#writober_40
день 11. вечный бардак.

🌟🌟🌟🌟🌟

Отчасти они похожи.

Вечный бардак в голове, вечный бардак в душе, вечный бардак в комнате. И идеально ровный, чистый, выбеленный фасад личности.

Словно этого всего и нет.

— Ты ненавидишь меня?

Скэриэл приближается совсем незаметно. Оказывается сзади, словно телепортируется, подходит бесстрашно, встает рядом. Как будто его звали.

Везет, что Гедеон не настроен вспыхивать. Вся вспышка прошла еще там, в его комнате, где сейчас все перевернуто вверх дном. Дверь оставил приоткрытой, зная, что туда придут убираться, и ушел на крышу. Остудиться.

Он оборачивается. Скептически косится на открытую бутылку вина в руках у Скэриэла, но не комментирует. Ни к чему. Их ведь ничего не связывает.

— Тебе это так важно?

Скэриэл видит – не собираются толкать вниз крыши. Значит безопасно. Шагает ближе, садится рядом, протягивает бутылку. Гедеон качает головой – не хватало еще пить в таком состоянии. Всем хуже будет, его голове в том числе.

У обоих в голове бардак, но Гедеон умело расставляет все по полочкам, а Скэриэл еще нет. Скэриэл расставляет – но не так аккуратно, структурировано, устойчиво.

Впрочем, даже несмотря на это им обоим нужно очень и очень мало, чтобы все, что они так усердно строили, повалилось с этих самых полочек и разлетелось еще большим бардаком, чем было раньше. Замкнутый круг.

— А почему нет? Мы ведь...

Так похожи, снаружи и внутри.

Обычно с иголочки, сейчас Гедеон был в полном раздрае. Домашняя футболка порвана, черт знает, каким образом, волосы взъерошены, костяшки пальцев сбиты. Интересно, весь его фанклуб из Академии, о котором Скэриэл мельком слышал, не разбежался бы в страхе, если бы узнал, какой их объект обожания на самом деле?

Скэриэл – растрепан привычно, еще и словно совсем немного под шафе – глядя на полупустую бутылку в его руках, это было бы неудивительно. У него явно нет фанклуба, так что и позориться было не перед кем. Разве что увидит Готье, но из его окна крыша не просматривается.

— Что ты тут забыл?

Гедеон щурится, словно намекая, что попадаться на глаза ему идеей было все-таки не лучшей. Он все еще против, даже если сейчас уже нечем злиться – Скэриэл видит по глазам и поднимает руки в сдающемся жесте.

— Я к Готи. Собирался, но он в последний момент написал, что ты взорвался и сейчас лучше не лезть. Поэтому пережидаю тут.

Гедеон с сомнением косится на бутылку вина и Скэриэл понятливо ее оставляет на крыше. Все равно заберет потом. Все равно недовольство из глаз Гедеона не пропадает.

Они одинаковы. Изводят себя до последней капли, лишь после этого находя спокойствие в забвении. Рушат внутренности, когтями выцарапывают силы и душу, только бы ничего не чувствовать. Эта мысль висит между ними, но высказывать ее не торопится ни один.

Возможно, рано или поздно это убьет одного из них. А может и обоих.

И все же...

— Как ты справляешься с собой?

Скэриэл звучит серьезно – словно действительно просит совета у старшего брата, словно интересуется искренне. Гедеон даже задумался над его тоном – впервые в жизни не хотелось скинуть его с крыши, с лестницы, с окна, откуда-нибудь, лишь бы перестал мозолить глаза и трогать Готье.

Может правда хочет исправиться?

— Даю себе по лицу, — спокойно отвечает, а после взгляд опускает на Скэриэла. — Морально. Мне есть, ради кого держать себя в руках и становиться лучше.

Внутри них обоих вечный бардак, но Гедеон старается справляться с ним, а Скэриэл почти научился жить с ним. И еще неизвестно, что лучше. И кто сойдет с ума раньше.

Скэриэл качает головой и поднимает глаза к небу. Делает пару глотков вина – жаль только, что оно совсем не пьянит, только горло обжигает.

Очень жаль.

— Мне тоже есть. Но что-то пока не получается.

«Быть может я погрязну в этом бардаке»

«Быть может я сдохну среди своих мыслей и чувств»

«Быть может я просто сдохну и утяну за собой Октавию»

«Быть может я сдохну и утяну за собой Готье»

#writober_40
день 12. умеет летать.

🌟🌟🌟🌟🌟

— Как думаете, ей там хорошо?

Готье редко видел Уильяма таким. Впрочем, нужно быть честным – Готье редко видел Уильяма в принципе. Уильяма, а не «господин Хитклиф срочно уехал», «господин Хитклиф вернется только поздним вечером» и все прочее, что обычно выдавала прислуга.

Редко видел своего отца.

Но отчего-то сейчас он рядом. Греет руки у ровно горящего камина, сидит так близко, что Готье не понимает, отчего ему тепло, от того же огня, от близости Уильяма или просто от осознания того, что отец рядом.

Он даже не жалеет о том, что начал этот разговор. Жалеет лишь о раме картины, павшей случайной жертвой ярости Гедеона – раме, которую прямо сейчас тщательно заклеивает, стараясь сопоставить уголок с уголком.

Немного аккуратности – и совсем будет не видно... Правда?

— Наверняка.

Готье не называл имени, но они оба прекрасно поняли, о ком шла речь. Оба смотрели на один и тот же холст – дорогой сердцу, родной, от которого, кажется, тоже исходило тепло.

Несмотря на снегопад за окном, в гостиной было так по-домашнему уютно, что хотелось остаться здесь навсегда.

И он не ждал продолжения – но Уильям продолжил, пусть и помедлив, промолчав пару мгновений.

Знал, что Готье хотел бы слышать.

— Она всегда была такой, — медленно проговаривает, почти касаясь кончиками пальцев лица на холсте, но останавливаясь в паре сантиметров от него, словно масло еще было свежее и не дай бог могло смазаться. — Прекрасной, нежной. Лучом света в этом мире. В нашем доме так точно. С ней было хорошо.

Готье помнит – более смутно, намного меньше, чем Уильям или Гедеон, но помнит. В глубине души хочет знать больше, хочет знать все. И Уильям чувствует это желание. Принимает, поощряет и тянется говорить.

— Она всегда была ангелом. Я уверен, у нее были свои невидимые крылья. Я уверен, она умела летать.

И ее крылья со смертью вовсе не сломались – просто сложились, накрывая собой дом Хитклифов и оберегая его. Остались здесь, жертвуя собой ради того, чтобы быть живым куполом. Каждый в доме этим дорожил.

Каждый в доме дорожил памятью о Грэйс Хитклиф.

Готье тоже думал – наверное она умела летать. Как бабочка, красивая, изящная и нежная. Ее крылья хрупкие лишь на первый взгляд, полупрозрачные и узорные – на деле же чем крепче душа, тем крепче и они. И Грэйс определенно не была слабой.

Быть может, в детстве Готье даже их видел. Говорят ведь, что дети до года видят очень, очень многое. Может и он видел – тянул свои маленькие ручки, заливисто смеялся, а Грэйс лишь с теплом наблюдала за его улыбкой.

Сейчас, наблюдая за почти нежной улыбкой отца, Готье был уверен – и он тоже это видел. Пусть и не сознается. О таком ведь просто так не говорят. Такое бережно, нежно хранят в душе, греясь об искорки доверия.

Крылья кому попало не показывают.

— Расскажете что-нибудь еще? — внезапно просит Готье, поднимая глаза. Его пальцы все еще крепко сжимают раму картины, чтобы клей точно схватился и залатал трещину, но это уже скорее перестраховка – давно уже подействовал. Уильям медлит – краем глаза наблюдает и сталкивается со взглядом, открытым, тянущимся искренне.

Плевать, что Готье на деле вовсе не связан с Хитклифами кровно. Плевать, что ему суждено пережить столько всего, что определенно даст трещину – сейчас плевать. Сейчас он Готье Хитклиф, родной сын Уильяма и Грэйс, которого они оба ценят больше, чем себя.

Это их сын. И Уильям позволяет себе провести недолгий вечер рядом со своей семьей, рассказывая все, что в голову придет – все о тех временах, когда ухаживал за Грэйс, пока любил ее так искренне и нежно, но не крепче, чем сейчас.

«Чувства – как хорошее вино. Со временем становятся все крепче. И я храню свои»

Пока Грэйс невидимым ангелом опускается за их спинами и накрывает их обоих своими крыльями, обнимая словно. Со смертью она не потеряла ничего, кроме физической оболочки, ведь на деле все еще жила здесь, во всех сердцах этого дома, зато обрела свободу и настоящие крылья.

Она действительно всегда умела летать.

#writober_40
день 13. контрольная по латыни.

🌟🌟🌟🌟🌟

— Я не улавливаю вообще ничерта. Он слишком быстро говорит... Ну я ведь не носитель.

Оскар снова роняет голову на руки и испытывает желание выкинуть все тетради и учебники из окна. А заодно и того, кто решил, что изучать латынь будет очень увлекательным и полезным занятием для студентов.

Но над его душой стоял Гедеон, которому не хватало только указки, чтобы полноценно войти в роль строгого преподавателя. А с другой стороны сидел погано насмешливый Люмьер – вот у кого с языками точно все было просто прекрасно, но вместо помощи он только и делал, что насмехался.

— Я не понимаю его речь. Хоть убей, — страдальчески продолжает, поднимая на Гедеона глаза. Позволять ему убивать, даже в качестве речевого оборота, было очень опасным решением, только вот Оскару уже было, мягко говоря, по боку. Может хоть смерть будет уважительной причиной, чтобы не появляться на завтрашней контрольной по латыни?

— Это же легчайше, Оскар... Если у тебя проблемы с этим аудированием, то я боюсь спросить, как ты собираешься идти на контрольную.

И правда. Пока они тренировались по относительно легким записям, однако по-хорошему уровень понимания устной речи у студентов их возраста уже должен быть гораздо выше...

— Pereo ut nix prae oсulis tuis...
Amor non celantur in cor.
Ab eo salvabit miserum quis?
Ab illo amore salvabit amor¹, — влезает Люмьер, и на него тут же обращается две пары укоризненных глаз.

Оскар, честно говоря, из всего вычленил только уже въевшееся в подкорку сознания «amor» и еще пару знакомых слов, но общий смысл коварно ускользнул от него. Зато от Гедеона – нет, потому что он закатывает глаза и кидает в Люмьера скомканным листком бумаги, одним из неудачных черновиков Оскара.

— Не выступай вообще. Сам помогай, раз такой умный, романтик несчастный, — закатывает глаза Гедеон, а Люмьер вместо того, чтобы отпираться, вытаскивает из-под рук Оскара учебник и пролистывает его.

— Да с легкостью, — заявляет, вчитываясь в строчки, и ногой, неглядя, разворачивает кресло Оскара так, чтобы они оказались лицом друг к другу. — Давай, я говорю, ты переводишь.

— Только не торопись, а...

Люмьер, кажется, его уже не слушает. Глаза бегают по строкам в книге, но взгляд слишком небрежный – Оскар, правда, не обращает на это внимания.

— Passer, deliciae meae puellae,
quicum ludere, quem in sinu tenere,
cui primum digitum dare appetenti
et acris solet incitare morsus...²

— Стой-стой-стой. Мы поняли, что ты знаешь поэзию, хватит выступать!

Оскар – праведно возмущенный – выходку Гедеона повторяет и запускает в Люмьера – смеющегося поганца – еще одним скомканным бумажным листом. По глазам видно – тому откровенно весело, слишком халтурно книгой себя прикрывает, да только в лоб получает все равно.

— А что тебе не нравится? Вы же не уточняли. Какая разница, что переводить, все равно на слух.

— Поэзия сложнее, — сухо вклинивается Гедеон, стоящий за плечом Оскара с таким видом, словно готов прямо сейчас выкинуть Люмьера в окно – благо не делает это. — У тебя учебник в руках. Зачитай какой-нибудь простой текст. А ты, Оскар, к столу повернись и записывай.

Порой он чувствует себя единственным взрослым в этом детском саду.

Оскар и правда поворачивается писать.

— In horto sedemus. Sol splendet... Ventus tecum ludit et capillos tuos movet. Rosae florent, sed nullum flos est pulchriorem quam tu. Si nox veniat, sidera videamus. Tibi proximus esse velim.³

Люмьер говорит спокойно, ровно, не так быстро, как преподаватели, но Оскару сейчас самое то. Только почему-то с каждой фразой он все равно пишет все медленнее, поглядывает на Люмьера краем глаза, а потом и вовсе роняет ручку на стол.

— Ты уверен, что это текст из учебника? — Оскар хмурится, и по подлейшей коварной улыбке Люмьера ясно все становится и так.

— Нет конечно. Это импровизация, основанная на моих глубоких чувствах к тебе.

Оскар краснеет – подумать только, Вотермил и краснеет, – то ли от смущения, то ли от желания дать-таки Люмьеру по лицу, а Гедеон страдальчески возводит глаза к потолку.

— Прямо перед моим хэппимилом...