#writober_40
день 28. разбитая гитара.

🌟🌟🌟🌟🌟

Леон знал, что гитары хрупки.

Гитары кажутся крепкими внешне – большой корпус, который отзывается забавным звуком, если по нему похлопать, грубые струны, на которых невозможно играть руками, не стерев кожу на пальцах, но те, кому игра на гитарах была дорога, находили выход или терпели.

И знали, что это впечатление ошибочно.

Струны рвутся, стоит их неаккуратно подкрутить, медиаторы тоже их ранят, если играть недостаточно осторожно, а то, что падает в корпус, в самую душу, вытащить обратно уже очень сложно, несмотря на то, что каждое движение царапает внутренности и причиняет боль.

Леон знал, что гитары – не его.

Когда-то он держал одну в руках, еще будучи ребенком. Но детство не оправдывало то, что он нарочно оборвал все струны, сцарапал лак и краску с основания, надломил гриф, сломал колки, так еще и забрался внутрь корпуса и отказался оттуда выбираться.

В мире, где все люди – музыкальные инструменты, сложно чинить себя, если кто-то сломает. Разве это нужно кому-то, когда у всех и так своих проблем множество? Сам виноват, что доверился тому, кто в итоге тебя разломал. Виноват сам.

Леон знал, что его гитара не винила себя, а винила его. Они оба винили его и оба были правы.

Его гитара прямо сейчас сидит напротив, перед костром, вместе со своими друзьями, и распевает песни, даже не скрывая того, что немножко под шафе. Все равно сейчас здесь нет никого, кроме первокурсников и парочки особо инициативных старшекурсников, которые взяли на себя ответственность организовать это своеобразное посвящение где-то на окраине территории Академии, с костром, зефиром на палочках, купанием в озере и громкими песнями.

Как только их еще никто не заметил? А может префекты знали, но тактично закрывали глаза, прекрасно зная, что подросткам невозможно запретить развлекаться, и лучше уж быть в курсе того, что они не творят ничего сверх меры, чем потом обнаружить, что они все посворачивали себе шеи, пытаясь что-то вытворить тайком.

Леон думал – ему стоит развлечься вместе со всеми, присоединиться к своей неизменной компании, отдохнуть, но все равно продолжал сидеть немного поодаль от остальных, и кутаться в кофту, сквозь которую все равно пролезал коварный и холодный ветер. Он взгляда не отводил от гитары, чьи струны перебирали быстрые пальцы – пальцы Клива, который и был его гитарой. Иронично выходит, не правда ли?

Леон думал – все то, что он изломал еще тогда, давно, в школе, уже не починить. Каждый раз, когда они встречались взглядами, он видел каждый скол, что оставил собственными руками, видел неаккуратно подвязанные струны, знал – часть его все еще болтается где-то внутри корпуса и царапается, то ли пытаясь выбраться, то ли напротив, сгруппироваться, чтобы не причинять боли больше, но делая это очень неудачно.

Леон думал – как хорошо, что Клив нашел тех людей, которые помогли вернуть все на круги своя.

Потому что сейчас весь корпус покрыт идеальным слоем гордо блестящего лака, а внутри него, кажется, нет ничего, что мешало бы жить. Потому что на грифе ни единого следа от старых трещин, все колки на месте, а на них накручены идеально натянутые новые и крепкие струны.

Леон был искренне счастлив, что его Клива починили, ведь сколько бы он его не разглядывал, найти следы старых ран не удавалось.

И ему хотелось надеяться, что все и правда наладилось, а не оказалось запрятано где-то в глубине души, куда никому лезть не дозволено.

Поймав взгляд Клива, он пару мгновений держал контакт, а после отвел глаза. Знал, что лишь бередит душу одним своим присутствием, одним напоминанием о себе.

Знал, что в их памяти об общем прошлом останется только разбитая гитара со стыдливо лопнувшими струнами, и ничего более им не светит.

Был уверен в этом – но отчего-то после того, как Клив коротко бросил своим друзьям, что отойдет покурить, сдал гитару Винсенту и прошел в сторону реки, на плечах у Леона в одно мгновение оказалась теплая куртка с его запахом, согревающая лучше, чем костер.

Быть может, однажды у Леона появится еще один шанс сыграть на этой гитаре, если он пообещает не сломать ее снова.

🌟🌟🌟🌟🌟

Скэриэл мог бы продемонстрировать все свои умения раздевать партнеров без рук, но Дарсериану было явно не до того, судя по тому, как он сам, жертвуя временно опорой, торопливо расстегивает пуговицу на брюках и позволяет им вместе с нижним бельем сползти к щиколоткам.

Скэриэл блять в восторге от члена, покачивающегося перед его лицом.

🌟🌟🌟🌟🌟

скэриэл/дарси, с днем порны по мотивам серии.
мне оказалось ОЧЕНЬ много, я чета разогнался, поэтому сразу говорю, в этой части только минет.
давайте договоримся на 50 лайков на фб и тогда я дропаю вторую часть, где трахают и дарси, и скэриэла 😄😄 а то в опросе вы чета так и не договорились, я решил, что всех порадую (дай бог не придется и ее делить на две...)

🌟фикбук🌟телеграф🌟

#песньсорокопута

#writober_40
день 29. мой ад там, где ты.

🌟🌟🌟🌟🌟

«Однажды мы с тобой вместе окажемся в аду», — говорил Скэриэл, сжимая ворот одежды, шептал в губы горячо, не отрывая взгляда от глаз напротив, а его снова затыкали поцелуем, кровавым, болезненным, кусачим, нетерпеливым.

«Там только твое место. Я лично сведу тебя туда», — отвечал Адам, заставляя задыхаться, то ли от руки на горле, то ли от того, с какой силой он впечатывает Скэриэла в стену, но эти гадкие губы с привкусом крови и сигарет лишь кривились в ухмылке, словно спрашивая, кого ты пытаешься убить? Скэриэлу было плевать на его злость – он дергал к себе, ответом горло сжимал обеими руками, царапал до боли ногтями и отвечал.

«А я утяну тебя за собой»

Адам терпеть не мог Скэриэла, но почему-то каждый раз позволял ему остаться рядом. Быть может из-за того, что прогнать этого таракана было почти что невозможно, если уж он приходил. Каждый раз держал лицо невозмутимо, на деле недовольно сжимая зубы, когда Скэриэл в очередной раз каким-то чертом оказывался в его доме, усаживаясь прямо на стол, напротив самого Адама, игнорируя все бумаги, которые там лежат. Каждый раз только мстительно резко выкручивал руль, когда внезапно слышал до пиздеца знакомый голос за своей спиной, на заднем сидении, в то время как в машине должен был быть один. Каждый раз сонно обещал начистить ебало прямо сейчас, когда к нему в спальню влезали через окно, которое он, к слову, закрывал – и каким образом эта змея ухитряется найти лаз везде?

А может быть не так уж Адам и хотел его прогонять.

Потому что каждый раз, когда Скэриэл оказывался на его столе, через жалкие пять минут его раскладывали на нем, фиксировали и трахали до скулежа, которым Адам искренне наслаждался в моменте, сбрасывая нахуй все бумаги, которые недавно были ему так важны, и пачкая смазкой и естественными выделениями стол.

Потому что каждый раз, когда Скэриэл оказывался в его машине, через жалкие пять минут она уже съезжала на обочину, а ему позволяли перебраться на отодвинутое водительское, чтобы оседлать член Адама и двигаться так по-блядски, что выдержки, чтобы терпеть это, не хватает – и страдают задние сидения, которые откидывают резкими, нетерпеливыми движениями, в которые Скэриэла вжимают и втрахивают до боли. Как хорошо что на Запретных Землях всем поебать, кто и в какой машине трахается.

Потому что каждый раз, когда Скэриэл оказывался в его постели, через жалкие пять минут его уже подминали – Адам опрокидывал на лопатки, сжимал тело до синяков, которые дай бог сойдут через неделю, позволял царапать, кусать себя и трахал до треска досок, из которых была сделана постель. А после этого – как котенка небрежно подхватывал и заканчивал, прижав Скэриэла в совершенно случайном месте.

И каждый раз чувствовал себя так, словно совершает хуйню, которую делать не стоило бы.

Скэриэл каждый раз оставался рядом. Отказывался уходить.

— Ты ненавидишь меня? — однажды спросил он, лежа в объятиях Адама, и Адам не нашел, что ответить.

— А у меня есть причины не ненавидеть тебя?

— Ну. Охуенный секс.

— Это мне даже Кэмерон обеспечит. Или любая шлюха из Ямы.

Скэриэл смеется – устало, не совсем искренне, коротко, трет глаза и разворачивается лицом в грудь Адама – а у него нет выбора, кроме как позволить уткнуться туда этому глупому слепому котенку. Совсем выбора нет. Только лежать рядом.

Адам порой думал – стоит это прервать. Быть может, пристрелить Скэриэла. Пуля в лоб возьмет любого, будь ты хоть переносчиком, хоть дьяволом, хоть богом. Но вместо этого почему-то каждый раз позволял себе срываться, пусть и прекрасно знал – Скэриэл на это и рассчитывал, приходя сюда. Знал, что снова и снова соглашается играть в его игру, несмотря на собственные попытки доказать, что не будет в этом ебаном мире все идти так, как он хочет.

— Ты демонизируешь меня.

— Ничего подобного. С тобой я постоянно как в аду. Кто тогда ты, если не ебаный дьявол?

#writober_40
день 30. бал-маскарад.

🌟🌟🌟🌟🌟

— Не соизволите принять один танец?

— Всего один?

— Зависит от того, смогу ли я заполучить ваше благословение на следующий.

Шаг, два, и зал уже в танце.

В толпе золотых масок была своя особенность – никто и никогда не мог твердо доказать, кто именно скрывается за той или иной. Можно догадываться, но не знать наверняка. За золотыми масками иногда можно было поддаться своим маленьким слабостям – поддавались даже те, от кого ожидать этих слабостей нельзя было, но все, что происходит среди толпы танцующих, навсегда останется среди толпы танцующих.

И сейчас среди нее кружилась пара, которая в жизни не приближалась друг к другу больше, чем положено обычным мимолетным и невольным знакомым – но быть ближе хотелось.

Оливер чувствовал себя ведомым в руках Гедеона, и позволял вести – подчиняться ему нравилось особенно, пусть и за порогом совершеннолетия обычно было приходилось полагаться на свою самостоятельность и ни на кого больше.

Нравилось плавно откидываться на крепкое предплечье, поддерживающее его под спиной, и ладонью сжимать плечо, украдкой прощупывая рельеф подтянутого тела. Нравилось смотреть в глаза – единственное, что видно из-под маски, – ловить короткие искры, которые он в жизни не ожидал увидеть в глазах прохладного и серьезного Гедеона Хитклифа, нравилось играть взглядами и невинными словами, делать вид, что кроме них в этом зале никого нет – здесь все лишь для них двоих, чтобы на один вечер утонуть друг в друге, раствориться хотя бы на пару мгновений.

Нет оправдания этому взгляду, который Оливер дарит из-под пушистых ресниц – нет оправдания и тому, что Гедеон засматривается на него, ловит отдельные ноты в музыке, закручивает Оливера под рукой, а потом притягивает неприлично близко – конечно же совершенно случайно.

Обычно не положено засматриваться на друзей своего брата, особенно младшего, и, грешно не признать, Гедеон себя корил – но сегодня Оливер подошел первым, сверкая своим особенным, чарующим и невинным взглядом исподлобья, и сил отказаться не нашлось – только галантно принять ладонь и вывести ближе к танцующим парам, занимая ведущую роль.

Оливер никогда не был против.

Оливер делал вид, что их встреча – сущая случайность, что он вовсе не выискивал Гедеона нарочно, ориентируясь лишь по знакомым локонам прически, что не узнает его голоса – особо мягкого сейчас, глубокого, пускавшего позорные мурашки по всему телу.

Если бы Оливер хотя бы на мгновение позволил себе мысль о том, что все это подстроено нарочно, то, быть может, чувствовал бы вину.

Если бы Гедеон хотя бы на мгновение позволил себе мысль о том, что все это подстроено нарочно, то, быть может, не согласился бы на этот танец.

Но он направляет Оливера следом за всеми остальными парами, вместе с ним идеально вливается в общий узор поблескивающих золотых масок и забывается там, прячась ото всех, кто мог бы хоть одного из них узнать по все тем же волосам.

Им ни к чему внимание. Не сейчас, когда к медленно стихающей мелодии Гедеон мимолетно выбивается из общего танца и заставляет Оливера элегантно прогнуться в спине, поддерживая его под спиной – черт, как можно так безоговорочно доверяться, а главное, как можно так плавно и аккуратно прогибаться?

Тонкие пальцы за ворот рубашки цепляются, но почти сразу разглаживают помятую ткань, и Оливер полноценно руками за шею обнимает, заставляя склониться еще ниже.

Слишком доверяется.

— Позвольте узнать... заслужил ли я еще один танец? Или не сумел удовлетворить вас? — проговаривает негромко, ровно настолько, чтобы его слышал только Гедеон, но почти в самые чертовы губы – что делать, если оба не спешат отстраняться, но и не позволяют касаться?

Хитклиф змеиным движением проходится языком по пересохшим губам и едва не задевает губы Оливера. Нет. Сейчас им точно нельзя.

— Заслужили, без сомнения. Но позвольте подарить вам его не сейчас, — проговаривает ровно, улыбаясь уголком губ. Люмьер бы сказал, что Гедеон Хитклиф – хитрющая лиса, похлеще его самого. — Следующий танец подразумевает смену партнеров в его процессе. А мне бы очень не хотелось делиться вами.