Развиватели (роман / 1903. Плёс). Георгий Северцев-Полилов. «Плёсский библиофил», ГБУ «Плёсский музей-заповедник», 2014.
Пока свежо впечатление, делюсь. И вовсе не потому, что книжка вызывает восторг. Всё же Георгий Тихонович был чистейшей воды беллетристом, могущим творить аналогично прекрасные романы, пожалуй, раз в месяц, а то и чаще, так что художественная, точнее, литературная составляющая играет тут малую роль. Дело в героях.
За основу романа автор взял слух, который витал и обсуждался всем приличным, насколько было возможным, обществом. Суть: Сергей Морозов (из той самой московской династии, Тимофеевич), сошедшись с Левитаном и Кувшинниковой (те самые, художники), приехал на пленэры в Плёс, где восхитился красотой местной молодой купчихи Грошевой, попутно являвшейся приёмной дочерью богатого старообрядца-фабриканта Крымова. А восхитившись, совместно с упомянутыми художниками убедил купчиху в текущем прозябании и сбил с провинциально-жизненного пути, уговорив сбежать с ними в Москву. Какие фамилии, а! Какие перепетии! Какой шикарный скандалъ!
Насколько правда сей слух, а также транслируемая в аннотации к роману информация, что, мол, после выхода романа старообрядцы выкупили или выкрали весь тираж из магазинов и библиотек, дабы не выносить сор из избы, - можем лишь предполагать. Но ведь герои! И ведь старообрядцы! И Плёс, и Приволжск, в которых до сих пор сохранилась большая часть упоминаемых в романе зданий, а память о всех перечисленных художниках, купцах и фабрикантах не просто передаётся в пересказах - она материальна, доступна, прям вот, потрогать можно!
Короче, в контексте поездки в Плёс, а также сопутствующего интереса к старообрядцам и Левитану, история меня порадовала. А Кувшинникова, связанная с Чеховым, Перовым, а также Хитровкой, это ж вообще чудо-женщина! Да и писал Полилов милейше, особенно про эти прелестные волжские закаты и вечера… Цитатно.
* Окончив университет, молодой фабрикант не последовал примеру своего старшего брата, энергично помогавшего отцу в управлении заводами. Ему показалось, что его призвание - живопись. Подобная мысль родилась у него после нескольких дилетантски исполненных им эскизов…
* - … я, напротив того, люблю эти чисто русские лица, длинные белокурые косы, эти глаза, смотрящие как-то наивно недоумевающе, эти мягкие черты, удел которых в недалёком будущем расплыться, эту присущую блондинкам лень…
- Сейчас заметно, что ты сам российский человек, да ещё из именитого московского купечества. Ваш идеал женщины - это чтобы она была толста, сентиментальна, пожалуй, даже глупа и ленива! Как вы сами ещё сладко спите… так и женщин ищете для себя таких же ленивых.
* … Запах роз после дождя стал сильнее. Густою волною врывался он на веранду, слегка кружа голову. Освежённая дождём зелень сада казалась обновившеюся. Крупные капли влаги, медленно скатываясь по листья, тяжело со звоном падали на песок дорожек. Потемневшая Волга ровной полосой отделялась от прибрежных кустов.
* [на прениях между старообрядцами и обращённым в официальное православие Федосом, который ранее был старообрядцем, начётчиком] С возрастающим всё больше вниманием следил Львовский за Федосом, его вдохновенная речь, естественные, но красивые жесты рук приковывали внимание художника…
- Непременно напишу его в виде ветхозаветного пророка. Как он великолепен в эти минуты!
* Всё начинало стряхивать с себя тяжёлое покрывало ночи, просыпаться, оживать. Слабо-слабо на горе зазвучал рожок пастуха… Тоненький гудок на заводе Виктора Семёновича вскоре тоже присоединился к обыденному утреннему концерту. Ему начала вторить сирена бегущего сверху Зарубинского парохода. Ударили в колокол в соборе, и разнородные звуки пробуждающейся жизни всё скорее и поспешнее гнали улетающую ночь…
* * *
Книжка средненькая, но как только обрастает историей и контекстом - невероятная!
P. S.: а вот биография самого Георгия Тихоновича Полилова-Северцева требует отдельного комментария. Яркая была личность, эстет-авантюрист. Говорят, в какой-то период своей жизни он… танцевал в варьете в Пуэрто-Рико!
Пока свежо впечатление, делюсь. И вовсе не потому, что книжка вызывает восторг. Всё же Георгий Тихонович был чистейшей воды беллетристом, могущим творить аналогично прекрасные романы, пожалуй, раз в месяц, а то и чаще, так что художественная, точнее, литературная составляющая играет тут малую роль. Дело в героях.
За основу романа автор взял слух, который витал и обсуждался всем приличным, насколько было возможным, обществом. Суть: Сергей Морозов (из той самой московской династии, Тимофеевич), сошедшись с Левитаном и Кувшинниковой (те самые, художники), приехал на пленэры в Плёс, где восхитился красотой местной молодой купчихи Грошевой, попутно являвшейся приёмной дочерью богатого старообрядца-фабриканта Крымова. А восхитившись, совместно с упомянутыми художниками убедил купчиху в текущем прозябании и сбил с провинциально-жизненного пути, уговорив сбежать с ними в Москву. Какие фамилии, а! Какие перепетии! Какой шикарный скандалъ!
Насколько правда сей слух, а также транслируемая в аннотации к роману информация, что, мол, после выхода романа старообрядцы выкупили или выкрали весь тираж из магазинов и библиотек, дабы не выносить сор из избы, - можем лишь предполагать. Но ведь герои! И ведь старообрядцы! И Плёс, и Приволжск, в которых до сих пор сохранилась большая часть упоминаемых в романе зданий, а память о всех перечисленных художниках, купцах и фабрикантах не просто передаётся в пересказах - она материальна, доступна, прям вот, потрогать можно!
Короче, в контексте поездки в Плёс, а также сопутствующего интереса к старообрядцам и Левитану, история меня порадовала. А Кувшинникова, связанная с Чеховым, Перовым, а также Хитровкой, это ж вообще чудо-женщина! Да и писал Полилов милейше, особенно про эти прелестные волжские закаты и вечера… Цитатно.
* Окончив университет, молодой фабрикант не последовал примеру своего старшего брата, энергично помогавшего отцу в управлении заводами. Ему показалось, что его призвание - живопись. Подобная мысль родилась у него после нескольких дилетантски исполненных им эскизов…
* - … я, напротив того, люблю эти чисто русские лица, длинные белокурые косы, эти глаза, смотрящие как-то наивно недоумевающе, эти мягкие черты, удел которых в недалёком будущем расплыться, эту присущую блондинкам лень…
- Сейчас заметно, что ты сам российский человек, да ещё из именитого московского купечества. Ваш идеал женщины - это чтобы она была толста, сентиментальна, пожалуй, даже глупа и ленива! Как вы сами ещё сладко спите… так и женщин ищете для себя таких же ленивых.
* … Запах роз после дождя стал сильнее. Густою волною врывался он на веранду, слегка кружа голову. Освежённая дождём зелень сада казалась обновившеюся. Крупные капли влаги, медленно скатываясь по листья, тяжело со звоном падали на песок дорожек. Потемневшая Волга ровной полосой отделялась от прибрежных кустов.
* [на прениях между старообрядцами и обращённым в официальное православие Федосом, который ранее был старообрядцем, начётчиком] С возрастающим всё больше вниманием следил Львовский за Федосом, его вдохновенная речь, естественные, но красивые жесты рук приковывали внимание художника…
- Непременно напишу его в виде ветхозаветного пророка. Как он великолепен в эти минуты!
* Всё начинало стряхивать с себя тяжёлое покрывало ночи, просыпаться, оживать. Слабо-слабо на горе зазвучал рожок пастуха… Тоненький гудок на заводе Виктора Семёновича вскоре тоже присоединился к обыденному утреннему концерту. Ему начала вторить сирена бегущего сверху Зарубинского парохода. Ударили в колокол в соборе, и разнородные звуки пробуждающейся жизни всё скорее и поспешнее гнали улетающую ночь…
* * *
Книжка средненькая, но как только обрастает историей и контекстом - невероятная!
P. S.: а вот биография самого Георгия Тихоновича Полилова-Северцева требует отдельного комментария. Яркая была личность, эстет-авантюрист. Говорят, в какой-то период своей жизни он… танцевал в варьете в Пуэрто-Рико!
Песочные часы. Peščanik. Данило Киш. Перевод Е. Сагалович. Издательство «Инфинитив: Лингвистика», 2020.
Роман написан в 1972-м году, и это пятая книга автора - Данило Киша, родившегося в Суботице (северная Сербия) и почившего в Париже. Автора, абсолютно мне до сих пор не знакомого, о чём жалею. И книга, о которой мало пишут по существу. А она… страшная. Это одна из самых страшных книг о периоде Второй Мировой войны, что я читала.
Пишет Киш рвано, путано, сумасшедше, иногда вязко. Но красиво. Пронзительно-красиво. Настолько красиво, что читая перечисление шизофреничных видений первой части, понимаешь - это нужно преодолеть, перетерпеть: слова и образы выдают мастера. Спустя пару глав роман стабилизируется и вдруг, бесконечно, бездонно уставший, обрушивает на тебя правду жизни, которую до этого старательно избегал. А ты уже и согласен, что иногда лучше, милосерднее сойти с ума, чем жить в этой нашей реальности…
Сюжет прост. Киш описывает период жизни собственной семьи, когда его отец-еврей, мать-сербка, сам Данило, ещё мальчишка и сестра переживали в Воеводине и окрестностях венгерскую оккупацию, разделяя с прочими еврейскими и смешанными семьями потери, страх и слухи военного времени. Вроде, всё очень бытово, примитивно, до банальности обычно, но столько в этой банальности жестокости… Цитатно.
* … paella Valencia’s, также в Триесте (в 1931 году)… эту испано-мавританско-еврейскую melange флоры и фауны, мне подали на круглой плоской сковороде, и я, зачерпнув из неё ложкой, подумал, что это блюдо держали в море и волокли по песку, зачерпывая им, как огромной сетью прямо из моря все его благодати…
* … За что Э. С. ценил сон?
За его схожесть с жизнью и за его отличие от жизни; за его способность к профилактике; за его укрепляющее воздействие в равной степени на душу и тело; за его безграничность в выборе и распределении тем и элементов содержания; за глубину его бездн и высоту его взлётов; за его эротичность; за его свободу… за его способность смешиваться с явью; за его дар сохранять нетронутыми картины давних воспоминаний; за его пренебрежение хронологией и классическим единством действия, места и времени.
* … Пока его дух в виде голубого облака воспаряет к лазоревым высотам, что в это время делает земной резерв, отставшая часть этого духа?
Только наблюдает за земными последствиями смерти, наблюдает за ними, как Бог или добрый старые писатели: объективно.
* Что не упомянул в своём письме тот, кто сейчас вместо помазка пользуется огрызком помазка, с которого облупился весь лак, рукоятка треснула, а свиная щетина поредела или вовсе выпала?
Факт, что этот индивид был когда-то совладельцем фабрики кисте-щёточных изделий (Weiss&Kohn), выпускавшей ежегодно примерно пятьдесят тысяч первоклассных помазков для бритья…
Не имея теперь даже чашечки для пены, чем он утешался?
Держа обмылок в стиснутых пальцах, как священник облатку, он утешался притчей о некоем мудреце-отшельнике, который только в старости понял, что можно и без чашечки: он, понимаете ли, увидел пастуха, как тот черпает воду из источника ладонью.
* … Малой скоростью, 70 км/час (из-за метели) он ехал сквозь паннонскую ночь, через замерзшие реки и речки, по мостам, насыпям, пастбищам и лугам, по лесам и долинам, по песчаным карьерам, по снежным заносам, по морям, по воспоминаниям, к далёкой, едва предощущаемой заре.
* * *
Отличная, очень сильная книжка.
P. S.: совершенно случайно книга запараллелилась со спектаклем «Фальшивая нота», что поставили в театре им. Вахтангова по одноимённой пьесе Дидье Карона. Её же ставили в Ленсовете. Посмотрите, если получится.
Роман написан в 1972-м году, и это пятая книга автора - Данило Киша, родившегося в Суботице (северная Сербия) и почившего в Париже. Автора, абсолютно мне до сих пор не знакомого, о чём жалею. И книга, о которой мало пишут по существу. А она… страшная. Это одна из самых страшных книг о периоде Второй Мировой войны, что я читала.
Пишет Киш рвано, путано, сумасшедше, иногда вязко. Но красиво. Пронзительно-красиво. Настолько красиво, что читая перечисление шизофреничных видений первой части, понимаешь - это нужно преодолеть, перетерпеть: слова и образы выдают мастера. Спустя пару глав роман стабилизируется и вдруг, бесконечно, бездонно уставший, обрушивает на тебя правду жизни, которую до этого старательно избегал. А ты уже и согласен, что иногда лучше, милосерднее сойти с ума, чем жить в этой нашей реальности…
Сюжет прост. Киш описывает период жизни собственной семьи, когда его отец-еврей, мать-сербка, сам Данило, ещё мальчишка и сестра переживали в Воеводине и окрестностях венгерскую оккупацию, разделяя с прочими еврейскими и смешанными семьями потери, страх и слухи военного времени. Вроде, всё очень бытово, примитивно, до банальности обычно, но столько в этой банальности жестокости… Цитатно.
* … paella Valencia’s, также в Триесте (в 1931 году)… эту испано-мавританско-еврейскую melange флоры и фауны, мне подали на круглой плоской сковороде, и я, зачерпнув из неё ложкой, подумал, что это блюдо держали в море и волокли по песку, зачерпывая им, как огромной сетью прямо из моря все его благодати…
* … За что Э. С. ценил сон?
За его схожесть с жизнью и за его отличие от жизни; за его способность к профилактике; за его укрепляющее воздействие в равной степени на душу и тело; за его безграничность в выборе и распределении тем и элементов содержания; за глубину его бездн и высоту его взлётов; за его эротичность; за его свободу… за его способность смешиваться с явью; за его дар сохранять нетронутыми картины давних воспоминаний; за его пренебрежение хронологией и классическим единством действия, места и времени.
* … Пока его дух в виде голубого облака воспаряет к лазоревым высотам, что в это время делает земной резерв, отставшая часть этого духа?
Только наблюдает за земными последствиями смерти, наблюдает за ними, как Бог или добрый старые писатели: объективно.
* Что не упомянул в своём письме тот, кто сейчас вместо помазка пользуется огрызком помазка, с которого облупился весь лак, рукоятка треснула, а свиная щетина поредела или вовсе выпала?
Факт, что этот индивид был когда-то совладельцем фабрики кисте-щёточных изделий (Weiss&Kohn), выпускавшей ежегодно примерно пятьдесят тысяч первоклассных помазков для бритья…
Не имея теперь даже чашечки для пены, чем он утешался?
Держа обмылок в стиснутых пальцах, как священник облатку, он утешался притчей о некоем мудреце-отшельнике, который только в старости понял, что можно и без чашечки: он, понимаете ли, увидел пастуха, как тот черпает воду из источника ладонью.
* … Малой скоростью, 70 км/час (из-за метели) он ехал сквозь паннонскую ночь, через замерзшие реки и речки, по мостам, насыпям, пастбищам и лугам, по лесам и долинам, по песчаным карьерам, по снежным заносам, по морям, по воспоминаниям, к далёкой, едва предощущаемой заре.
* * *
Отличная, очень сильная книжка.
P. S.: совершенно случайно книга запараллелилась со спектаклем «Фальшивая нота», что поставили в театре им. Вахтангова по одноимённой пьесе Дидье Карона. Её же ставили в Ленсовете. Посмотрите, если получится.
В здании Российской государственной библиотеки, которая имени Ленина, которая на Моховой-Воздвиженке и у которой грустно и неловко сидит Ф. М. Достоевский, в третьем подъезде есть книжный магазин. Ещё один. Тот, другой библиотечный магазин торгует новенькими книжками и сувениркой, а этот, в третьем - тем же плюс букинистика.
Идея, конечно, не нова, все библиотеки периодически списывают дубли фондов и продают ихпо спекулятивной цене, но конкретно этот магазин (аж в самой Ленинке!) порадовал пусть не ассортиментом, но ценами. В общем, буду наведываться и вам советую.
P. S.: распознав силами ИИ текст дарственной надписи на приобретённой здесь книжке, узнала, что теперь у меня есть интересный экземпляр из армянской библиотеки Эчмиадзина (!). Осталось выяснить биографию дарителя…
Идея, конечно, не нова, все библиотеки периодически списывают дубли фондов и продают их
P. S.: распознав силами ИИ текст дарственной надписи на приобретённой здесь книжке, узнала, что теперь у меня есть интересный экземпляр из армянской библиотеки Эчмиадзина (!). Осталось выяснить биографию дарителя…
Путешествие в Россию. Йозеф Рот. Перевод А. Зариповой, М. Сунцовой, Н. Печунова, И. Бурак, И. Алексеевой. Издательства «Ад Маргинем Пресс», «Libra», «Смена», 2024.
Из перечня свидетельств, впечатлений и воспоминаний о России 1920-х я уже писала о Беньямине, Лацис, Толлере, ищу Райха и Киша, а теперь, вот, и Рот. Они все были знакомы, кто-то дружил, кто-то с кем-то не соглашался, критиковал, возмущался, негодовал…
В 1926-м Рот впервые приехал в юные Советы. Огляделся, поразмыслил и заявил, что «всё, что рассказывали о России Толлер и Киш - ложь». Заявка, да?
Заметки Рот пишет прекрасно. Предвзято, конечно, с искажением вследствие лично пережитого и собственного представления о правильном, но прекрасно. Он изумительный, думающий хроникёр, с хорошим чувством языка и пониманием времени, пусть и утопист в ряде моментов. Пожалуй, стилистически он превзошёл всех, перечисленных ранее… А с содержанием можно соглашаться или не соглашаться, однако мы с вами не были в 1926-м году во всё ещё слегка тлеющей России. Цитатно.
* Иные [из русских эмигрантов], сломленные, молча сидели на скамейках Тюильри, Люксембургского сада, венского Пратера, берлинского Тиргартена, на берегах Дуная в Будапеште и в кофейнях Константинополя. Где бы ни находились, они поддерживали связь с реакционерами. Они сидели и оплакивали погибших сыновей и дочерей, пропавших жён, подаренные Александром III золотые часы…
* Люди судят обо мне по одежде: если надеваю сапоги и снимаю галстук, жизнь вдруг становится сказочно дешёвой. Фрукты стоят несколько копеек, а прокатиться на дрожках - полрубля. Меня принимают за политического эмигранта, живущего в России, и обращаются ко мне «товарищ». Официанты проявляют пролетарское сознание и не ждут чаевых, чистильщики обуви довольствуются десятью копейками, а торговцев устраивает их теперешнее положение. Крестьяне в почтовом отделении просят написать адрес на конверте моим «чётким почерком». Но какой дорогой становится жизнь, когда я повязываю галстук!
* Седьмого ноября 1926 года отмечалась девятая годовщина Октябрьской революции…в воскресенье… начался знаменитый, уже ставший историческим, парад Красной армии на Красной площади в Кремле… Издалека, после долгих часов ожидания, идут рабочие с флагами. Промозглый ноябрь, девятая годовщина Революции. Дождь, сырость, девять послереволюционных лет, тяжёлые годы восстановления, небольшой кризис, несильная ангина, не очень хорошая одежда, всё это изматывает, изнуряет, лишает боевого духа…
* … Что остаётся думать о духе революции, когда видишь в канцелярских магазинах, аптеках и гастрономах уродливые бюсты революционеров, Ленина на чернильнице, Маркса в виде ручки ножа для бумаги, Лассаля на банках с икрой, покрывалах, портретах из бисера, лица революционных вождей из цветов на клумбах в общественных местах и парках…
* Боженька инкогнито идёт по улица русских городов… «… Меня освободили от государства, власти, промышленности, политики. Мне более не доверяют здоровье вышестоящих, нравственность детей, коалицию генералитета и химию. Я больше не благословляю противогазы, и даже белогвардейцы поняли, что Я им уже не помогу. Я живу в «Савое», плачу двадцать рублей в день и позволяю утверждать, что меня нет…».
* * *
Отличная книжка
#conread1920
P. S.: статья «Боженька в России» - нечто.
Из перечня свидетельств, впечатлений и воспоминаний о России 1920-х я уже писала о Беньямине, Лацис, Толлере, ищу Райха и Киша, а теперь, вот, и Рот. Они все были знакомы, кто-то дружил, кто-то с кем-то не соглашался, критиковал, возмущался, негодовал…
В 1926-м Рот впервые приехал в юные Советы. Огляделся, поразмыслил и заявил, что «всё, что рассказывали о России Толлер и Киш - ложь». Заявка, да?
Заметки Рот пишет прекрасно. Предвзято, конечно, с искажением вследствие лично пережитого и собственного представления о правильном, но прекрасно. Он изумительный, думающий хроникёр, с хорошим чувством языка и пониманием времени, пусть и утопист в ряде моментов. Пожалуй, стилистически он превзошёл всех, перечисленных ранее… А с содержанием можно соглашаться или не соглашаться, однако мы с вами не были в 1926-м году во всё ещё слегка тлеющей России. Цитатно.
* Иные [из русских эмигрантов], сломленные, молча сидели на скамейках Тюильри, Люксембургского сада, венского Пратера, берлинского Тиргартена, на берегах Дуная в Будапеште и в кофейнях Константинополя. Где бы ни находились, они поддерживали связь с реакционерами. Они сидели и оплакивали погибших сыновей и дочерей, пропавших жён, подаренные Александром III золотые часы…
* Люди судят обо мне по одежде: если надеваю сапоги и снимаю галстук, жизнь вдруг становится сказочно дешёвой. Фрукты стоят несколько копеек, а прокатиться на дрожках - полрубля. Меня принимают за политического эмигранта, живущего в России, и обращаются ко мне «товарищ». Официанты проявляют пролетарское сознание и не ждут чаевых, чистильщики обуви довольствуются десятью копейками, а торговцев устраивает их теперешнее положение. Крестьяне в почтовом отделении просят написать адрес на конверте моим «чётким почерком». Но какой дорогой становится жизнь, когда я повязываю галстук!
* Седьмого ноября 1926 года отмечалась девятая годовщина Октябрьской революции…в воскресенье… начался знаменитый, уже ставший историческим, парад Красной армии на Красной площади в Кремле… Издалека, после долгих часов ожидания, идут рабочие с флагами. Промозглый ноябрь, девятая годовщина Революции. Дождь, сырость, девять послереволюционных лет, тяжёлые годы восстановления, небольшой кризис, несильная ангина, не очень хорошая одежда, всё это изматывает, изнуряет, лишает боевого духа…
* … Что остаётся думать о духе революции, когда видишь в канцелярских магазинах, аптеках и гастрономах уродливые бюсты революционеров, Ленина на чернильнице, Маркса в виде ручки ножа для бумаги, Лассаля на банках с икрой, покрывалах, портретах из бисера, лица революционных вождей из цветов на клумбах в общественных местах и парках…
* Боженька инкогнито идёт по улица русских городов… «… Меня освободили от государства, власти, промышленности, политики. Мне более не доверяют здоровье вышестоящих, нравственность детей, коалицию генералитета и химию. Я больше не благословляю противогазы, и даже белогвардейцы поняли, что Я им уже не помогу. Я живу в «Савое», плачу двадцать рублей в день и позволяю утверждать, что меня нет…».
* * *
Отличная книжка
#conread1920
P. S.: статья «Боженька в России» - нечто.
Telegram
Продолжаем читать
Московский дневник. Вальтер Беньямин. Перевод С. Ромашко. Издательство «Ад Маргинем Пресс», 2021.
Люблю читать дневники, написанные в сложные исторические периоды. Даже после корректировок редактора и самоцензуры автора они кажутся более честными (пусть…
Люблю читать дневники, написанные в сложные исторические периоды. Даже после корректировок редактора и самоцензуры автора они кажутся более честными (пусть…