#writober_40
день 29. мой ад там, где ты.

🌟🌟🌟🌟🌟

«Однажды мы с тобой вместе окажемся в аду», — говорил Скэриэл, сжимая ворот одежды, шептал в губы горячо, не отрывая взгляда от глаз напротив, а его снова затыкали поцелуем, кровавым, болезненным, кусачим, нетерпеливым.

«Там только твое место. Я лично сведу тебя туда», — отвечал Адам, заставляя задыхаться, то ли от руки на горле, то ли от того, с какой силой он впечатывает Скэриэла в стену, но эти гадкие губы с привкусом крови и сигарет лишь кривились в ухмылке, словно спрашивая, кого ты пытаешься убить? Скэриэлу было плевать на его злость – он дергал к себе, ответом горло сжимал обеими руками, царапал до боли ногтями и отвечал.

«А я утяну тебя за собой»

Адам терпеть не мог Скэриэла, но почему-то каждый раз позволял ему остаться рядом. Быть может из-за того, что прогнать этого таракана было почти что невозможно, если уж он приходил. Каждый раз держал лицо невозмутимо, на деле недовольно сжимая зубы, когда Скэриэл в очередной раз каким-то чертом оказывался в его доме, усаживаясь прямо на стол, напротив самого Адама, игнорируя все бумаги, которые там лежат. Каждый раз только мстительно резко выкручивал руль, когда внезапно слышал до пиздеца знакомый голос за своей спиной, на заднем сидении, в то время как в машине должен был быть один. Каждый раз сонно обещал начистить ебало прямо сейчас, когда к нему в спальню влезали через окно, которое он, к слову, закрывал – и каким образом эта змея ухитряется найти лаз везде?

А может быть не так уж Адам и хотел его прогонять.

Потому что каждый раз, когда Скэриэл оказывался на его столе, через жалкие пять минут его раскладывали на нем, фиксировали и трахали до скулежа, которым Адам искренне наслаждался в моменте, сбрасывая нахуй все бумаги, которые недавно были ему так важны, и пачкая смазкой и естественными выделениями стол.

Потому что каждый раз, когда Скэриэл оказывался в его машине, через жалкие пять минут она уже съезжала на обочину, а ему позволяли перебраться на отодвинутое водительское, чтобы оседлать член Адама и двигаться так по-блядски, что выдержки, чтобы терпеть это, не хватает – и страдают задние сидения, которые откидывают резкими, нетерпеливыми движениями, в которые Скэриэла вжимают и втрахивают до боли. Как хорошо что на Запретных Землях всем поебать, кто и в какой машине трахается.

Потому что каждый раз, когда Скэриэл оказывался в его постели, через жалкие пять минут его уже подминали – Адам опрокидывал на лопатки, сжимал тело до синяков, которые дай бог сойдут через неделю, позволял царапать, кусать себя и трахал до треска досок, из которых была сделана постель. А после этого – как котенка небрежно подхватывал и заканчивал, прижав Скэриэла в совершенно случайном месте.

И каждый раз чувствовал себя так, словно совершает хуйню, которую делать не стоило бы.

Скэриэл каждый раз оставался рядом. Отказывался уходить.

— Ты ненавидишь меня? — однажды спросил он, лежа в объятиях Адама, и Адам не нашел, что ответить.

— А у меня есть причины не ненавидеть тебя?

— Ну. Охуенный секс.

— Это мне даже Кэмерон обеспечит. Или любая шлюха из Ямы.

Скэриэл смеется – устало, не совсем искренне, коротко, трет глаза и разворачивается лицом в грудь Адама – а у него нет выбора, кроме как позволить уткнуться туда этому глупому слепому котенку. Совсем выбора нет. Только лежать рядом.

Адам порой думал – стоит это прервать. Быть может, пристрелить Скэриэла. Пуля в лоб возьмет любого, будь ты хоть переносчиком, хоть дьяволом, хоть богом. Но вместо этого почему-то каждый раз позволял себе срываться, пусть и прекрасно знал – Скэриэл на это и рассчитывал, приходя сюда. Знал, что снова и снова соглашается играть в его игру, несмотря на собственные попытки доказать, что не будет в этом ебаном мире все идти так, как он хочет.

— Ты демонизируешь меня.

— Ничего подобного. С тобой я постоянно как в аду. Кто тогда ты, если не ебаный дьявол?

#writober_40
день 30. бал-маскарад.

🌟🌟🌟🌟🌟

— Не соизволите принять один танец?

— Всего один?

— Зависит от того, смогу ли я заполучить ваше благословение на следующий.

Шаг, два, и зал уже в танце.

В толпе золотых масок была своя особенность – никто и никогда не мог твердо доказать, кто именно скрывается за той или иной. Можно догадываться, но не знать наверняка. За золотыми масками иногда можно было поддаться своим маленьким слабостям – поддавались даже те, от кого ожидать этих слабостей нельзя было, но все, что происходит среди толпы танцующих, навсегда останется среди толпы танцующих.

И сейчас среди нее кружилась пара, которая в жизни не приближалась друг к другу больше, чем положено обычным мимолетным и невольным знакомым – но быть ближе хотелось.

Оливер чувствовал себя ведомым в руках Гедеона, и позволял вести – подчиняться ему нравилось особенно, пусть и за порогом совершеннолетия обычно было приходилось полагаться на свою самостоятельность и ни на кого больше.

Нравилось плавно откидываться на крепкое предплечье, поддерживающее его под спиной, и ладонью сжимать плечо, украдкой прощупывая рельеф подтянутого тела. Нравилось смотреть в глаза – единственное, что видно из-под маски, – ловить короткие искры, которые он в жизни не ожидал увидеть в глазах прохладного и серьезного Гедеона Хитклифа, нравилось играть взглядами и невинными словами, делать вид, что кроме них в этом зале никого нет – здесь все лишь для них двоих, чтобы на один вечер утонуть друг в друге, раствориться хотя бы на пару мгновений.

Нет оправдания этому взгляду, который Оливер дарит из-под пушистых ресниц – нет оправдания и тому, что Гедеон засматривается на него, ловит отдельные ноты в музыке, закручивает Оливера под рукой, а потом притягивает неприлично близко – конечно же совершенно случайно.

Обычно не положено засматриваться на друзей своего брата, особенно младшего, и, грешно не признать, Гедеон себя корил – но сегодня Оливер подошел первым, сверкая своим особенным, чарующим и невинным взглядом исподлобья, и сил отказаться не нашлось – только галантно принять ладонь и вывести ближе к танцующим парам, занимая ведущую роль.

Оливер никогда не был против.

Оливер делал вид, что их встреча – сущая случайность, что он вовсе не выискивал Гедеона нарочно, ориентируясь лишь по знакомым локонам прически, что не узнает его голоса – особо мягкого сейчас, глубокого, пускавшего позорные мурашки по всему телу.

Если бы Оливер хотя бы на мгновение позволил себе мысль о том, что все это подстроено нарочно, то, быть может, чувствовал бы вину.

Если бы Гедеон хотя бы на мгновение позволил себе мысль о том, что все это подстроено нарочно, то, быть может, не согласился бы на этот танец.

Но он направляет Оливера следом за всеми остальными парами, вместе с ним идеально вливается в общий узор поблескивающих золотых масок и забывается там, прячась ото всех, кто мог бы хоть одного из них узнать по все тем же волосам.

Им ни к чему внимание. Не сейчас, когда к медленно стихающей мелодии Гедеон мимолетно выбивается из общего танца и заставляет Оливера элегантно прогнуться в спине, поддерживая его под спиной – черт, как можно так безоговорочно доверяться, а главное, как можно так плавно и аккуратно прогибаться?

Тонкие пальцы за ворот рубашки цепляются, но почти сразу разглаживают помятую ткань, и Оливер полноценно руками за шею обнимает, заставляя склониться еще ниже.

Слишком доверяется.

— Позвольте узнать... заслужил ли я еще один танец? Или не сумел удовлетворить вас? — проговаривает негромко, ровно настолько, чтобы его слышал только Гедеон, но почти в самые чертовы губы – что делать, если оба не спешат отстраняться, но и не позволяют касаться?

Хитклиф змеиным движением проходится языком по пересохшим губам и едва не задевает губы Оливера. Нет. Сейчас им точно нельзя.

— Заслужили, без сомнения. Но позвольте подарить вам его не сейчас, — проговаривает ровно, улыбаясь уголком губ. Люмьер бы сказал, что Гедеон Хитклиф – хитрющая лиса, похлеще его самого. — Следующий танец подразумевает смену партнеров в его процессе. А мне бы очень не хотелось делиться вами.