#writober_40
день 11. вечный бардак.

🌟🌟🌟🌟🌟

Отчасти они похожи.

Вечный бардак в голове, вечный бардак в душе, вечный бардак в комнате. И идеально ровный, чистый, выбеленный фасад личности.

Словно этого всего и нет.

— Ты ненавидишь меня?

Скэриэл приближается совсем незаметно. Оказывается сзади, словно телепортируется, подходит бесстрашно, встает рядом. Как будто его звали.

Везет, что Гедеон не настроен вспыхивать. Вся вспышка прошла еще там, в его комнате, где сейчас все перевернуто вверх дном. Дверь оставил приоткрытой, зная, что туда придут убираться, и ушел на крышу. Остудиться.

Он оборачивается. Скептически косится на открытую бутылку вина в руках у Скэриэла, но не комментирует. Ни к чему. Их ведь ничего не связывает.

— Тебе это так важно?

Скэриэл видит – не собираются толкать вниз крыши. Значит безопасно. Шагает ближе, садится рядом, протягивает бутылку. Гедеон качает головой – не хватало еще пить в таком состоянии. Всем хуже будет, его голове в том числе.

У обоих в голове бардак, но Гедеон умело расставляет все по полочкам, а Скэриэл еще нет. Скэриэл расставляет – но не так аккуратно, структурировано, устойчиво.

Впрочем, даже несмотря на это им обоим нужно очень и очень мало, чтобы все, что они так усердно строили, повалилось с этих самых полочек и разлетелось еще большим бардаком, чем было раньше. Замкнутый круг.

— А почему нет? Мы ведь...

Так похожи, снаружи и внутри.

Обычно с иголочки, сейчас Гедеон был в полном раздрае. Домашняя футболка порвана, черт знает, каким образом, волосы взъерошены, костяшки пальцев сбиты. Интересно, весь его фанклуб из Академии, о котором Скэриэл мельком слышал, не разбежался бы в страхе, если бы узнал, какой их объект обожания на самом деле?

Скэриэл – растрепан привычно, еще и словно совсем немного под шафе – глядя на полупустую бутылку в его руках, это было бы неудивительно. У него явно нет фанклуба, так что и позориться было не перед кем. Разве что увидит Готье, но из его окна крыша не просматривается.

— Что ты тут забыл?

Гедеон щурится, словно намекая, что попадаться на глаза ему идеей было все-таки не лучшей. Он все еще против, даже если сейчас уже нечем злиться – Скэриэл видит по глазам и поднимает руки в сдающемся жесте.

— Я к Готи. Собирался, но он в последний момент написал, что ты взорвался и сейчас лучше не лезть. Поэтому пережидаю тут.

Гедеон с сомнением косится на бутылку вина и Скэриэл понятливо ее оставляет на крыше. Все равно заберет потом. Все равно недовольство из глаз Гедеона не пропадает.

Они одинаковы. Изводят себя до последней капли, лишь после этого находя спокойствие в забвении. Рушат внутренности, когтями выцарапывают силы и душу, только бы ничего не чувствовать. Эта мысль висит между ними, но высказывать ее не торопится ни один.

Возможно, рано или поздно это убьет одного из них. А может и обоих.

И все же...

— Как ты справляешься с собой?

Скэриэл звучит серьезно – словно действительно просит совета у старшего брата, словно интересуется искренне. Гедеон даже задумался над его тоном – впервые в жизни не хотелось скинуть его с крыши, с лестницы, с окна, откуда-нибудь, лишь бы перестал мозолить глаза и трогать Готье.

Может правда хочет исправиться?

— Даю себе по лицу, — спокойно отвечает, а после взгляд опускает на Скэриэла. — Морально. Мне есть, ради кого держать себя в руках и становиться лучше.

Внутри них обоих вечный бардак, но Гедеон старается справляться с ним, а Скэриэл почти научился жить с ним. И еще неизвестно, что лучше. И кто сойдет с ума раньше.

Скэриэл качает головой и поднимает глаза к небу. Делает пару глотков вина – жаль только, что оно совсем не пьянит, только горло обжигает.

Очень жаль.

— Мне тоже есть. Но что-то пока не получается.

«Быть может я погрязну в этом бардаке»

«Быть может я сдохну среди своих мыслей и чувств»

«Быть может я просто сдохну и утяну за собой Октавию»

«Быть может я сдохну и утяну за собой Готье»

#writober_40
день 12. умеет летать.

🌟🌟🌟🌟🌟

— Как думаете, ей там хорошо?

Готье редко видел Уильяма таким. Впрочем, нужно быть честным – Готье редко видел Уильяма в принципе. Уильяма, а не «господин Хитклиф срочно уехал», «господин Хитклиф вернется только поздним вечером» и все прочее, что обычно выдавала прислуга.

Редко видел своего отца.

Но отчего-то сейчас он рядом. Греет руки у ровно горящего камина, сидит так близко, что Готье не понимает, отчего ему тепло, от того же огня, от близости Уильяма или просто от осознания того, что отец рядом.

Он даже не жалеет о том, что начал этот разговор. Жалеет лишь о раме картины, павшей случайной жертвой ярости Гедеона – раме, которую прямо сейчас тщательно заклеивает, стараясь сопоставить уголок с уголком.

Немного аккуратности – и совсем будет не видно... Правда?

— Наверняка.

Готье не называл имени, но они оба прекрасно поняли, о ком шла речь. Оба смотрели на один и тот же холст – дорогой сердцу, родной, от которого, кажется, тоже исходило тепло.

Несмотря на снегопад за окном, в гостиной было так по-домашнему уютно, что хотелось остаться здесь навсегда.

И он не ждал продолжения – но Уильям продолжил, пусть и помедлив, промолчав пару мгновений.

Знал, что Готье хотел бы слышать.

— Она всегда была такой, — медленно проговаривает, почти касаясь кончиками пальцев лица на холсте, но останавливаясь в паре сантиметров от него, словно масло еще было свежее и не дай бог могло смазаться. — Прекрасной, нежной. Лучом света в этом мире. В нашем доме так точно. С ней было хорошо.

Готье помнит – более смутно, намного меньше, чем Уильям или Гедеон, но помнит. В глубине души хочет знать больше, хочет знать все. И Уильям чувствует это желание. Принимает, поощряет и тянется говорить.

— Она всегда была ангелом. Я уверен, у нее были свои невидимые крылья. Я уверен, она умела летать.

И ее крылья со смертью вовсе не сломались – просто сложились, накрывая собой дом Хитклифов и оберегая его. Остались здесь, жертвуя собой ради того, чтобы быть живым куполом. Каждый в доме этим дорожил.

Каждый в доме дорожил памятью о Грэйс Хитклиф.

Готье тоже думал – наверное она умела летать. Как бабочка, красивая, изящная и нежная. Ее крылья хрупкие лишь на первый взгляд, полупрозрачные и узорные – на деле же чем крепче душа, тем крепче и они. И Грэйс определенно не была слабой.

Быть может, в детстве Готье даже их видел. Говорят ведь, что дети до года видят очень, очень многое. Может и он видел – тянул свои маленькие ручки, заливисто смеялся, а Грэйс лишь с теплом наблюдала за его улыбкой.

Сейчас, наблюдая за почти нежной улыбкой отца, Готье был уверен – и он тоже это видел. Пусть и не сознается. О таком ведь просто так не говорят. Такое бережно, нежно хранят в душе, греясь об искорки доверия.

Крылья кому попало не показывают.

— Расскажете что-нибудь еще? — внезапно просит Готье, поднимая глаза. Его пальцы все еще крепко сжимают раму картины, чтобы клей точно схватился и залатал трещину, но это уже скорее перестраховка – давно уже подействовал. Уильям медлит – краем глаза наблюдает и сталкивается со взглядом, открытым, тянущимся искренне.

Плевать, что Готье на деле вовсе не связан с Хитклифами кровно. Плевать, что ему суждено пережить столько всего, что определенно даст трещину – сейчас плевать. Сейчас он Готье Хитклиф, родной сын Уильяма и Грэйс, которого они оба ценят больше, чем себя.

Это их сын. И Уильям позволяет себе провести недолгий вечер рядом со своей семьей, рассказывая все, что в голову придет – все о тех временах, когда ухаживал за Грэйс, пока любил ее так искренне и нежно, но не крепче, чем сейчас.

«Чувства – как хорошее вино. Со временем становятся все крепче. И я храню свои»

Пока Грэйс невидимым ангелом опускается за их спинами и накрывает их обоих своими крыльями, обнимая словно. Со смертью она не потеряла ничего, кроме физической оболочки, ведь на деле все еще жила здесь, во всех сердцах этого дома, зато обрела свободу и настоящие крылья.

Она действительно всегда умела летать.