой, когда особо скучно, он пытается их расшифровывать, и если выходит то становится ну- тепло-

мне стоит говорить о тех, что баджи случайно запрятал так, что чифую нашел их не день в день, как обычно, а только после его смерти?