ЕБАТЬ МОЙ ХУЙ ВОТ ЭТО Я ПРОСНУЛСЯ

я не ждал его я не симп но тут даже я в ахуе

я недавно разгонял с моей дорогушей мысль о том что шиничиро неиронично верит в драконов, фей, ну и прочую типа мифическую хуйню. вот серьезно, верит

и знал бы кто, как дико вакаса оберегает эту веру. ему правда кажется что то мило, да и это та вещь которая и делает шиничиро ну... ✨шиничиро✨

майки в своем подростковом и невероятно противном возрасте пытался рассказать шину, что на самом деле нихуя такого не бывает, но вакаса втихую пригрозил ему сковородкой и пришлось заткнуться. майки тихо стебался над этим за спиной, с дракеном на пару, чтобы шин не услышал (сковородкой по ебалу он не хочет), но на самом деле я думаю, что если бы кто то попытался сделать то же, что и он, он бы заткнул быстро

ну и понятное дело вечно быть убежденным в этом не получится, взрослая жизнь, все дела. но вакаса быстренько убедил его, что похуй что говорят другие и если он хочет верить, то пусть верит, и никто не может ему запретить, они все пиздят вообще

шин даже закорешился с кем нибудь на каком нибудь сайте, посвященном вот такой всякой мистической хуйне в реальности

я вообще люблю хэдить вакашинам такие взаимоотношения... они вместе с подросткового возраста, а учитывая, как давно этот возраст был – на момент подростковых лет майки они уже были буквально десять лет женатой парой, заканчивали друг за друга фразы, перенимали какие то жесты, в принципе понимали друг друга с полуслова. притерлись давным давно, но притерлись не настолько, что им надоело друг с другом, вот вообще нет, вместе им наоборот так заебись

они платоники в большинстве своем – не отрицаю секса, но мне кажется вакасу не особо тянет, да и шина тоже, пусть и по сравнению с вакасой у него либидо повыше. и подкалывают друг друга любовно, и стебут, особенно вакаса за словом в карман не лезет. и со стороны может быть кажется, сто такому человеку как вакаса не может быть нужен такой дурак как шиничиро, но вакаса эту дурость охраняет как зеницу ока

в этом я вижу их параллель с дорамаями, потому что эти двое для меня тоже воплощение маленького придурка и его взрослого, который охраняет этот детский характер лучше любого сторожевого пса

БАДЖИ, КОТОРЫЙ КУСАЕТ ЧИФУЮ, баджи, который позволяет крови тонкой струйкой течь по светлой коже, который медленно слизывает ее, нашептывая нечто не самого приличного содержания на ухо, сжимает чифую в своих руках чересчур сильно, но чифую так наслаждается тем, насколько баджи слаб к нему

— Ты боишься?

— Нет. Я готов вверить тебе свою жизнь.

Кейске – крепкая хватка на чужой талии, почти впивающиеся в ребра пальцы, все лишь ради безопасности, все лишь ради той уверенности – он не позволит разбиться; темные волосы, что волнами спадают, развеваются на ветру, чрезмерно сильном на высоте, а холодная ладонь ощущается так привычно. Чифую – жара алого на щеках нет лишь потому что это больше невозможно, прогиб в спине мягкий, изящный столь, истинно королевский, и рука, столь крепко же цепляющаяся за шею. Ему жарко, несмотря на ветер, жарко, несмотря на то что Кейске холодный, жарко, несмотря на то что холоден он сам, жарко от их близости, жарко от плавного танца.

В нем ведет определенно Кейске – и сколько в этом теле грациозности той, на которую Чифую заглядывается так бесстыдно, не скрываясь вовсе, просто потому что не может. Он поддается, смотрит в глаза так чертовски завороженно и влюбленно – в какой момент своенравный принц Чифую Мацуно стал столь податливым в чужих руках, в какой момент его буйный нрав ухитрились укротить? Он сам не знает, готов поклясться, не знает, но и против не имеет ровным счетом ни-че-го.

Чифую чувствует себя последним идиотом. Чифую чувствует себя так хорошо.

— Ты знаешь, как вампиры заключают брак?

Кейске слишком, слишком близко к губам – Чифую тянется поцеловать, но от него отстраняются играюче, с насмешкой едва заметной на губах. Недовольство легкое – но он головой качает в ответ на вопрос, а получает смех негромкий, от которого, тает, тает, тает...

Кейске когда-то говорил, что слишком слаб к Чифую. Но почему-то сам Чифую чувствует себя так, словно теряет голову от близости здесь только он.

Его мягко перехватывают, кружат под рукой – и он уже смеется в унисон, скользя по влажной траве, прикрывает глаза и позволяет себе откинуться назад, прекрасно зная – его подхватят.

За спиной – край обрыва и зелень леса километрами ниже. Стоит Кейске дрогнуть – Чифую сверзнется моментально, исчезнет в листве, переломав себе к чертям все кости. Он выживет, знает, вампиры не умирают так просто, но будет больно, очень больно.

Разве Кейске такое допустит?

«— Ты так доверяешь мне?

— Баджи-сан, я доверяю тебе больше, чем самому себе.

— Глупый.»

Щеки касаются холодные подушечки пальцев, и Чифую улыбается контрастно тепло так, накрывает ладонь своей, прижимается, столь открыто в глаза глядя...

— А ты хочешь? Прямо сейчас, — азартный в губы шепот, блестящие яркостью глаза завлекающие, горячие почти, то единственное, что осталось гореть в этом теле, когда сердце потухло.

— Мы ведь уже...?

— Это не то. Не глупи, Чифую. Не глупи...

Чифую кажется, что он способен задохнуться; его обжигает, обжигает словно солнцем, хотя это всего лишь душа Кейске горит столь ярким пламенем; черт, как вообще можно этому противостоять?!

«Обмениваться кровью просто так нельзя. Давать свою – можно, пить чужую – можно. Но не одновременно, слышишь, Кейске?»

— Кусай меня, Чифую.

Вкрадчивое на ухо – он упустил момент к чертям, ушел в мысли свои совершенно, дрогнул, обнаруживая бледную шею Кейске совсем близко к себе; это так блядски соблазнительно, это невозможно, настолько, что Чифую даже ничего не спрашивает – лишь взгляд в глаза короткий ловит.

И кусает. Жадно впивается клыками, пуская кровь, наслаждается железистым привкусом на языке – особым привкусом, блять, он еще не знает, какова на вкус кровь иная, но его Кейске определенно другой, определенно не такой как все. Он пьет медленными глотками, закрывая глаза вовсе, делает шаг назад в полузабытие, но нога встречает лишь пустоту.

Кейске держит его. Кейске крепче прижимает к себе, кусает губы, а после ответом впивается в белоснежную кожу и задыхается. Жадно урчит почти, довольный котяра словно, жадно сжимает ткань собственной рубашки на его теле – жадный, жадный, жадный, жадный до своего Чифую, до своего обожаемого Чифую.

Небеса не разверзлись и молния отказалась пронзить темноту – но оно и не нужно. Этот союз – даже не на небесах, а в их запахе, который они накрепко закрепили друг на друге, в их гребаных сердцах.

Разве нужно что-то большее?

У Верлена, кажется, в жизни не колотилось настолько сердце. В жизни он не чувствовал себя смущенным школьником – а чувствовать такое, будучи уже преподавателем, было вдвойне убийственно и может даже унизительно.

Вдохнуть, выдохнуть, спокойно подойти и...

Безобразие.

Он уже собран, кажется, целиком и полностью, но все еще перед зеркалом стоит и поправляет складки на пальто придирчиво, то застегивает пуговицы, то расстегивает их снова, кусает губы, косясь на свое лицо.

Он взрослый человек в конце концов. Почему он не может просто подойти и пригласить на свидание того, кто ему нравится? Он ведь имел уже возможность сделать это несколько раз, так почему проебал ее настолько идиотски, и даже не единожды?

Верлен ни разу не влюблялся, ни разу в этой долбаной жизни. О, он и не планировал, говоря откровенно – всегда был уверен, что к черту оно ему не нужно. Но достаточно было одного взгляда в глубокие изумрудные глаза, достаточно было одной невероятно теплой улыбки, несмотря на вечно испытываемый холод, и он... растаял к чертям.

Так позорно растаял, что это заметил, кажется, каждый вокруг.

Дверь в кабинет скрипит, заставляя вздрогнуть и повернуться спешно – учебный день закончился уже, здесь не должно быть никого. И самого Верлена не должно быть – но он все еще не ушел, просто потому что знает, что Рембо обычно уходит лишь неспешно проверив все тетради и разобравшись со всем, с чем нужно, и поймать его можно только тогда. И на мгновение мелькнула мысль, что увидеть его здесь сейчас было бы забавно, однако вместо этого он видит лишь встрепанную рыжую шевелюру.

— ...Что ты тут забыл?

Верлен вздыхает глубоко – Чуя, всего лишь Чуя, его мелкий брат, что учится в той же школе, где он преподает. Впрочем, об их связи знает ограниченный круг лиц, в том числе и потому что эта бестия устроила скандал, заявляя, что не хочет, чтобы кто-то был в курсе.

— Твою мужественность проебал.

Чуя в дверном проеме стоит, руки на груди сложив – кажется, его ни капли не волнует им самим установленное правило о том, что в школьных стенах Верлен исключительно его преподаватель, но никак не родственник. Разве при преподавателях так выражаться положено?

— Язык попридержи, — прохладное, с губами поджатыми – но Чую, кажется, не впечатляет. Он лишь заходит в класс и садится прямо на парту, игнорируя все правила приличия. Подросток, что с него взять. — Что тебе нужно? Я думал, ты уже давно дома.

— Индюк тоже думал, — Чуя фыркает недовольно, ногой качнув. — Ты пригласишь его уже на свидание или нет?

Верлена словно оглушает. Пожалуй, нечто подобное он ожидал услышать меньше всего – да вообще не ожидал. Карие глаза поблескивают смесью вопросов «какого хуя?» и «а не охуел ли ты?».

— Во-первых в таких вопросах стоит быть поконкретнее. Я не могу залезть тебе в голову и понять, кого же ты имеешь в виду под "его", — хмуро откликается и отворачивается резко довольно, подходя к столу и забирая сумку с кресла. — Во-вторых я думаю, раз дело касается свиданий, то это моя личная жизнь. Не твоя. И тебе не стоит в это лезть.

О да, он прекрасно знал, что встретит в ответ – скучающий взгляд, в котором так и читается «да-да, заткнись, заебал». И, если честно, за это хотелось уебать.

Но это все же его брат. И его ученик.

— Да ты эту личную жизнь загубишь, если продолжишь мяться, как влюбленная восьмиклассница, — Чуя фыркает, игнорируя, кажется, напрочь то, что ему вполне себе ясно велели не лезть. — Ты прекрасно знаешь о ком я. Вот о том, ради кого ты перед зеркалом красовался, когда я зашел. Ой, и не думай даже пиздеть, что не было такого, было. Он только тебя и ждет, придурок. Знаешь, сколько народу к нему шары катило? И это только при мне, а я с ним не так много времени провожу. Если ты продолжишь строить из себя тормоза – у тебя его нахуй уведут и ты опять останешься один страдать и бухать свое поганое вино.

Ебейшая тирада.

Тирада, после которой Верлену хотелось нарычать и закрыться в себе. Зря, блять, это было зря.

часть 2

ебать вы машины
это чисто на ремленов такая реакция (неважно что пока их тут нет, они подразумеваются, мы все знаем) или с кем нибудь другим тоже можно будет что то такое придумать?))0