#writober_40
день 6. луна красивая/солнце действительно светит.

🌟🌟🌟🌟🌟

Гедеон не любит запах курева, но бывают моменты, когда можно и потерпеть.

Оскар думал – ментоловые сигареты просто ужас. Как Гедеон их курит? Пусть скажет, как он их курит?

Но пачку всегда в кармане носил с собой. Без исключений. На случаи, когда Гедеон, шагая тихо, как кот, внезапно оказывается рядом, безмолвно стоит за спиной, наблюдая за Оскаром, опирающимся на ограждение крыши, а после бесцеремонно совсем немного шагает ближе, прижимаясь плечом к плечу.

Оскар не удивляется. Нет, в глубине души – да, вздрагивает, не ждавший, что рядом Гедеон встанет, Гедеон, что предположительно глубокой ночью спать спокойно должен, но не говорит ничего. Тушит свою сигарету, пусть и только начатую, рукой разгоняет дым и достает другую. Ту самую. С ментолом.

Оскар такие не любил. Зато Гедеон – да. Этого достаточно.

Они не говорили. Почти всегда – Оскар не начинал первым, а Гедеон выглядел так, словно находится не здесь. Словно не видит, как Оскар украдкой разглядывает его профиль, не чувствует, как прикасается к пальцам, когда передает сигарету, как тянется к волосам, испытывая отчаянное желание коснуться прядей, но не делает этого – не желает тревожить.

А Гедеон может этого и хотел бы.

Он думает – Оскар похож на медвежонка. Еще маленького, неуклюжего. Того, которого за ногу по лестницам спускали – бум, бум, бум, только голова все равно, крепкая, как орех. Переживет. Даже с мозгами останется.

Хотя их не хватало на то, чтобы поверить, что Гедеон готов терпеть его сигареты с цитрусом. Готов курить их – просто чтоб делить на двоих одну. Не интимно – слишком нежно. В интимность не получалось. Хотелось только любить.

— Луна сегодня красивая, правда?

Оскар замирает с сигаретой у губ, забывая затянуться. Гедеон разглядывает его лицо краем глаза, с лисьей улыбкой и легким блеском во взоре. Совсем немного. Знает, что не ожидал – ведь он всегда молчал, но лишь потому, что с Оскаром комфортно и молчать.

С Оскаром комфортно делать совершенно все.

Но Оскар все еще мечтал забраться Гедеону в голову. Узнать, что скрывается за отблескивающим металлом волос, в черепной коробке, забраться под кожу и остаться там. Чувствовать Гедеона всего. Знать, какую игру он ведет в этот раз, пусть и Оскар будет следовать за ним всегда, даже если кажется, что его отправляют на верную смерь.

А еще совсем немного мечтал заплести ему ворох маленьких косичек, как делал когда-то маленький Готье. И Габриэлла.

Гедеон не отнимает взгляда – смотрит прямо на луну, словно в ней скрыты все тайны человечества. Или что-нибудь еще. Кто знает, что в его голове.

Словно не требует ответа. Поднимает руку вновь, и Оскар беспрекословно вкладывает в пальцы сигарету, так и не сделав свою затяжку.

И отвечает. Забывая подумать отчего-то. Или напротив, думая слишком много.

— Такая красивая, что умереть можно.

Облачко пара от его слов растворяется в воздухе. А рука Гедеона Хитклифа, до того без движения опирающаяся на ограждения, касается ладони Оскара и медленно сплетает пальцы.

Такая теплая. И весь Гедеон такой... прекрасный.

Оскар не смеет шевелиться. Опускает взгляд на него – но Гедеон лишь выпускает дым в пустоту, а потом внезапно поворачивается и сам касается концом сигареты губ Оскара, давая ему затянуться со своих рук.

Смотрит в глаза. Неотрывно. Оскар затягивается на автомате. Едва не кашляет. Не отрывает взгляда от улыбки. Такой... нежной?

Ужасно. Гедеон хочет свести его с ума.

И Оскар беспрекословно сводится. Даже не думая остановить.

— А теперь не такая красивая, — проговаривает медленно, задумчиво отнимая сигарету от чужих губ. Оскар – наивный немного – косится туда, где на небе отсвечивал лунный диск, и склоняет голову к плечу недоуменно.

— Почему? Такая же...

— Солнце затмевает.

Гедеону хочется смеяться, глядя на Оскара сейчас, хочется взять его лицо в ладони и целовать, бесконечно целовать, скулы, губы, лоб – не останавливаться никогда.

— Но солнца нет сейчас?

И он делает это. Приподнимается на носочках немного и касается губами уголка губ Оскара.

— Есть. Мое личное засветилось.

#writober_40
день 7. к звездам.

🌟🌟🌟🌟🌟

— Как думаешь, каковы шансы, что мы с тобой состоим из одной и той же звезды?

Звезды были на небе. Видны через окно. Светили в комнату вместе с луной. Но Скэриэл думал, что прямо сейчас рядом с ним на кровати еще одна. Куда более яркая, чем все остальные вместе взятые.

Готье сонный. Лежит головой на учебнике, медленно моргая и лишь создавая иллюзию того, что учится. Для самого себя, пожалуй – на дворе ночь, а кроме Скэриэла в комнате никого нет.

Они лишь друг с другом и друг для друга.

— Мм? О чем ты?

Щурится так забавно, словно кот – интересно, а животные тоже из звезд сделаны? Даже если нет – Готье определенно тот самый маленький звездный котенок, гуляющий среди созвездий и проверяющий, каждая ли звезда блестит.

Скэриэл бы не удивился, если бы однажды, глядя в телескоп, обнаружил Готье там. Впрочем, и телескопа у него не было, и на небо он не так часто смотрел. Только на одну звезду.

— Я читал, что все атомы, из которых состоит наше тело, это на самом деле атомы звезд, тех, которые когда-то взорвались, — отвечает медленно. Кончиками пальцев ведет по белоснежной простыне, собирая складки, касается кончиков пальцев Готье. Готье наблюдает за ним – лениво, из-под полуприкрытых век, не останавливает, когда мягкое прикосновение ведет по запястью, предплечью, плечу. Оглаживает шею – а после Скэриэл зарывается всей ладонью ему в волосы. Наслаждается.

И Готье наслаждается, подставляясь.

— Значит в нас всех есть частички звезд. Множества звезд, — продолжает медленно, выводя на затылке чужом узоры. Гладит нежно – Готье не хватает только замурчать, чтобы сердце Скэриэла треснуло и больше не срослось никогда. — Так каковы шансы, что в нас с тобой есть хотя бы по одному атому одной и той же звезды?

Затихнув окончательно, Готье улыбается. Улыбается так, как умеет только он – мягко, нежно, с неуловимой забавой, то ли над Скэриэлом посмеяться хочется, то ли спрашивает мысленно уже у каждого атома своего тела – а из какой звезды он появился? А чувствует ли к Скэриэлу тягу? Вдруг где-то там частичка столь родная?

И каждый атом отвечает «да».

— Что, думаешь, все ерунда?

— Почему же? Раз ученые сказали...

— Да нет, — плечами Скэриэл жмет и приглаживает пряди, что сам взъерошил. Руку было убирает – но Готье ловит запястье и кладет на свою голову обратно. Настаивает, но молчаливо.

Забавный. Истинно как кот.

— Ничего они не говорили. Это так. Догадки. Неподтвержденные, но романтичные.

Готье смеется. И так тоже только он умеет. Никто, кроме него – Скэриэл хочет сойти с ума.

— А ты романтик? — улыбается, глаз один приоткрывая, и наблюдает праведное негодование в чужих глазах – Скэр возмущенный так, как будто его винят в измене родине. Или измене Готье. Или быть может в чем похуже.

— А что, по мне не видно?! — дуется забавно, ладонь почти принципиально все убрать пытается, но Готье не пускает – сжимает запястье крепче, подносит к губам и целует ладошку. Не реагирует даже, когда эти самые цепкие, наглые пальцы цепляют его за нос и тянут. Пусть балуется милый. — Я конечно могу принести тебе тысяча и одну розу, но у Гедеона возникнут вопросы, и каждая из этих роз поочередно окажется у меня в заднице.

— Скорее уж одновременно.

— Если поочереди, то дольше мучаться буду.

Готье смеется. Со своего места перекатывается и Скэриэлу под бок забивается. Устраивается. И все страдания тут же сошли на нет.

Молчит. Покоится в объятиях.

— Я все равно верю, — продолжает внезапно, подушечками пальцев ведя по груди Скэриэла. — В нас с тобой... все атомы парные. Иначе почему меня к тебе так тянет всем моим телом и душой?

Узором, кажется, звезду рисует. Ту самую, что следом теплым остается – запоминает ее Скэриэл навсегда.

На спину падает. Готье – на грудь себе тянет, обеими руками то гладит талию, то сжимает щеки. Забавный. Очаровательный. Влюбленный.

— Тогда я могу полноправно называть тебя своей звездой? — шутя склоняет голову, лицо берет в ладони. Готье ложится – мирно, так близко прижимается. Кивает – без сомнений.

— Называй. Я она и есть.

#writober_40
день 8. не теряй меня никогда/отпусти, наконец.

🌟🌟🌟🌟🌟

Это холодно.

Стоять в пустынном переулке Запретных Земель, где и без того тепло не бывает, потому что делиться своим теплом никто не хочет, среди грязно-белых, но больших сугробов. В тени, в небольшом закутке – стоять вдвоем, потому что больше нельзя нигде.

Холодно.

Когда-то Эллиот сказал – «Отпусти меня уже наконец». И Адам послушался. Хотел послушаться, не думать больше, не искать встречи. Разве он слабак безвольный, не суметь выкинуть из головы очередного временного любовника?

Временами казалось, что да. Но он не больше не приходил. Не искал. Отпустил.

А теперь Эллиот стоит перед ним. Там, куда этому чистому существу ступать не положено. Светлые шелковистые волосы убраны в пучок и спрятаны под шапкой. Лицо – за широким капюшоном спрятано. Куртка в принципе выглядит потертой и не новой – зато в лучших традициях Запретных Земель. Пусть и удивительно для богатенького чистокровки.

Стоит, но взгляда не поднимает. Медлит. Молчит. Ежится. Чувствует, как Адам смотрит, глаз не отводя. И от этого отчасти неуютно.

Когда-то Эллиот сказал – «Отпусти меня уже наконец», словно сам не тянулся к Адаму, как к запретному плоду. Словно из них лишь Адам был тем, кто не дает разорвать порочную связь – и неважно, что чаще Эллиот бегал на Запретные Земли, порой без предупреждения, порой теряясь и укоряя себя за спонтанность, которая не дала нормально подумать и хотя бы написать, позвонить, прежде чем идти. Неважно, что Эллиот чаще видел сны – с Адамом, об Адаме, без Адама, но с мыслями о нем.

Везде он. Везде он. Но отпустить почему-то просил не Адам у Эллиота, а наоборот. Послушался просьбы почему-то не Эллиот, а наоборот. А страдал почему-то... не Адам. А наоборот.

Холодно.

Эллиот ежится. Куртка, найденная где-то в темных углах дома и вероятнее всего принадлежащая кому-то из прислуги, была ему большая. И совсем не теплая. Не прятала от ветра.

Он сам не знал, зачем пришел. Зачем рисковал, зачем сорвал Адама в ночи из теплой постели, а теперь молчал, не в силах выдавить из себя ни слова.

Может быть он идиот.

Эллиот смотрит на землю – видит лишь то, как Адам шагает к нему. От неожиданности вздрагивает – но вдруг становится тепло. Под полами чужого пальто, которые раскрыли специально для него и дали спрятаться под ним. Прижаться к теплому телу ближе.

Это и был грех. Это и был запретный плод. Это и было то, от чего стоит бежать без оглядки, вернуться домой и больше никогда не появляться на Запретных Землях. Никогда.

Но Эллиот только прижимается к широкой груди и спешит раствориться в ее тепле. Словно Адам отпустит уже через секунду и больше не вернется. Словно эти объятия прощальные, словно им больше никогда...

Ах, да. Ведь сам Эллиот это говорил.

— Отпустить, говоришь?

Адам хрипловат. Эллиот не видит – чувствует, на него все еще смотрят. Пристально, в упор, на его макушку, сдерживая желание снять капюшон, шапку и зарыться в белоснежный шелк волос. Он и сам хочет – но нельзя.

Ничего нельзя.

Вместо ответа он вытаскивает руки из карманов и крепко обнимает Адама. У того под пальто один только свитер – явно не планировал вовсе проводить так много времени на морозе, и может Эллиоту на мгновение стало стыдно, но Адам не жаловался.

Совсем.

— У меня так не получается...

Совсем тихий, растерянный словно – крепче сжимает ткань свитера где-то на спине, прижимается к Адаму так, словно стремится врасти в него, стать одним целым. Цепляется за последнюю надежду, жадничает.

Ему и правда стоило бросить все это. И Адам знает – но скидывает его капюшон и медленно гладит по голове, второй рукой все еще удерживая полы пальто за его спиной.

Неизвестно, сколько еще раз Эллиот об этом пожалеет. Может сто. Может двести. Может вовсе сбежит с концами. Адам готов к этому. Отчасти.

А сейчас поддается, когда Эллиот цепляется за ворот его свитера, заставляет склониться к себе и вжимается в губы, потерянно, жадно, почти обреченно.

Такой правильный мальчик и такие неправильные вещи.

— Прошу, не теряй меня, никогда.

#writober_40
день 9. целься сразу в сердце.

🌟🌟🌟🌟🌟

— Как думаешь, какое самое уязвимое место у человека?

Джером морщит нос от запаха курева и качает головой.

Кэмерон совсем не стесняется развалиться на его коленях и пускать дым почти в лицо. У Джерома едва вышло дотянуться до окна, чтобы приоткрыть его и прогонять запах туда. Кэмерону было бессмысленно что-то говорить – он скорее притянет к себе, дыхнет дымом в лицо, рассмеется и поцелует.

Знает, собака, что от такого даже Джером тает. Он ведь искренне старался это скрывать, но кто вообще сможет устоять перед мордашкой Кэма?

Легче дать ему щелбана и повернуться так, чтобы дым шел сразу в форточку.

— Не знаю. Зависит от того, чем бить, — задумчиво откликается Джером, зарываясь пальцами в волосы Кэмерону. Тот наслаждается этим – жмурится, как сытый кот, сам тычется ему в ладонь, едва ли не урчит.

Кэмерон прекрасно навевал страх на Запретные Земли. Особенно будучи в связке с Адамом. И пусть кто-то только попробует сказать, что он не наводит страха. Но совершенно ужасно притворялся наедине – и Джером был тому свидетелем.

— Ну скажи. Скажи хоть что-нибудь, — тянет Кэмерон, поднимая на него глаза. Задумал что-то явно и на все готов – Джером видит и улыбается.

— Ну хорошо. Пусть будет... голова. На ней куча мест, по которым вдарить можно. До летального в том числе.

Кэмерон кивает – устраивает, – а после смеется и тянется рукой к лицу Джерома.

— А вот мое – сердце, — улыбается, сжимая между пальцев его щеку – тискает, забавляется, пока Джером вздыхает, закатывает глаза, но не тормозит. Пусть играется. — И все из-за тебя. Я ведь для тебя его открыл.

— Романтик, — хмыкает Джером. Головой качает, руку за запястье перехватывает и пальцы сплетает – а заодно склоняется и затягивается от сигареты Кэмерона, пусть и жаловался на дым совсем недавно. — Разве тогда оно не должно быть уязвимым только для меня?

Задумывается сначала – наблюдает, как Джером выпускает дым, туда же, в окно, немного кривит губы. Кэмерон курит сигареты самые обычные, Джером же предпочитает другие. Вишневые хотя бы. Забавно сочетающиеся с новым цветом волос.

— Для тебя и за тебя, — наконец решает, поднимая глаза после очередной затяжки. — Ну знаешь, если вдруг кто-то начнет тебе угрожать... Тогда получается откроется и будет самым уязвимым. Но не переживай, я их всех перебью раньше и вернусь к тебе.

С его слов даже Джером смеется – тихо, мягко, свободной рукой все еще перебирая пряди волос и поощряя. Пусть болтает. Но Кэмерон притихает – смотрит куда-то в потолок задумчиво, качает головой, тушит почти докуренную сигарету.

— Хотя от пистолета не сбежишь, — продолжает внезапно, без той улыбки, но спокойно, словно принял все заранее уже. — И от ножа. Чего угодно. Значит у всех оно уязвимое все же. Неважно, закрытое или открытое. Если целиться сразу туда, то можно и не выжить.

Джером молчит пару мгновений. Качает головой.

— Но ты свое побережешь? Для меня.

— Без сомнений.

* * *

Больше всего Джером боялся увидеть труп. Боялся и одновременно знал, что это неизбежно.

Он слышал крик. Видел падение. Видел все до мельчайшей детали, но все никак не мог пробиться ближе.

Пока все не закончилось.

Кэмерон выглядит так, словно сейчас поднимется. Нахмуренные брови, прикрытые глаза, нога полусогнута в колене – вот, пытается, собирается с силами и сейчас, сейчас, вот сейчас...

Только все никак. Даже грудь не вздымается. Быть может, не хочет акцентировать внимание на отвратительном кроваво-красном пятне, расплывшемся по одежде.

И правда напротив сердца.

Джером не плачет. Не бьется в истерике. Знает – за ним не наблюдают с земли, но его видят с небес. Пусть там будет хоть что-то – боги, рай, может ад, решивший поменяться с раем местами, чтобы всех запутать, пусть будет хоть что-нибудь, чтобы Кэмерон мог видеть его оттуда.

Он присаживается рядом и осторожно касается груди. Отводит в сторону рубашку – сука, роняет первую слезу.

— И правда, — шепчет тихо, вытирая грязной рукой и без того грязное лицо. — Самое уязвимое. Жаль ты не уберег. Жаль я не защитил.

#writober_40
день 10. тыквенный пряный латте/горький кофе без сахара.

🌟🌟🌟🌟🌟

Он всегда приходит лишь к одиннадцати часам утра, а я нахожусь на работе с шести.

От него всегда вкусно пахнет – какие-то дорогие духи? Черт знает, я никогда не умел определять дороговизну вещей по виду или запаху. И уж тем более не разбирался в духах.

Я едва находил в себе силы помыться с утра – и то, больше для того, чтобы не уснуть при первом же контакте задницы с любой поверхностью. Можно даже голову никуда не класть – уже проверено. Везет лишь, что стоя засыпать не удается.

Он всегда одет с иголочки, красиво, словно каждый день ему наряды подбирает личный дизайнер. Хотя, быть может так и было? Я не помню, чтобы он хоть раз повторялся, кто знает этих богачей, может выкидывает одежду после первого дня носки?

Я почти не вылезаю из любимого свитера и джинсов. И нет, вовсе не потому, что у меня нет денег покупать себе что-то новое. Просто люблю их. Поверх – фартук, форма кофейни, и так изо дня в день. Не то что бы меня это не устраивает. Не вижу смысла наряжаться.

Он наверняка имеет какую-нибудь свою компанию, доставшуюся ему от папочки. Свою дорогую машину, может даже своего водителя. А может заказывает бизнес-такси каждый раз. В окно никогда не было видно, на чем он приезжает – только как идет, печатая что-то в телефоне.

Я работал в этой кофейне уже второй год, с тех самых пор, как с божьей помощью окончил университет, и увольняться даже не планировал. Зачем, если зарплата стабильная, пусть и не самая большая? Я пробовал искать другую работу, но все было не то. Сложно променять породнившуюся кофейню под домом на что-то еще.

У него негромкий, но мелодичный голос. Ему было бы в самый раз говорить по-французски. Картавая буква «р» очень хорошо вписывалась бы в его образ, но я никогда ему об этом не говорил. Зачем? Он просто клиент. Пусть и постоянный. Пусть и дарит улыбки каждый раз. Он выглядит как тот, кто дарит их каждому, позорно быстро завоевывая расположение любого.

Я не любил ворочать языком. Знал, что к концу дня отваливаться будет, а в горле словно пустыня Сахара. Но приходилось. Здороваться с каждым, принимать заказ, предлагать что-то дополнительное, благодарить. Благо не приходилось бесполезно долго выкрикивать имя, чтобы клиент наконец забрал свой несчастный кофе.

Он постоянно разговаривал с кем-то по телефону. То и дело раздавал приказы, спорил. Хотя, кажется, судя по его приказному тону, спорить с ним долго было невозможно – хуев в панамку напихает за непослушание. Точно свой бизнес держит.

Я спорить не любил. Уже давно выбил разрешение у администратора – в углу, около двери, которая ведет в служебное помещение, стоит бита, на которую я очень говоряще скашиваю взгляд каждый раз, когда кто-то закатывает скандал. Бить кого-либо мне, конечно же, запретили. Но скандалисты ведь об этом не знают?

Он всегда заказывал тыквенный пряный латте. Неизменно – неважно, была то осень, что близится к Хэллоуину, когда вся кофейня насквозь пронизывается этим запахом, потому что каждый второй считает своим долгом заказать эту оранжевую жижу и пофоткаться с ней, или весна, когда все переходили на цветочные напитки, которые выставлялись в меню на первое место, типа лавандового рафа.

Я всегда пил горький крепкий кофе. Самое то, чтобы проснуться после пары часов сна, а заодно обеспечить себе хотя бы половину дня без перерывов на сигареты. Пытался бросить. Пока выходило, хотя пачка все еще лежала в кармане вместе с зажигалкой. Самых дешевых, обычных, но они здорово давали в голову. Именно то, что было нужно.

Он был красивым, изящным, богатеньким мальчиком, благо что без сумочки, а я был усталым бариста, у которого на языке крутятся лишь базовые фразы вроде «что для вас?» или «спасибо за заказ, ожидайте». Но почему-то именно мне с деньгами – бумажными, кто вообще пользуется бумажными деньгами в наше время? – он передал записку. Я развернул ее, пока готовил следующий заказ, и был бы уверен, что он ошибся получателем, если бы прямо под номером телефона не было моего имени.

«К слову, я Люмьер. Позвонишь мне, Джером? :)»

#writober_40
день 11. вечный бардак.

🌟🌟🌟🌟🌟

Отчасти они похожи.

Вечный бардак в голове, вечный бардак в душе, вечный бардак в комнате. И идеально ровный, чистый, выбеленный фасад личности.

Словно этого всего и нет.

— Ты ненавидишь меня?

Скэриэл приближается совсем незаметно. Оказывается сзади, словно телепортируется, подходит бесстрашно, встает рядом. Как будто его звали.

Везет, что Гедеон не настроен вспыхивать. Вся вспышка прошла еще там, в его комнате, где сейчас все перевернуто вверх дном. Дверь оставил приоткрытой, зная, что туда придут убираться, и ушел на крышу. Остудиться.

Он оборачивается. Скептически косится на открытую бутылку вина в руках у Скэриэла, но не комментирует. Ни к чему. Их ведь ничего не связывает.

— Тебе это так важно?

Скэриэл видит – не собираются толкать вниз крыши. Значит безопасно. Шагает ближе, садится рядом, протягивает бутылку. Гедеон качает головой – не хватало еще пить в таком состоянии. Всем хуже будет, его голове в том числе.

У обоих в голове бардак, но Гедеон умело расставляет все по полочкам, а Скэриэл еще нет. Скэриэл расставляет – но не так аккуратно, структурировано, устойчиво.

Впрочем, даже несмотря на это им обоим нужно очень и очень мало, чтобы все, что они так усердно строили, повалилось с этих самых полочек и разлетелось еще большим бардаком, чем было раньше. Замкнутый круг.

— А почему нет? Мы ведь...

Так похожи, снаружи и внутри.

Обычно с иголочки, сейчас Гедеон был в полном раздрае. Домашняя футболка порвана, черт знает, каким образом, волосы взъерошены, костяшки пальцев сбиты. Интересно, весь его фанклуб из Академии, о котором Скэриэл мельком слышал, не разбежался бы в страхе, если бы узнал, какой их объект обожания на самом деле?

Скэриэл – растрепан привычно, еще и словно совсем немного под шафе – глядя на полупустую бутылку в его руках, это было бы неудивительно. У него явно нет фанклуба, так что и позориться было не перед кем. Разве что увидит Готье, но из его окна крыша не просматривается.

— Что ты тут забыл?

Гедеон щурится, словно намекая, что попадаться на глаза ему идеей было все-таки не лучшей. Он все еще против, даже если сейчас уже нечем злиться – Скэриэл видит по глазам и поднимает руки в сдающемся жесте.

— Я к Готи. Собирался, но он в последний момент написал, что ты взорвался и сейчас лучше не лезть. Поэтому пережидаю тут.

Гедеон с сомнением косится на бутылку вина и Скэриэл понятливо ее оставляет на крыше. Все равно заберет потом. Все равно недовольство из глаз Гедеона не пропадает.

Они одинаковы. Изводят себя до последней капли, лишь после этого находя спокойствие в забвении. Рушат внутренности, когтями выцарапывают силы и душу, только бы ничего не чувствовать. Эта мысль висит между ними, но высказывать ее не торопится ни один.

Возможно, рано или поздно это убьет одного из них. А может и обоих.

И все же...

— Как ты справляешься с собой?

Скэриэл звучит серьезно – словно действительно просит совета у старшего брата, словно интересуется искренне. Гедеон даже задумался над его тоном – впервые в жизни не хотелось скинуть его с крыши, с лестницы, с окна, откуда-нибудь, лишь бы перестал мозолить глаза и трогать Готье.

Может правда хочет исправиться?

— Даю себе по лицу, — спокойно отвечает, а после взгляд опускает на Скэриэла. — Морально. Мне есть, ради кого держать себя в руках и становиться лучше.

Внутри них обоих вечный бардак, но Гедеон старается справляться с ним, а Скэриэл почти научился жить с ним. И еще неизвестно, что лучше. И кто сойдет с ума раньше.

Скэриэл качает головой и поднимает глаза к небу. Делает пару глотков вина – жаль только, что оно совсем не пьянит, только горло обжигает.

Очень жаль.

— Мне тоже есть. Но что-то пока не получается.

«Быть может я погрязну в этом бардаке»

«Быть может я сдохну среди своих мыслей и чувств»

«Быть может я просто сдохну и утяну за собой Октавию»

«Быть может я сдохну и утяну за собой Готье»

#writober_40
день 12. умеет летать.

🌟🌟🌟🌟🌟

— Как думаете, ей там хорошо?

Готье редко видел Уильяма таким. Впрочем, нужно быть честным – Готье редко видел Уильяма в принципе. Уильяма, а не «господин Хитклиф срочно уехал», «господин Хитклиф вернется только поздним вечером» и все прочее, что обычно выдавала прислуга.

Редко видел своего отца.

Но отчего-то сейчас он рядом. Греет руки у ровно горящего камина, сидит так близко, что Готье не понимает, отчего ему тепло, от того же огня, от близости Уильяма или просто от осознания того, что отец рядом.

Он даже не жалеет о том, что начал этот разговор. Жалеет лишь о раме картины, павшей случайной жертвой ярости Гедеона – раме, которую прямо сейчас тщательно заклеивает, стараясь сопоставить уголок с уголком.

Немного аккуратности – и совсем будет не видно... Правда?

— Наверняка.

Готье не называл имени, но они оба прекрасно поняли, о ком шла речь. Оба смотрели на один и тот же холст – дорогой сердцу, родной, от которого, кажется, тоже исходило тепло.

Несмотря на снегопад за окном, в гостиной было так по-домашнему уютно, что хотелось остаться здесь навсегда.

И он не ждал продолжения – но Уильям продолжил, пусть и помедлив, промолчав пару мгновений.

Знал, что Готье хотел бы слышать.

— Она всегда была такой, — медленно проговаривает, почти касаясь кончиками пальцев лица на холсте, но останавливаясь в паре сантиметров от него, словно масло еще было свежее и не дай бог могло смазаться. — Прекрасной, нежной. Лучом света в этом мире. В нашем доме так точно. С ней было хорошо.

Готье помнит – более смутно, намного меньше, чем Уильям или Гедеон, но помнит. В глубине души хочет знать больше, хочет знать все. И Уильям чувствует это желание. Принимает, поощряет и тянется говорить.

— Она всегда была ангелом. Я уверен, у нее были свои невидимые крылья. Я уверен, она умела летать.

И ее крылья со смертью вовсе не сломались – просто сложились, накрывая собой дом Хитклифов и оберегая его. Остались здесь, жертвуя собой ради того, чтобы быть живым куполом. Каждый в доме этим дорожил.

Каждый в доме дорожил памятью о Грэйс Хитклиф.

Готье тоже думал – наверное она умела летать. Как бабочка, красивая, изящная и нежная. Ее крылья хрупкие лишь на первый взгляд, полупрозрачные и узорные – на деле же чем крепче душа, тем крепче и они. И Грэйс определенно не была слабой.

Быть может, в детстве Готье даже их видел. Говорят ведь, что дети до года видят очень, очень многое. Может и он видел – тянул свои маленькие ручки, заливисто смеялся, а Грэйс лишь с теплом наблюдала за его улыбкой.

Сейчас, наблюдая за почти нежной улыбкой отца, Готье был уверен – и он тоже это видел. Пусть и не сознается. О таком ведь просто так не говорят. Такое бережно, нежно хранят в душе, греясь об искорки доверия.

Крылья кому попало не показывают.

— Расскажете что-нибудь еще? — внезапно просит Готье, поднимая глаза. Его пальцы все еще крепко сжимают раму картины, чтобы клей точно схватился и залатал трещину, но это уже скорее перестраховка – давно уже подействовал. Уильям медлит – краем глаза наблюдает и сталкивается со взглядом, открытым, тянущимся искренне.

Плевать, что Готье на деле вовсе не связан с Хитклифами кровно. Плевать, что ему суждено пережить столько всего, что определенно даст трещину – сейчас плевать. Сейчас он Готье Хитклиф, родной сын Уильяма и Грэйс, которого они оба ценят больше, чем себя.

Это их сын. И Уильям позволяет себе провести недолгий вечер рядом со своей семьей, рассказывая все, что в голову придет – все о тех временах, когда ухаживал за Грэйс, пока любил ее так искренне и нежно, но не крепче, чем сейчас.

«Чувства – как хорошее вино. Со временем становятся все крепче. И я храню свои»

Пока Грэйс невидимым ангелом опускается за их спинами и накрывает их обоих своими крыльями, обнимая словно. Со смертью она не потеряла ничего, кроме физической оболочки, ведь на деле все еще жила здесь, во всех сердцах этого дома, зато обрела свободу и настоящие крылья.

Она действительно всегда умела летать.