ваши ставки, это мужик или тут будет как с кое и кекой и это женщина?

#renhengweek25
день 1 (игра)

«Хочешь сыграть в прятки?»

Словно бесконечный лабиринт. Каждый шаг лишь затягивает глубже, глубже, глубже. Дальше от выхода, дальше от входа, ближе к чему? Ближе к смерти? Ближе к концу?

Дань Хэн мечется, ударяется о стены, кусает губы – быть может сон? Быть может, стоит приложить совсем немного усилий, и сбитое дыхание нарушит тишину ночной спальни? Нет времени, нет времени ни на что – нельзя ждать, нельзя медлить, нельзя стоять на месте, нельзя жить.

Не существует такого лабиринта, из которого нет выхода. Всегда можно перебраться через стену у самого края, пробиться через нее насквозь, сделать подкоп – безвыходных ситуаций не бывает, если только тебя не преследует твой ночной кошмар.

Этот голос – везде, в каждом углу, за каждым поворотом, в голове, в каждой клетке тела. Этот взгляд – пронзительный, ледяной, пробирающий сознание насквозь. Он просит остановиться, он требует, требует сдаться, требует так много, сжимает сердце, впиваясь в него ногтями, царапает душу.

Это игра в кошки-мышки – когда наглый кошак лениво бьет лапой в жалких сантиметрах от испуганной мыши, заставляет бежать, мучает, напоминает – твоя жизнь теперь моя. Бьет, играется, но только станет скучно – вопьется когтями в плоть и раздерет ее на части. Скучно стало уже сейчас.

«Прячься лучше. Разучился?»

Дань Хэн не запоминает повороты, не запоминает, сколько пробежал, сколько раз падал и поднимался, как давно каждый вздох дерет горло и заставляет темнеть сознание. Этого не хватает, решительно не хватает – куда он бежит? Разве можно сбежать от того, кто видит каждый шаг, кто чувствует каждую мысль, кто способен дотянуться из любой точки этого маленького мира, сжать в кулак и раздавить, безжалостно, слишком легко?

Разве можно сбежать от собственного кошмара, не заплатив ему своей душой?

«Как долго ты собираешься бежать от судьбы?»

«Как скоро рухнут твои ложные надежды?»

«Как скоро ты выбьешься из сил и прекратишь бежать?»

«Беги»

«Беги»

«Беги»

Голос бьет набатом, в голове, вокруг, от него почти трескаются стены. Трескаются и рушатся, грохочут, грозят схоронить под обломками, заставляют бежать, бежать как можно дальше.

Прятки это или чертовы догонялки? Можно ли спрятаться? Можно ли убежать? Можно ли выжить, или лишь оттянуть момент неизбежной смерти?

Блейд – тот, кого не должно здесь быть. Тот, кто везде и одновременно нигде, тот, чьи призрачные руки душат – но именно он ведет эту игру, именно его касание окажется концом игры, именно в него Дань Хэн врезается, упустив момент, когда тот появился на пути, и отскакивает, глядя зверем. Зверем напуганным, но хранящим свою жизнь до последнего, зверем, что знает о своей скорой смерти, но отчаянно борется до последнего, желая лишь уйти достойно.

Но с каждым чужим шагом вперед лопатки все больнее вжимаются в хладный камень. С каждым шагом – все ближе, сковывая движения, размывая сознание, разрывая сердце.

«Проиграл»

Руки тянутся, обвивая тело, подобно веревкам, сжимая до боли, не давая пошевелиться, дернуться, сбежать, царапают горло, крадут дыхание, оставляют синяки, душат, мучают, заставляют желать наконец умереть. Бессилие почти вызывает слезы, голова кружится, болит, раскалывается на малые части.

Разве о таком конце мы мечтали в прошлом?

Разве таким должен быть наш конец?

Вдох. Еще вдох. Судорожно, словно дыхания правда не хватало, и одеяло резко слетает с тела, когда Дань Хэн поднимается с подушек. Грудь вздымается, жадно хватая воздух, тело горит, сознание все еще кажется мутным, а все происходящее – решительно ненастоящим.

И правда сон. Невыносимый сон, оставляющий после себя отвратительное, горько-сухое послевкусие и ком в горле, кружащуюся от каждого движения голову и странное опустошение.

Всего лишь сон, правда?

Всего лишь сон, кажущийся столь реальным, что руки не перестают дрожать.

Всего лишь сон, настигающий из раза в раз, каждую ночь, стоит только закрыть глаза.

Сон, без устали напоминающий – пора прятаться. Смертельная игра будет длиться, пока не умрет лишь один – или пока не умрут оба. Или не закончится никогда.

#renhengweek25
день 2 (вода)

Может ли человек превратиться в морскую пену?

Взять и раствориться. Из плоти и крови внезапно стать... ничем. Белыми пузырьками на гребне волны, которые исчезнут в небытие спустя секунды – их увидеть чудо, и коснуться невозможно, может ли ими стать человек?

Возможно, имея на существование лишь жалкие пару мгновений, можно чувствовать себя свободнее, чем отматывая долгую жизнь в бренном теле.

Но Дань Фэн – вовсе не морская пена, пусть и растворяется в морской глади так же незаметно. Где-то там, между волн, то и дело мелькает сливающийся с голубизной волн кончик длинного хвоста. А может это был не хвост, а лишь один из изгибов тела? Может...

Инсин не любил гадать. Но любил наблюдать.

Наблюдать, как Дань Фэн, принимая полную форму водного дракона, скрывается в волнах. Исследует с таким интересном, словно местность ему не знакома, ныряет, беззвучно раскидывает всплески, мешает отражению опускающегося за горизонт солнца бездумно покоиться на волнах. Искать взглядом, где на этот раз высунется знакомая морда? И не угадывать каждый раз, просто потому что Дань Фэн всегда оказывался рядом. Так близко-близко, выныривая из водной глади внезапно, возвышаясь, но не угрожая – лишь мягко опуская голову на колени Инсина и хладя обнаженную кожу морской солоноватой водой.

Традиция? Возможно. Инсин каждый раз ведет кончиками пальцев по шершавой чешуе, исследует впадинки, гладит, позволяет ткнуться в свою ладонь кончиком носа, словно послушный домашний щенок, жаждущий ласки от хозяина. Нежный-нежный, доверчивый, открытый – и Инсин гладил, касался руками ощутимее, позволял обвить себя хвостом, игнорируя мокнущую одежду.

Не традиция. Привычка. Их личный маленький, нежный ритуал. Эдакое свидание, но из слов лишь шум волн – вместо них все говорят взгляды.

— Однажды я найду способ показать тебе морское дно.

Дань Фэн обращается вновь в человека каждый раз неожиданно – а может просто Инсин каждый раз забывается и растворяется в своих мыслях, в касаниях, в нежности. Лишь кончик хвоста, так и не исчезнувшего, остается обвитым вокруг его руки и покоящимся в ладони – снизу же смотрят совершенно человеческие глаза, столь искренние, что хочется задержать дыхание и... Забыться? Смотреть дальше? Метаться, теряться, падать, растворяться...

Глаза Дань Фэна – то еще море, думает Инсин. Быть может, вместо морского дна ему будет достаточно глубины чужой души?

— Ты говоришь это каждый раз.

Волны лижут ноги ласково-нежно, не желая тревожить, но желая касаться. Инсин смотрит вдаль, туда, где небо касается водной глади, туда, куда уходит небытие; и взгляд Дань Фэна чувствует почти что своим нутром, словно тот, минуя жалкую оболочку, заглядывает снова в душу.

— Потому что я хочу разделить этот момент с тобой.

Инсин молчит. Не говорит, что это невозможно, не мотает головой, роняя пряди волос на лицо и сметая их коротким щелчком после, не вздыхает, думая, что Дань Фэн мечтает о чем-то странном – он молча соглашается и прикрывает глаза. Грубоватые пальцы неожиданно мягко зарываются в длинные пряди, и он скорее чувствует, как Дань Фэн ластится к его ладони, позволяя гладить себя, словно жадного до ласки кота.

Они оба знают – глубина морей не доступна для обычных людей. Выталкивает, душит, нарочно пугает, требует не нарушать своего идеального покоя – глуп тот, кто будет противиться ей. Инсин не глуп, Дань Фэн – тоже, но это не мешает мечтать.

— Однажды мы будем там вместе, — молвит тихо, словно вторя чужим словам, не понимая верит ли в это сам. Не понимая, не желая думать – и самым надежным способом избавляясь от мыслей, склоняясь ниже и ловя чужие губы мягким поцелуем.

Даже шум волн тихнет, затихает и мягко-мягко отплывает, не желая мешать. Мешать чувствовать каждое касание, каждое движение губ, столь медленное и степенное, словно миллиметр за миллиметром – нужно запомнить все наизусть.

Где-то там их ждет морская глубь – желая ли сокрасть дыхание и сдавить горло или раскрыть свои тайны, но до нее совсем нет дела, когда можно друг друга целовать.

#renhengweek25
день 3 (учеба)

— Научишь меня ковать оружие?

В кузнице – жарко-тяжело, но одновременно уютно. Раскаленный металл пахнет странно – а пахнет ли? Дань Фэн невольно принюхивался временами, вел носом, словно осматривающийся своенравный кот, но источника запаха не находил.

Может быть так пахла сама мастерская: смесью жара, горячего железа, горячей кожи и негромкого смеха, что в редкие моменты отдается едва слышным эхом от стен.

От Инсина пахнет так же. Дань Фэн проверял. Изучал.

Изучал, когда точно таким же заинтересованным движением вел кончиком носа по его коже и цеплялся за тело, с жадностью, присущей видьядхарам, исследовал и тянулся присвоить себе – ласково тянулся, не заставляя, но Инсин сам вплетался ему в волосы и позволял, позволял все, что только придет в голову.

Доверялся, пожалуй.

— Ты пришел сюда ради этого?

Нет.

— Да.

Он смахивает с лица пряди. Дань Фэн невольно засматривается.

Засматривается на раскрасневшиеся щеки, липнувшие к шее волосы, обнаженные руки – был честнейше порядочным, но пока в кузнице никого не было, можно и поработать без одежды, чтобы не сойти с ума вовсе.

Дань Фэн, конечно, не считался за кого-то. Не потому что он никто, а потому что ему можно.

Он приходил каждый раз без предупреждения и оставался рядом так тихо, что его присутствие можно и не заметить. Выдавал себя лишь долгими, долгими взглядами, которые ощущаются кожей, но Инсин предпочитает позволить ему вести игру и не окликает.

Нравится.

— Правда?

Рядом с Инсином жарко – от раскаленной ли печи так тянет, от разгоряченного тела, от разгоряченного нутра. Дань Фэн невозмутим, лишь щеки пылают – остается рядом, близко, разглядывает странную заготовку; пока ее не назвать ни копьем, ни мечом, ни чем-либо еще, но Инсин все исправит – думает, Инсин точно исправит, превратит кусок железа в резной узор и острейший клинок.

С металлами его руки обращались так же искусно, как и с Дань Фэном.

Дань Фэном, что заинтересованность строит упорную, искреннюю – Инсин чувствует, как тот наблюдает за каждым его действием, впитывает, пропускает чрез себя, словно действительно ответственный ученик – был бы ответственным, сказал бы одеться.

— Ты не веришь мне?

Инсин тихо смеется – тот самый смех, глубокий, недолгий, но бархатный, за который цепляться хотелось и слушать бесконечно. Отвлекается, позволяет делу затихнуть – прохладнее не становится, и на Дань Фэна он не смотрит, но улыбается уголками губ, и эту улыбку можно угадать, кажется, по ее ауре в воздухе, по изгибу его плеч, по...

Потому что Дань Фэн знал его слишком хорошо.

— Просто я чувствую, как ты пожираешь меня взглядом.

Каждое действие – под пристальным наблюдением, но вряд ли Дань Фэна интересовало, что и как Инсин делает. Скорее уж перекатывающиеся под кожей мышцы, напрягающиеся и рельефные, скорее уж его сосредоточенный вид – все то, что он так любил.

Но признаться будет равно проигрышу. Маленькому, незначительному, тому, что почти сразу забудется, но в моменте это совершенно недопустимо.

Прямо сейчас.

— Если я хочу запомнить все то, что ты делаешь, то мне нужно внимательно наблюдать за тобой. Разве не так?

И Инсин так любит, как сущая невозмутимость Дань Фэна превращается в ласковую игривость, доступную только ему одному. Совершенно точно ему одному, больше никто не достоин видеть эту сторону, не сейчас – сейчас он хочет владеть ею единолично, и он владеет.

Хмыкает тихо. Качает головой. Убирает мешающиеся пряди волос.

— Хорошо. Если ты так настаиваешь.

«Если настаиваешь, мы проверим, кто первым сорвется»

Дань Фэн знает – глядя на нарочно красующегося Инсина, он решительно откажется от желания держать себя в руках, даже если от этого будет зависеть судьба мира. Сорвется, позволит себе вжаться пальцами в кожу, а губами – в губы. И Инсин знает это – но молчит с едва заметной улыбкой на губах, лишь готовясь продолжить работу.

Это ненадолго. Но он позволит откровенно пялиться, позволит делать вид, что узорная рукоять меча интересует больше, чем что-либо еще.

Ведь Дань Фэн его самый послушный и усердный ученик, не так ли?

#renhengweek25
день 4 (семья)

Дань Фэн всегда был жаден.

Быть может, виной тому была откровенно животная природа – хватать свое сокровище, прятать в своем логове, не давать никому, не показывать даже, только его, только для него. Его сокровище – то самое, что сейчас крутит в пальцах палочку от благовоний, аккуратно, странно для своей грубоватой натуры, но аккуратно, позволяет ей заполнить комнату сладковатым дымом – почти сияет в свете заходящего солнца, пробирающегося сквозь неплотно задернутые шторы. Его сокровище – нежное для него, прекрасное для него, обнаженное только для него – и Дань Фэн не мог отвести взгляда.

Не мог позволить себе остаться в стороне. Он поднимается с постели едва слышно, шагает ближе – только скрип половиц выдает, но Инсин не спешит оборачиваться, несмотря на то что слишком открыт сейчас – слишком открыт, но ждать подвоха со стороны Дань Фэна у него нет и мысли.

Его Дань Фэна.

Что он может? Может длинным, прохладным хвостом крепко обвить талию, притянуть к себе собственнически, жадно, обвить руками поперек груди и скользнуть по изгибу шеи кончиком носа – жаться ближе, грудью к спине, водить кончиками пальцев по старым шрамам на теле, исследовать, любить, любить так, что дышать становится сложно, дышать и жить.

Так много, так сложно, но так хочется.

— Я бы хотел оплодотворить тебя.

Говорит раньше, чем думает, не успевает осознать, мысль поймать – Инсин удивленно замирает с рукой, зависшей в воздухе, но спустя пару мгновений та продолжает свой путь и опускается на запястье Дань Фэна, гладит мягко, нежно почти, цепляется за редкие чешуйки, проступающие на коже. Заявление столь же ожидаемо, сколь и неожиданно – Дань Фэн всегда был жаден, всегда хотел больше, и Инсин любит в нем эту черту. Любит, когда его прохладные руки блуждают по его телу так по-собственнически, словно от них могли остаться следы, видные всем и говорящие: «это мой человек». Любит Дань Фэна всего и позволяет ему жадничать, пока то не сковывает по рукам и ногам – но Дань Фэн совсем не глуп.

— Не думаю, что из меня можно сделать девушку, — откликается мягко, расслабляется в руках, кладет голову на чужое плечо успокоенно. — Если и есть, то скорее всего навсегда. Ты бы предпочел, чтобы я был девушкой?

Дань Фэн медлит с ответом, задумывается словно. Кончик его хвоста щекочет бедро Инсина, выводит узоры неосознанно для своего хозяина, ласкает – Инсин опускает ладонь ниже, ловит его, играется, чувствуя, как Дань Фэн позади него в итоге решительно качает головой.

— Не хотел бы. Ты бы конечно был девушкой-силачкой... Но женское тело все равно нежнее. Оно вряд ли выдержало бы все то, что выдерживает твое.

— Только поэтому?

— Нет.

Инсин смеется – тихо, но бархатно, хрипловато. Дань Фэн – хвостом сжимает его тело крепче, вдыхает запах мимолетом, поднимает голову и жмурится, словно довольный кот – Инсин пожалел бы, что не видит этого.

— Я люблю тебя таким, какой ты есть сейчас. Мне не нужен кто-то другой. Что-то другое.

Его слова – рядом с ухом, звучащие столь интимно-нежно: Инсин не может отрицать, что они мурашки позорно пускают, заставляют вдохнуть и не выдохнуть, делают тепло, так тепло где-то в груди.

— Тогда и ребенка я тебе не выношу. Хотя согласился бы, если бы мог.

Последняя фраза – тихая-тихая, но Инсин был уверен, Дань Фэн услышит. Услышит, замрет, нежданно пораженный, черт, в самое сердце – и улыбнется нежно, оставляя касание губ на выступающей косточке задней части шеи.

Потому что для него это то, что нежило душу больше, чем что-либо еще.

И он замолкает – Инсин молча щурится от лучей закатного солнца, попадающих в глаза, но не шевелится, позволяет греться о свое тело и наслаждаться душой.

— Тогда я хочу жениться на тебе.

Снова слова нарушают тишину внезапно – но Инсин уже не удивляется так, только улыбается, поворачивая голову, чтобы видеть лицо Дань Фэна, разнеженное и такое спокойное сейчас.

— Это предложение?

— Да.

— Тогда я согласен.

«Согласен навечно быть только для тебя»

«Согласен быть тем, кого ты без сомнений назовешь своей семьей»

«Согласен стать тем, кого ты полноправно назовешь своим мужем»