Английская испанка. Новеллы. La española inglesa. Мигель де Сервантес. Перевод Б. Краевского и М. Лозинского. Издательство «Художественная литература», 1974.
Новеллы этого сборника чаще называют назидательными или же поучительными. Чему учат? Ну, Сервантес же… думаю, понимаете, чего ждать. А учитывая, что окончательный свой вид новеллы приняли в период с 1605 по 1613 год, то есть аккурат между первой и второй частью «Дон Кихота», то направленность содержания тоже быть ещё более понятна.
Новеллы вышли в свет отдельной книгой в 1613 году в Мадриде, издатель - Хуан де ла Куэста. Пишут, что сборник имел ошеломительный успех и на протяжении XVII века выдержал 60 переизданий, в том числе на иностранных языках.
Сервантесом было написано двенадцать новелл, но в эту книжку включили только четыре. Тут и монахи с монашками, и переодетые в батраков владельцы майоратов, и благородные подкидыши, и сумасшедшие философы… Творят они разное и не всегда разумное. Цитатно.
* - А может быть, и вы, ваша милость, тоже из воров?
- Да, - ответил тот, - я вор и делом своим служу богу и добрым людям, но я ещё не очень опытный и отбываю пока что год послушничества.
- В первый раз слышу, что бывают на свете воры, которые служат богу и добрым людям!..
- Сеньор, углубляться в богословие - не моё дело, но я всё-таки знаю, что каждый из нас своим трудом может восхвалить господа…
- … вы, может быть, помимо прочего налагаете ещё на себя возмещения или пени?
- О возмещении, конечно, говорить не приходится… никто и не побуждает нас к такому усердию, потому что мы никогда не исповедуемся, а если нас отлучают от церкви, то мы никогда об этом не знаем, так как ходим в церковь не в те дни, когда читают отлучения…
* Ганансьоса разостлала вместо скатерти простыню и вынула из корзины сначала пучок редиски и около двух дюжин апельсинов и лимонов, затем большую кастрюлю, наполненную ломтиками жареной трески, вслед за ним показались полголовы фламандского сыра, горшок великолепных оливок, тарелка креветок, целая куча крабов с острой приправой из капорцев, переложенных стручками перца, и три каравая белоснежного гандульского хлеба… Там узнали они нежность требианского, достоинство монте фрасконе, крепость асперино, благородство двух «греков» - кандии и сомы, доблесть пятилозного, сладость и приятность сеньоры «гуарначи», грубоватость чентолы, причем среди всех этих сеньоров даже показаться не смело убогое романеско…
* Турецкие галеры подходили, чтобы выяснить, какие это корабли, - а суда шли не под английским, а под испанским флагом, для того чтобы вводить в заблуждение встречных и не походить на корсарские.
* - Вы знаете, сеньор лиценциат, одно важное лицо в столице желает вас видеть и приглашает вас к себе.
На это Видриера ответил:
- Простите меня, ваша честь, но для дворца я не гожусь: я человек робкий и льстить никому не умею.
* - Ремесло это мне очень по вкусу, не будь в нём, однако, одной заковырки.
Книготорговец попросил сказать, какой именно…
- А вот всех тех выкрутасов, которые вы проделываете, покупая у автора права на книгу, да ещё ваших издевательств над ним, в случае если он печатает книгу на свой счёт, так как вместо тысячи пятьсот экземпляров вы печатаете три тысячи, и когда писатель думает, что в продажу поступают его книги, на самом деле продаются [ваши].
* * *
Хорошая книжка.
P. S.: а Сервантес явно любил вкусно поесть и выпить )
Новеллы этого сборника чаще называют назидательными или же поучительными. Чему учат? Ну, Сервантес же… думаю, понимаете, чего ждать. А учитывая, что окончательный свой вид новеллы приняли в период с 1605 по 1613 год, то есть аккурат между первой и второй частью «Дон Кихота», то направленность содержания тоже быть ещё более понятна.
Новеллы вышли в свет отдельной книгой в 1613 году в Мадриде, издатель - Хуан де ла Куэста. Пишут, что сборник имел ошеломительный успех и на протяжении XVII века выдержал 60 переизданий, в том числе на иностранных языках.
Сервантесом было написано двенадцать новелл, но в эту книжку включили только четыре. Тут и монахи с монашками, и переодетые в батраков владельцы майоратов, и благородные подкидыши, и сумасшедшие философы… Творят они разное и не всегда разумное. Цитатно.
* - А может быть, и вы, ваша милость, тоже из воров?
- Да, - ответил тот, - я вор и делом своим служу богу и добрым людям, но я ещё не очень опытный и отбываю пока что год послушничества.
- В первый раз слышу, что бывают на свете воры, которые служат богу и добрым людям!..
- Сеньор, углубляться в богословие - не моё дело, но я всё-таки знаю, что каждый из нас своим трудом может восхвалить господа…
- … вы, может быть, помимо прочего налагаете ещё на себя возмещения или пени?
- О возмещении, конечно, говорить не приходится… никто и не побуждает нас к такому усердию, потому что мы никогда не исповедуемся, а если нас отлучают от церкви, то мы никогда об этом не знаем, так как ходим в церковь не в те дни, когда читают отлучения…
* Ганансьоса разостлала вместо скатерти простыню и вынула из корзины сначала пучок редиски и около двух дюжин апельсинов и лимонов, затем большую кастрюлю, наполненную ломтиками жареной трески, вслед за ним показались полголовы фламандского сыра, горшок великолепных оливок, тарелка креветок, целая куча крабов с острой приправой из капорцев, переложенных стручками перца, и три каравая белоснежного гандульского хлеба… Там узнали они нежность требианского, достоинство монте фрасконе, крепость асперино, благородство двух «греков» - кандии и сомы, доблесть пятилозного, сладость и приятность сеньоры «гуарначи», грубоватость чентолы, причем среди всех этих сеньоров даже показаться не смело убогое романеско…
* Турецкие галеры подходили, чтобы выяснить, какие это корабли, - а суда шли не под английским, а под испанским флагом, для того чтобы вводить в заблуждение встречных и не походить на корсарские.
* - Вы знаете, сеньор лиценциат, одно важное лицо в столице желает вас видеть и приглашает вас к себе.
На это Видриера ответил:
- Простите меня, ваша честь, но для дворца я не гожусь: я человек робкий и льстить никому не умею.
* - Ремесло это мне очень по вкусу, не будь в нём, однако, одной заковырки.
Книготорговец попросил сказать, какой именно…
- А вот всех тех выкрутасов, которые вы проделываете, покупая у автора права на книгу, да ещё ваших издевательств над ним, в случае если он печатает книгу на свой счёт, так как вместо тысячи пятьсот экземпляров вы печатаете три тысячи, и когда писатель думает, что в продажу поступают его книги, на самом деле продаются [ваши].
* * *
Хорошая книжка.
P. S.: а Сервантес явно любил вкусно поесть и выпить )
Книжки из экспозиции выставки «Павел I. Эпоха. Искусство. Книги», что проходит в Библиотеке иностранной литературы в Москве.
Среди экспонатов - справочник путешественника Бедекера (1897), мемуары барона Фуке (1788), собрание сочинений Гельвеция (1784), «Любовь Псиши и Купидона» Лафонтена (1769), сборник писем Монтескье (1767), «Основы философии Ньютона…» Вольтера (1738) и прочие. Часть из них - из библиотеки Павловского дворца.
Среди экспонатов - справочник путешественника Бедекера (1897), мемуары барона Фуке (1788), собрание сочинений Гельвеция (1784), «Любовь Псиши и Купидона» Лафонтена (1769), сборник писем Монтескье (1767), «Основы философии Ньютона…» Вольтера (1738) и прочие. Часть из них - из библиотеки Павловского дворца.
Швейцар. El Portero. Рейнальдо Аренас. Перевод Т. Родименко. Издательский дом «Флюид», 2008.
Уже писала, что Аренаса довольно рискованно рекомендовать… Можете развлечься и поискать русскоязычные отзывы на эту книжку: у читателей, в лучшем случае, возникают недоумение и непонимание «што эта такое было?!». А книжка, меж тем, признанный шедевр мирового масштаба. В чём же дело?
Предполагаю, что в неподготовленности. Повторюсь, у читателя должна быть начитанность, причем специфичная: читатель должен убедиться, что он принимает люто-шизофреничные произведения как латиноамериканских, так и всех прочих писателей. С неким дополнительным историческим подтекстом. Кафка, Оруэлл, Кэрролл, туда же Волков (!), Пинчон, Кабрера Инфанте, Летельер, Фуэнтес, Толкин … Плюс к этому было бы полезно узнать биографию автора и предысторию создания книжки. Этим отчасти поделюсь.
Вдохновлялся Аренас рассказами своего близкого во всех смыслах друга: Лазаро Гомес Каррилес работал швейцаром в жилом доме в каком-то модном нью-йоркском районе и делился с Рейнальдо своими наблюдениями за жильцами. Давайте представим, чем могут удивить богатые жители, допустим, Манхэттена в 1980-х…
К моменту написания книги (1987 год) Аренас уже семь лет как жил в США, но, судя по отзывам редких друзей и частых знакомых, вовсе не чувствовал себя уместным. Тоска по запретной, закрытой для него Кубе не отпускала. А так хотелось настоящей свободы, не мнимой, не купленной, не компромиссной, свободы без побега и иносказаний. Так хотелось…
Всё перечисленное смешалось в книжке. Цитатно.
* … Наша жизнь проходит, пока мы стоим на красный свет или едем в туннеле или ожидаем разрешения то на взлёт, то на посадку, не говоря уже об опозданиях и переносе рейса. Прикиньте, сколько времени остаётся на жизнь, и вы поймёте, что страшно мало. Да и то немногое, что у нас остаётся, мы вынуждены тратить на тысячи глупых, хотя неизбежных дел вроде стирки, приготовления пищи, открывания-закрывания дверей, уборки в доме, визитов к врачу, причёсывания, спускания воды в ванной…
* … человек только тогда испытывает полное удовлетворение, когда видит, что весь остальной мир, да и все [остальные люди], кроме него самого посажены в клетку. По его мнению, остальные существа всего-навсего пытаются ему подражать, и ему нравится думать, что всё живое находится в его власти; захочет - и, воспылав жестокостью, истребит всех подряд, а захочет - станет чувствительным или практичным и примется … спасать [животных]. Но что бы он ни делал, он поступает так, как ему удобно. Поэтому дело не в том, что я живу в клетке, а в том, что мы все сидим в ней.
* … Тогда он, наконец, выберется из мест, где всё детство и отрочество, вся жизнь на поверку оказалась провалившейся попыткой найти себя в чём-то ином, нежели трудовой лагерь, обязательная военная служба, обязательное дежурство, обязательное заседание, собрание, митинг общественности, обязательная неукоснительная явка. На подобную чепуху он растратил своё единственное богатство, так и не успев им воспользоваться, - свою быстротечную, а потому-то чудесную юность. «Но я ищу, но я ищу…». Психиатры всё чаще устало переглядывались, абсолютно уверенные в том, что безумие швейцара полное и необъяснимое… нам-то некоторые пассажи… отчасти ясны. Он говорил о необходимости, для нас неизбежной, вернуться в наш мир… Даже мы, несмотря на многолетнее отсутствие, не перестаём каждую минуту думать о возможном возвращении…
* Несмотря на все усилия Хуана пообщаться с [пациентами психиатрической клиники], они не проявили никакого (или почти никакого) интереса к тому, что он им говорил. Причина весьма проста: безумие, - вероятно, единственное состояние человека, в котором он не нуждается ни в чьих советах.
* … Изгнанный и преследуемый народ, живущий в изгнании, а посему подвергаемый унижениям и дискриминации, живёт ради дня мести.
* * *
Отличная книжка (но аккуратно, я предупредила). Шизофреничная, но светлая. И даже немного библейская.
Уже писала, что Аренаса довольно рискованно рекомендовать… Можете развлечься и поискать русскоязычные отзывы на эту книжку: у читателей, в лучшем случае, возникают недоумение и непонимание «што эта такое было?!». А книжка, меж тем, признанный шедевр мирового масштаба. В чём же дело?
Предполагаю, что в неподготовленности. Повторюсь, у читателя должна быть начитанность, причем специфичная: читатель должен убедиться, что он принимает люто-шизофреничные произведения как латиноамериканских, так и всех прочих писателей. С неким дополнительным историческим подтекстом. Кафка, Оруэлл, Кэрролл, туда же Волков (!), Пинчон, Кабрера Инфанте, Летельер, Фуэнтес, Толкин … Плюс к этому было бы полезно узнать биографию автора и предысторию создания книжки. Этим отчасти поделюсь.
Вдохновлялся Аренас рассказами своего близкого во всех смыслах друга: Лазаро Гомес Каррилес работал швейцаром в жилом доме в каком-то модном нью-йоркском районе и делился с Рейнальдо своими наблюдениями за жильцами. Давайте представим, чем могут удивить богатые жители, допустим, Манхэттена в 1980-х…
К моменту написания книги (1987 год) Аренас уже семь лет как жил в США, но, судя по отзывам редких друзей и частых знакомых, вовсе не чувствовал себя уместным. Тоска по запретной, закрытой для него Кубе не отпускала. А так хотелось настоящей свободы, не мнимой, не купленной, не компромиссной, свободы без побега и иносказаний. Так хотелось…
Всё перечисленное смешалось в книжке. Цитатно.
* … Наша жизнь проходит, пока мы стоим на красный свет или едем в туннеле или ожидаем разрешения то на взлёт, то на посадку, не говоря уже об опозданиях и переносе рейса. Прикиньте, сколько времени остаётся на жизнь, и вы поймёте, что страшно мало. Да и то немногое, что у нас остаётся, мы вынуждены тратить на тысячи глупых, хотя неизбежных дел вроде стирки, приготовления пищи, открывания-закрывания дверей, уборки в доме, визитов к врачу, причёсывания, спускания воды в ванной…
* … человек только тогда испытывает полное удовлетворение, когда видит, что весь остальной мир, да и все [остальные люди], кроме него самого посажены в клетку. По его мнению, остальные существа всего-навсего пытаются ему подражать, и ему нравится думать, что всё живое находится в его власти; захочет - и, воспылав жестокостью, истребит всех подряд, а захочет - станет чувствительным или практичным и примется … спасать [животных]. Но что бы он ни делал, он поступает так, как ему удобно. Поэтому дело не в том, что я живу в клетке, а в том, что мы все сидим в ней.
* … Тогда он, наконец, выберется из мест, где всё детство и отрочество, вся жизнь на поверку оказалась провалившейся попыткой найти себя в чём-то ином, нежели трудовой лагерь, обязательная военная служба, обязательное дежурство, обязательное заседание, собрание, митинг общественности, обязательная неукоснительная явка. На подобную чепуху он растратил своё единственное богатство, так и не успев им воспользоваться, - свою быстротечную, а потому-то чудесную юность. «Но я ищу, но я ищу…». Психиатры всё чаще устало переглядывались, абсолютно уверенные в том, что безумие швейцара полное и необъяснимое… нам-то некоторые пассажи… отчасти ясны. Он говорил о необходимости, для нас неизбежной, вернуться в наш мир… Даже мы, несмотря на многолетнее отсутствие, не перестаём каждую минуту думать о возможном возвращении…
* Несмотря на все усилия Хуана пообщаться с [пациентами психиатрической клиники], они не проявили никакого (или почти никакого) интереса к тому, что он им говорил. Причина весьма проста: безумие, - вероятно, единственное состояние человека, в котором он не нуждается ни в чьих советах.
* … Изгнанный и преследуемый народ, живущий в изгнании, а посему подвергаемый унижениям и дискриминации, живёт ради дня мести.
* * *
Отличная книжка (но аккуратно, я предупредила). Шизофреничная, но светлая. И даже немного библейская.
Русский дневник 1927-1928. Russian Dairy 1927-1918. Альфред Барр, Джери Эбботт. Перевод А. Новоженовой, В. Соломахиной. Издательство «Ад Маргинем Пресс», 2025.
Мне тут предъявили «пишешь про всякую букинистику, которую, даже если и захочешь почитать, ещё попробуй найди». Ну, хорошо, компенсирую. Для поклонников свежей типографской краски - вот, совсем новенькая, хотя опять же из 1920-х, то есть продолжает список всех тех репортажей, дневников, заметок, о которых писала ранее (таки ввожу тег #conread1920).
«Зимой 1927-1928 года в Советском Союзе побывали двое молодых американских искусствоведов…». Дневник (точнее, дневники) довольно детально описывает лишь московскую и подмосковную часть их внезапного путешествия в советскую Россию, но учитывая, что тогда в Москве были все… Этих всех (Третьяков, Родченко, Лисицкий, Луначарский, Эйзенштейн, Фальк, Тышлер, Маяковский, Уайт, Ривера, etc) педантично фиксирует Барр, меланхоличный, совсем не приспособленный к российской зиме, но чуткий в отношении талантливого и прекрасного. И замечательно пишущий. Пожалуй, он нравится мне даже больше Беньямина, но всё же меньше, чем Рот.
Эбботт тоже неплох, но сух, многое фиксирует механистически, без деталей. Зато он - настоящий театрал, и здоровье у него оказалось покрепче, потому и побегал по заснеженной Москве он больше Барра. Интересный.
Вместе их дневники составляют объёмную, яркую, запоминающуюся картинку, в которую очень хочешь зайти, вовлечься, рассмотреть, потрогать, почувствовать. И понимаешь, думаешь, веришь, что именно там, теми и тогда начиналось, создавалось что-то абсолютно новое… Цитатно.
* … У нас чувство, что это самое важное место на земле из всех, где мы только могли оказаться. Такой избыток всего, так много надо успеть увидеть… Невозможно описать это чувство возбуждения, возможно, оно разлито в воздухе (после Берлина), а может, это сердечность наших новых друзей, может быть, это тот невероятный дух предчувствия будущего, радостные надежды русских, их понимание того, что у России впереди по меньшей мере целый век величия, которое только грядёт, тогда как Франция и Англия угасают.
* Почему здесь так популярен театр? В Москве, двухмиллионном городе, двадцать пять репертуарных театров. Нью-Йорк с трудом поддерживает один, в Чикаго нет ни одного. Может быть, театр занял место церкви, ведь революция смеётся над религией. Может, это потому, что театр так хорош, но хорош он из-за того спроса, которым он пользуется, так что выходит замкнутый круг…
* В среду вечером, возвращаясь на автобусе из Ярославля, Дана и Джери, сидевшие позади меня, обсуждали, где удобнее сойти, чтобы попасть во МХАТ. Женщина, сидевшая неподалёку, обернулась и объяснила им всё по-французски… После того как она вышла, её место занял мужчина. Услышав, что я говорю по-английски, он спросил меня: «Вы ходили в Робертс-колледж?». «Нет», - ответил я. «А вы?» - «Да, я там учился. Я грек. Думал, вы тоже греки». Такая вот Москва.
* После обеда (4:30) - в гости к Эйзенштейну. Он принял нас со своими обычными прибаутками и в своём обычном стиле «одной-ногой-в-могиле». После того как мы просмотрели кипу кадров из «Октября» и «Генеральной линии»…, он показал нам свои книги о Домье и истории театра. Очень хорошая библиотека, в которой есть весьма ценные экземпляры. Он читает на всех основных европейских языках и говорит на четырёх из них; а Домье - его большое увлечение.
* Какое-то время ехали в тамбуре, в вагоне было очень тесно. Попадались интересные люди, завораживали, наблюдал за ними с удовольствием. Русские легко вступают в разговор, и я пожалел, что не знаю этого чертова языка, а то поболтал бы непременно.
* * *
Замечательная книжка.
P. S.: переживаю за их переводчика, Петра Лихачёва. Как его жизнь потом сложилась…
Мне тут предъявили «пишешь про всякую букинистику, которую, даже если и захочешь почитать, ещё попробуй найди». Ну, хорошо, компенсирую. Для поклонников свежей типографской краски - вот, совсем новенькая, хотя опять же из 1920-х, то есть продолжает список всех тех репортажей, дневников, заметок, о которых писала ранее (таки ввожу тег #conread1920).
«Зимой 1927-1928 года в Советском Союзе побывали двое молодых американских искусствоведов…». Дневник (точнее, дневники) довольно детально описывает лишь московскую и подмосковную часть их внезапного путешествия в советскую Россию, но учитывая, что тогда в Москве были все… Этих всех (Третьяков, Родченко, Лисицкий, Луначарский, Эйзенштейн, Фальк, Тышлер, Маяковский, Уайт, Ривера, etc) педантично фиксирует Барр, меланхоличный, совсем не приспособленный к российской зиме, но чуткий в отношении талантливого и прекрасного. И замечательно пишущий. Пожалуй, он нравится мне даже больше Беньямина, но всё же меньше, чем Рот.
Эбботт тоже неплох, но сух, многое фиксирует механистически, без деталей. Зато он - настоящий театрал, и здоровье у него оказалось покрепче, потому и побегал по заснеженной Москве он больше Барра. Интересный.
Вместе их дневники составляют объёмную, яркую, запоминающуюся картинку, в которую очень хочешь зайти, вовлечься, рассмотреть, потрогать, почувствовать. И понимаешь, думаешь, веришь, что именно там, теми и тогда начиналось, создавалось что-то абсолютно новое… Цитатно.
* … У нас чувство, что это самое важное место на земле из всех, где мы только могли оказаться. Такой избыток всего, так много надо успеть увидеть… Невозможно описать это чувство возбуждения, возможно, оно разлито в воздухе (после Берлина), а может, это сердечность наших новых друзей, может быть, это тот невероятный дух предчувствия будущего, радостные надежды русских, их понимание того, что у России впереди по меньшей мере целый век величия, которое только грядёт, тогда как Франция и Англия угасают.
* Почему здесь так популярен театр? В Москве, двухмиллионном городе, двадцать пять репертуарных театров. Нью-Йорк с трудом поддерживает один, в Чикаго нет ни одного. Может быть, театр занял место церкви, ведь революция смеётся над религией. Может, это потому, что театр так хорош, но хорош он из-за того спроса, которым он пользуется, так что выходит замкнутый круг…
* В среду вечером, возвращаясь на автобусе из Ярославля, Дана и Джери, сидевшие позади меня, обсуждали, где удобнее сойти, чтобы попасть во МХАТ. Женщина, сидевшая неподалёку, обернулась и объяснила им всё по-французски… После того как она вышла, её место занял мужчина. Услышав, что я говорю по-английски, он спросил меня: «Вы ходили в Робертс-колледж?». «Нет», - ответил я. «А вы?» - «Да, я там учился. Я грек. Думал, вы тоже греки». Такая вот Москва.
* После обеда (4:30) - в гости к Эйзенштейну. Он принял нас со своими обычными прибаутками и в своём обычном стиле «одной-ногой-в-могиле». После того как мы просмотрели кипу кадров из «Октября» и «Генеральной линии»…, он показал нам свои книги о Домье и истории театра. Очень хорошая библиотека, в которой есть весьма ценные экземпляры. Он читает на всех основных европейских языках и говорит на четырёх из них; а Домье - его большое увлечение.
* Какое-то время ехали в тамбуре, в вагоне было очень тесно. Попадались интересные люди, завораживали, наблюдал за ними с удовольствием. Русские легко вступают в разговор, и я пожалел, что не знаю этого чертова языка, а то поболтал бы непременно.
* * *
Замечательная книжка.
P. S.: переживаю за их переводчика, Петра Лихачёва. Как его жизнь потом сложилась…