Бухта Витязь и другие истории. О. Шевелёв. Тихоокеанское издательство «Рубеж», 2013.
Книжка незамысловатых воспоминаний о детстве и юности, которые будто рассказаны вечером на кухне, когда задержался в гостях у добрых знакомых в семье из трёх поколений. Только воспоминания те - о Дальнем Востоке начала ХХ-го, но не буйного, а какого-то... домашнего, что ли.
Хотя и буйного тоже. Например, автор нисколько не скрывает, что в его жизни было три страсти - спорт, охота и та самая бухта Витязь (ну, и всё, что рядом, так и быть). С другой стороны, а как можно иначе, если ты растёшь в имении на берегу моря, отец - фанат охоты и оленеводства, а дом твой - все пригороды Владивостока? «Мы знали лес вдоль и поперёк, как свои пять пальцев, на протяжении нескольких вёрст во все стороны» от имения, вспоминает Шевелёв. В пять лет он ездил с отцом на рыбалку лучить пеленгасов, а в двенадцать уже вовсю самостоятельно справлялся с лодкой, имел собственное ружьё и самостоятельно ходил на охоту. Мечта!
Конечно, после 20-х жизнь изменилась, была эмиграция в Шанхай, боксерские достижения, переезд в Калифорнию, но та жизнь, то юное время, которое Олег с братьями, родителями и друзьями провёл в Приморье, навсегда сделало его дальневосточником. Ибо Дальний Восток - он в сердце )
Цитатно.
* ... В конце XIX столетия тигры жили на окраинах Владивостока, и с участка моего деда ночью тигр утащил лошадь, взвалил ее на спину и перепрыгнул через шестифутовый забор на главной улице города... Но в мое время Владивосток уже насчитывал до пятидесяти тысяч жителей, и диких зверей около города не водилось, хотя оставшаяся батарея, со времён Японской войны, все ещё носила название «Тигровой Батареи».
* ... и тут вспомнил про то, что рассказывали корейцы моему отцу. Будто бы недалеко от Соленого озёра есть другое озеро, в котором живут огромные чудовища. Не то змеи, не то рыбы. Длинные, как змеи, они раз в год выходят из озера в море, обыкновенно летом, во время больших приливов. Пробыв в море некоторое время, они возвращаются обратно в озеро. Больше частью это происходит ночью, но, несмотря на это, их видели уже несколько раз...
* ... Мама задержалась в Шанхае почти на год, но Советы требовали ее возвращения, грозясь конфисковать все участки с домами, если она не вернётся. Сколько мы ни уговаривали маму не возвращаться, ничего не вышло. Она вернулась. К этому времени все дома и участки были национализированы, и маму даже не пустили в собственный дом. Когда все же она попала в дом, то захватила кое-какие бумаги и даже драгоценности и тайком, с китайским проводником, покинула Союз. Китайцы помнили добро и всегда помогали Шевелёвым...
* ... А вскоре произошло событие, которое всколыхнулось много толков и предположений. Внезапный ночной пожар в кабинете покойного купца [Михаила Шевелёва] вспыхнул, когда все спали, и уничтожил письменный стол и шкафы с документами, в том числе со всем архивом и записями по истории и археологии Бохайского царства, которые покойный так тщательно собирал, хранил и намеревался опубликовать.
* Сёстры Шевелёвы вышли замуж за братьев Янковских. Маргарита - за Юрия, Ангелина - за второго брата Яна. Такие браки запрещались, но молодые обошли закон, обвенчавшись тайно в деревне, у православного священника-корейца.
* * *
Хорошая легкая книжка.
Книжка незамысловатых воспоминаний о детстве и юности, которые будто рассказаны вечером на кухне, когда задержался в гостях у добрых знакомых в семье из трёх поколений. Только воспоминания те - о Дальнем Востоке начала ХХ-го, но не буйного, а какого-то... домашнего, что ли.
Хотя и буйного тоже. Например, автор нисколько не скрывает, что в его жизни было три страсти - спорт, охота и та самая бухта Витязь (ну, и всё, что рядом, так и быть). С другой стороны, а как можно иначе, если ты растёшь в имении на берегу моря, отец - фанат охоты и оленеводства, а дом твой - все пригороды Владивостока? «Мы знали лес вдоль и поперёк, как свои пять пальцев, на протяжении нескольких вёрст во все стороны» от имения, вспоминает Шевелёв. В пять лет он ездил с отцом на рыбалку лучить пеленгасов, а в двенадцать уже вовсю самостоятельно справлялся с лодкой, имел собственное ружьё и самостоятельно ходил на охоту. Мечта!
Конечно, после 20-х жизнь изменилась, была эмиграция в Шанхай, боксерские достижения, переезд в Калифорнию, но та жизнь, то юное время, которое Олег с братьями, родителями и друзьями провёл в Приморье, навсегда сделало его дальневосточником. Ибо Дальний Восток - он в сердце )
Цитатно.
* ... В конце XIX столетия тигры жили на окраинах Владивостока, и с участка моего деда ночью тигр утащил лошадь, взвалил ее на спину и перепрыгнул через шестифутовый забор на главной улице города... Но в мое время Владивосток уже насчитывал до пятидесяти тысяч жителей, и диких зверей около города не водилось, хотя оставшаяся батарея, со времён Японской войны, все ещё носила название «Тигровой Батареи».
* ... и тут вспомнил про то, что рассказывали корейцы моему отцу. Будто бы недалеко от Соленого озёра есть другое озеро, в котором живут огромные чудовища. Не то змеи, не то рыбы. Длинные, как змеи, они раз в год выходят из озера в море, обыкновенно летом, во время больших приливов. Пробыв в море некоторое время, они возвращаются обратно в озеро. Больше частью это происходит ночью, но, несмотря на это, их видели уже несколько раз...
* ... Мама задержалась в Шанхае почти на год, но Советы требовали ее возвращения, грозясь конфисковать все участки с домами, если она не вернётся. Сколько мы ни уговаривали маму не возвращаться, ничего не вышло. Она вернулась. К этому времени все дома и участки были национализированы, и маму даже не пустили в собственный дом. Когда все же она попала в дом, то захватила кое-какие бумаги и даже драгоценности и тайком, с китайским проводником, покинула Союз. Китайцы помнили добро и всегда помогали Шевелёвым...
* ... А вскоре произошло событие, которое всколыхнулось много толков и предположений. Внезапный ночной пожар в кабинете покойного купца [Михаила Шевелёва] вспыхнул, когда все спали, и уничтожил письменный стол и шкафы с документами, в том числе со всем архивом и записями по истории и археологии Бохайского царства, которые покойный так тщательно собирал, хранил и намеревался опубликовать.
* Сёстры Шевелёвы вышли замуж за братьев Янковских. Маргарита - за Юрия, Ангелина - за второго брата Яна. Такие браки запрещались, но молодые обошли закон, обвенчавшись тайно в деревне, у православного священника-корейца.
* * *
Хорошая легкая книжка.
Педро Парамо. Хуан Рульфо. Перевод Глазовой П. Издательство Corpus, 2009 (но могут быть и другие - ищите).
Чумная, чрезвычайно заразная книга, особенно если вы уже попали под влияние Фуэнтеса, Кортасара, Борхеса, Льосы, Маркеса и каких-нибудь других лютых латиноамериканцев. И, наверное, Хемингуэя и Баха тоже нельзя игнорировать, потому как схожая стилистика и легкая потеря рассудка присутствует. Или нелёгкая.
Писатель Рульфо в российских широтах малоизвестен, но это наша специфика. У себя в южно-жгучих странах он наделал шума, вошёл в ряды литературных классиков, понаписал (понаредактировал) киносценариев по сюжетам своих немногочисленных книг и... скоропостижно спился, отдав творчеству лишь двадцать лет собственной жизни. Или аж двадцать - здесь сложно оценивать, учитывая содержательность и последующее влияние всего созданного.
Противоречивая личность мастера совмещала прото-испанскую яркость и простоту образов с латиноамериканскими страстями, предрассудками и местными язычествами. И потому любовь неизбежно ведёт к смерти и безумию, по улицам ходят вспоминаемые мёртвые, тишину кладбища тревожит скрип гробовых досок, разрушаемых временем и размышлениями самих усопших, а жизнь после смерти осмысленнее и весомее, чем жизнь до.
В общем, это всё настолько замысловато, сложно и в хорошем смысле трендово (ибо задаёт вектор, закручивает спираль развития континентальной литературы), что Рульфо надо ставить в очередь «на чтение» до всех тех, кто перечислен в первом абзаце. Цитатно.
* Вечером снова хлынул ливень. Педро долго лежал, прислушиваясь к шуму и плеску воды, но, должно быть, незаметно уснул, потому что когда проснулся, дождь едва шуршал по крыше. Окно запотело, а с той стороны дождевые капли собирались на стеклах в толстые жгутики и, как слезы по щекам, скатывались вниз.
* ... До сих пор не выходит у меня из памяти взгляд, каким смотрела на меня Мария Дийяда, когда пришла просить о спасении души своей сестры Эдувихес. «Она ничего не жалела для ближнего, падре. Последнее отдавала. И всех любила, всех без различия. Даже сына им родила - всем вместе. И всем им его показала, может, кто признает его...».
* Я вспоминаю пору, когда у нас созревали лимоны. Вспоминаю, как февральский ветер трепал зеленые, еще не иссушенные зноем листья папоротников. Все патио нашего старого дома было напоено ароматом спелых лимонов... И со всех сторон сыпался звонкий смех воробьев. Они расклевывали сорванный ветром лист - и смеялись. Гонялись за мотыльками, обдирая перышки о колючки кустарников, - и смеялись. Такое уж время года. Февральские утра, до краев наполненные свежим ветром, смехом воробьев, сияющим голубым светом...
* - Сколько же вам нужно денег на вашу революцию? - осведомился Педро Парамо. - Может, смогу вас выручить?
- Приятные речи приятно и слушать.
* - Как хозяйка?
- Плохо, - потупилась Хустина.
- На что она жалуется?
- Ни на что не жалуется, сеньор. Но ведь говорят, мертвые никогда не жалуются...
* * *
Странная, многослойная, сложная книжка.
Чумная, чрезвычайно заразная книга, особенно если вы уже попали под влияние Фуэнтеса, Кортасара, Борхеса, Льосы, Маркеса и каких-нибудь других лютых латиноамериканцев. И, наверное, Хемингуэя и Баха тоже нельзя игнорировать, потому как схожая стилистика и легкая потеря рассудка присутствует. Или нелёгкая.
Писатель Рульфо в российских широтах малоизвестен, но это наша специфика. У себя в южно-жгучих странах он наделал шума, вошёл в ряды литературных классиков, понаписал (понаредактировал) киносценариев по сюжетам своих немногочисленных книг и... скоропостижно спился, отдав творчеству лишь двадцать лет собственной жизни. Или аж двадцать - здесь сложно оценивать, учитывая содержательность и последующее влияние всего созданного.
Противоречивая личность мастера совмещала прото-испанскую яркость и простоту образов с латиноамериканскими страстями, предрассудками и местными язычествами. И потому любовь неизбежно ведёт к смерти и безумию, по улицам ходят вспоминаемые мёртвые, тишину кладбища тревожит скрип гробовых досок, разрушаемых временем и размышлениями самих усопших, а жизнь после смерти осмысленнее и весомее, чем жизнь до.
В общем, это всё настолько замысловато, сложно и в хорошем смысле трендово (ибо задаёт вектор, закручивает спираль развития континентальной литературы), что Рульфо надо ставить в очередь «на чтение» до всех тех, кто перечислен в первом абзаце. Цитатно.
* Вечером снова хлынул ливень. Педро долго лежал, прислушиваясь к шуму и плеску воды, но, должно быть, незаметно уснул, потому что когда проснулся, дождь едва шуршал по крыше. Окно запотело, а с той стороны дождевые капли собирались на стеклах в толстые жгутики и, как слезы по щекам, скатывались вниз.
* ... До сих пор не выходит у меня из памяти взгляд, каким смотрела на меня Мария Дийяда, когда пришла просить о спасении души своей сестры Эдувихес. «Она ничего не жалела для ближнего, падре. Последнее отдавала. И всех любила, всех без различия. Даже сына им родила - всем вместе. И всем им его показала, может, кто признает его...».
* Я вспоминаю пору, когда у нас созревали лимоны. Вспоминаю, как февральский ветер трепал зеленые, еще не иссушенные зноем листья папоротников. Все патио нашего старого дома было напоено ароматом спелых лимонов... И со всех сторон сыпался звонкий смех воробьев. Они расклевывали сорванный ветром лист - и смеялись. Гонялись за мотыльками, обдирая перышки о колючки кустарников, - и смеялись. Такое уж время года. Февральские утра, до краев наполненные свежим ветром, смехом воробьев, сияющим голубым светом...
* - Сколько же вам нужно денег на вашу революцию? - осведомился Педро Парамо. - Может, смогу вас выручить?
- Приятные речи приятно и слушать.
* - Как хозяйка?
- Плохо, - потупилась Хустина.
- На что она жалуется?
- Ни на что не жалуется, сеньор. Но ведь говорят, мертвые никогда не жалуются...
* * *
Странная, многослойная, сложная книжка.
Мой авангард. Воспоминания коллекционера. Г. Д. Костакис. Издательство «Алетейя, 2018.
Ещё одна из ранее прочитанных. Удивительная книжка, в которой старая дореволюционная Москва сочетается с нэповскими проститутками, сталинскими репрессиями, эйфорией свободного искусства и вынужденной эмиграцией. Автор - Георгий Костакис (иной раз Костаки, но уверяют, что это ошибка) - человек-легенда, мастер-коллекционер и собиратель высшей пробы, с чутьем и чуйкой, счастьем и удачей, чья позже разделённая коллекция русского авангарда и икон сделала целую череду музеев и галерей известными во всем мире.
Первая часть книжки - биографические воспоминания Георгия Дионисовича о своей московской жизни. Детство во дворах Тверской, первая Всенощная в храме, потом революции, красные стяги на улицах, погромы, перемены. Далее - юность, служба в посольстве, очередная порция правительственно-рыночных изменений, комиссионки с мебелью из негабаритного красного дерева, сдаваемый за бесценок антиквариат, война...
А сразу после войны - знакомство с авангардом. Новое, свежее, словно живое искусство, которое оказалось никому не нужным в израненной стране.
Костакис решил, что ему нужно. И началось.
Цитатно.
* ... по просьбе представителей Красного Креста отец начал кормить беспризорников. Каждое утро человек тридцать чумазых ребят размещалось в двух больших залах... Рацион ребят состоял из ломтя хлеба, смазанного смальцем, стакана сладкого какао на воде - молока не было, и картофеля. Самым лакомым блюдом был омлет, приготовленным из яичного порошка, которым Красный Крест снабжал отца... На следующий день больше половины из них не пришло. Они решили, что менять омлет на свободу не стоит.
* [в пригороде Москвы, куда семья переехала на лето, их принимали за евреев и неприязненно косились] Опять помог счастливый случай... приезд Фёдора Ивановича Шаляпина и трёх священников, которые в один прекрасный день подкатили на пролетке к нашей даче. На террасе был накрыт стол, а после обеда все пошли на прогулку в лес. Можно себе представить, как это было воспринято крестьянами деревни. Безусловно, самое большое впечатление на крестьян произвели представители духовенства, одетые в рясы с крестами... После их появления мы стали самыми уважаемыми людьми в деревне.
* В тридцатые годы, вплоть до 2-ой Мировой войны и позже, цены на антикварные произведения искусства... были весьма низки... Разоренная интеллигенция начала сдавать на комиссию имевшийся в те годы в больших количествах антиквариат, накопленный десятками, если не сотнями лет, ещё их дедами и прадедами... В те годы многое, если не всё, было вывезено за границу. Я помню, как датский дипломат Кране отправил домой целый вагон, пульман, гружёный иконами, старинной мебелью и многим другим.
* И, в общем, как-то совершенно случайно... я попал в одну московскую квартиру... И там я увидел два или три холста, две или три работы авангардистов. Помню, одна работа... когда я и не знал, каких это художников. Но позже я выяснил, что одна работа была Ольги Розановой... это - кубофутуризм... И вот, когда я увидел вот эти вещи и принёс их домой... я поставил их рядом с голландцами и, в общем, было ощущение такое, что всю жизнь я сидел в какой-то темнице с закрытыми окнами... И когда я принёс эти вещи и поставил, окна сразу раскрылись, луч солнца вошёл в комнату и все... у меня сердце как-то...
* Я помню, как-то ко мне пришли из Ленинграда Ковтун и Бобылихина, очень серьезные люди, хорошие искусствоведы, специалисты по Малевичу. И вот, что-то начали говорить, я им показал коллекцию. Заговорили о Клюне, но они так... в общем, отнеслись с пренебрежением и сказали, что малоинтересный художник. Ну, я постепенно начал вынимать из своего запасника работы Клюна и показывать им, и я смотрю, что они оживились, глаза у них начали раскрываться... «Вы правы... замечательный художник».
* * *
Отличная книжка.
Ещё одна из ранее прочитанных. Удивительная книжка, в которой старая дореволюционная Москва сочетается с нэповскими проститутками, сталинскими репрессиями, эйфорией свободного искусства и вынужденной эмиграцией. Автор - Георгий Костакис (иной раз Костаки, но уверяют, что это ошибка) - человек-легенда, мастер-коллекционер и собиратель высшей пробы, с чутьем и чуйкой, счастьем и удачей, чья позже разделённая коллекция русского авангарда и икон сделала целую череду музеев и галерей известными во всем мире.
Первая часть книжки - биографические воспоминания Георгия Дионисовича о своей московской жизни. Детство во дворах Тверской, первая Всенощная в храме, потом революции, красные стяги на улицах, погромы, перемены. Далее - юность, служба в посольстве, очередная порция правительственно-рыночных изменений, комиссионки с мебелью из негабаритного красного дерева, сдаваемый за бесценок антиквариат, война...
А сразу после войны - знакомство с авангардом. Новое, свежее, словно живое искусство, которое оказалось никому не нужным в израненной стране.
Костакис решил, что ему нужно. И началось.
Цитатно.
* ... по просьбе представителей Красного Креста отец начал кормить беспризорников. Каждое утро человек тридцать чумазых ребят размещалось в двух больших залах... Рацион ребят состоял из ломтя хлеба, смазанного смальцем, стакана сладкого какао на воде - молока не было, и картофеля. Самым лакомым блюдом был омлет, приготовленным из яичного порошка, которым Красный Крест снабжал отца... На следующий день больше половины из них не пришло. Они решили, что менять омлет на свободу не стоит.
* [в пригороде Москвы, куда семья переехала на лето, их принимали за евреев и неприязненно косились] Опять помог счастливый случай... приезд Фёдора Ивановича Шаляпина и трёх священников, которые в один прекрасный день подкатили на пролетке к нашей даче. На террасе был накрыт стол, а после обеда все пошли на прогулку в лес. Можно себе представить, как это было воспринято крестьянами деревни. Безусловно, самое большое впечатление на крестьян произвели представители духовенства, одетые в рясы с крестами... После их появления мы стали самыми уважаемыми людьми в деревне.
* В тридцатые годы, вплоть до 2-ой Мировой войны и позже, цены на антикварные произведения искусства... были весьма низки... Разоренная интеллигенция начала сдавать на комиссию имевшийся в те годы в больших количествах антиквариат, накопленный десятками, если не сотнями лет, ещё их дедами и прадедами... В те годы многое, если не всё, было вывезено за границу. Я помню, как датский дипломат Кране отправил домой целый вагон, пульман, гружёный иконами, старинной мебелью и многим другим.
* И, в общем, как-то совершенно случайно... я попал в одну московскую квартиру... И там я увидел два или три холста, две или три работы авангардистов. Помню, одна работа... когда я и не знал, каких это художников. Но позже я выяснил, что одна работа была Ольги Розановой... это - кубофутуризм... И вот, когда я увидел вот эти вещи и принёс их домой... я поставил их рядом с голландцами и, в общем, было ощущение такое, что всю жизнь я сидел в какой-то темнице с закрытыми окнами... И когда я принёс эти вещи и поставил, окна сразу раскрылись, луч солнца вошёл в комнату и все... у меня сердце как-то...
* Я помню, как-то ко мне пришли из Ленинграда Ковтун и Бобылихина, очень серьезные люди, хорошие искусствоведы, специалисты по Малевичу. И вот, что-то начали говорить, я им показал коллекцию. Заговорили о Клюне, но они так... в общем, отнеслись с пренебрежением и сказали, что малоинтересный художник. Ну, я постепенно начал вынимать из своего запасника работы Клюна и показывать им, и я смотрю, что они оживились, глаза у них начали раскрываться... «Вы правы... замечательный художник».
* * *
Отличная книжка.
Внутри белого куба. Идеология галерейного пространства. Брайан О’Догерти. Перевод Д. Прохоровой. Ад Маргинем Пресс, 2015.
Начну с того, что Догерти крут. Это человек, который, начиная с 60-х годов прошлого века, менял общее представление и понимание о пространстве в целом и о выставочном пространстве в частности. Нет, не с позиций физики-оптики, скорее, с точки зрения философии искусства (или его истории?), развития творческого социума, эволюционного стремления от сложного к простому и обратно... В общем, интересный.
Книга «Inside the White Cube: The Ideology of the Gallery Space» - это сборник нескольких эссе автора: заметки о галерейном пространстве, глаз и зритель, контекст как содержание, галерея как жест. В принципе, он мог остановиться на названиях, настолько они ёмки, особенно если читать не впустую, а дать себе возможность и время чуть зависнуть и поразмыслить.
Сложно парой предложений описать содержание книги, но постмодернизм в ней препарирован, описан, осмыслен и освобожден - не от пиара и шоу-шелухи, а от косности социального восприятия. И это вдохновляет.
Цитатно.
* Если смотреть на людей с определенной высоты, они кажутся в основном хорошими. Вертикальное отдаление способствует благосклонности.
* ... насколько консервативным движением был кубизм. Он продлил жизнь станковой живописи и отсрочил ее упадок. Кубизм можно было свести к системе, а системы преобладают в академической истории искусства, так как по сравнению с искусством их легче понять.
* Признак провинциального искусства - то, что оно содержит в себе слишком многое, и контексту нечего возмещать: связывающая их система взаимно понятных предпосылок в этом случае не работает.
* Один художник взял за основу радикальную социальную программу Татлина и формальный идеализм Малевича, чтобы проводить выставки, призванные повлиять - и влиявшие - на общественное мнение. Это был Лисицкий, догадавшийся о том, что, судя по всему, не приходит в голову идеалистам и радикальным утопистам. Он принял в расчёт стороннего очевидца, ставшего к тому времени активным зрителем. Лисицкий... был, вероятно, первым дизайнером-разработчиком выставок.
* Музеи и галереи находятся в парадоксальной ситуации: они корректируют продукты, расширяющие сознательность, и тем самым содействуют - в либеральном духе - необходимой анестезии масс под видом развлечения, якобы свободно порождаемого досугом. Всё это, подчеркну, не кажется мне особенно порочным, ибо любые альтернативы обнаруживают не менее грозное реформаторское лицемерие.
***
В оригинале последняя цитата звучит как Museums and galleries are in the paradoxical position of editing the products that extend consciousness, and so contribute, in a liberal way, to the necessary anesthesia of the masses - which goes under the guise of entertainment, in turn the laissez-faire product of leisure. None of this, I might add, strikes me as particularly vicious, since the alternatives are rampant with their own reformist hypocrisy. И у меня масса вопросов к переводчику, но в целом - отличная книжка.
Начну с того, что Догерти крут. Это человек, который, начиная с 60-х годов прошлого века, менял общее представление и понимание о пространстве в целом и о выставочном пространстве в частности. Нет, не с позиций физики-оптики, скорее, с точки зрения философии искусства (или его истории?), развития творческого социума, эволюционного стремления от сложного к простому и обратно... В общем, интересный.
Книга «Inside the White Cube: The Ideology of the Gallery Space» - это сборник нескольких эссе автора: заметки о галерейном пространстве, глаз и зритель, контекст как содержание, галерея как жест. В принципе, он мог остановиться на названиях, настолько они ёмки, особенно если читать не впустую, а дать себе возможность и время чуть зависнуть и поразмыслить.
Сложно парой предложений описать содержание книги, но постмодернизм в ней препарирован, описан, осмыслен и освобожден - не от пиара и шоу-шелухи, а от косности социального восприятия. И это вдохновляет.
Цитатно.
* Если смотреть на людей с определенной высоты, они кажутся в основном хорошими. Вертикальное отдаление способствует благосклонности.
* ... насколько консервативным движением был кубизм. Он продлил жизнь станковой живописи и отсрочил ее упадок. Кубизм можно было свести к системе, а системы преобладают в академической истории искусства, так как по сравнению с искусством их легче понять.
* Признак провинциального искусства - то, что оно содержит в себе слишком многое, и контексту нечего возмещать: связывающая их система взаимно понятных предпосылок в этом случае не работает.
* Один художник взял за основу радикальную социальную программу Татлина и формальный идеализм Малевича, чтобы проводить выставки, призванные повлиять - и влиявшие - на общественное мнение. Это был Лисицкий, догадавшийся о том, что, судя по всему, не приходит в голову идеалистам и радикальным утопистам. Он принял в расчёт стороннего очевидца, ставшего к тому времени активным зрителем. Лисицкий... был, вероятно, первым дизайнером-разработчиком выставок.
* Музеи и галереи находятся в парадоксальной ситуации: они корректируют продукты, расширяющие сознательность, и тем самым содействуют - в либеральном духе - необходимой анестезии масс под видом развлечения, якобы свободно порождаемого досугом. Всё это, подчеркну, не кажется мне особенно порочным, ибо любые альтернативы обнаруживают не менее грозное реформаторское лицемерие.
***
В оригинале последняя цитата звучит как Museums and galleries are in the paradoxical position of editing the products that extend consciousness, and so contribute, in a liberal way, to the necessary anesthesia of the masses - which goes under the guise of entertainment, in turn the laissez-faire product of leisure. None of this, I might add, strikes me as particularly vicious, since the alternatives are rampant with their own reformist hypocrisy. И у меня масса вопросов к переводчику, но в целом - отличная книжка.
Слава Ван Гога. Опыт антропологии восхищения. Н. Эник. Перевод К. Саркисова. V-A-C press, 2014.
Слава Ван Гога - феномен или закономерность? Он действительно был гениальным художником, или его подняли на щит, сделав «жертвой» нового искусства? Или критики и воспеватели всего лишь нашли стилистического кумира, воплотителя недавно народившейся яркой и юродской визуальности? Что такое популярность Винсента?
Вопросов много, и Натали Эник решила, что может найти ответы. Книжка с ответами и рассуждениями получилась удивительно емкой и содержательной, умной и нескучно-научной (а ещё ее интересно перечитывать, поверьте). И знаете, с автором очень хочется спорить! С автором, с критиками, которых она цитирует, с журналистами и искусствоведами. В вангоговской теме все выдали всё, запутали, напротиворечили, смешали и категорично разделили. А стоило ли?
Наверное, стоило. В творчестве этого мастера предельная правдивость сочетается с гипертрофированными вымыслом (по крайней мере, в классической перспективе и понимании, передаче формы объектов), искренность - со стремлением спрятать и скрыть, и чем тщательнее мы будем разбирать (хотя бы пробовать и пытаться) его наследие, тем больше поймём о себе самих. Я, например, верю в талант мастера, но…
Цитатно.
* … отдельные письма Ван Гога, которые незадолго до этого опубликовал Le Mercure de France (и в которых художник «судил о проблемах искусства с недюжинной мудростью, трезвостью, здравомыслием», так что «никому ещё не удавалось лучше высказаться о состоянии и пределах живописи»), и «совершенно безумные работы, за гранью разума и красоты». Эта аргументация примечательна не только тем, что она явно вплетает мотив безумия в живопись Ван Гога, но и тем, что, противопоставляя человека творчеству, она закрепляет безумие за творчеством, а разум - за человеком.
* Паломник надеется приобщиться к достоинствам человека через принадлежащие ему вещи. Можно представить себе, какой превосходной реликвией было бы отрезанное ухо Ван Гога, если бы сохранилось.
* Проблема фальшивок делает явным тот факт, что в предметах пытаются обнаружить присутствие человека. Ведь фальшивку дискредитирует не отсутствие художественных достоинств, а неаутентичность, иначе говоря то, что предмет принадлежит не тому, о ком мы думали. Именно этот «почти абсолютный принцип» управляет рынком искусства.
* … в книжном магазине… Витрина этого магазина украшена искусственными подсолнухами и целиком заставлена свежеотпечатанными книгами о Ван Гоге; одна из них посвящена почтальону, портрет которого он писал, другая - племяннику доктора Гаше. Обе эти фигуры являются бенефициарами того заразного величия, которое поражает знакомых или знакомых знакомых великой личности.
* Таким образом, Ван Гог воплощает отнюдь не только новое художественное направление, но и новую модель художника. Обыкновенное восприятие художественного творчества после него уже не то, что прежде. Если возвышение уникальной личности состоит в его «принятии» в сообществе и сообществом, то это самое сообщество, в свою очередь, тоже преобразуется.
* * *
Замечательная книжка. Позже ещё раз перечитаю.
Слава Ван Гога - феномен или закономерность? Он действительно был гениальным художником, или его подняли на щит, сделав «жертвой» нового искусства? Или критики и воспеватели всего лишь нашли стилистического кумира, воплотителя недавно народившейся яркой и юродской визуальности? Что такое популярность Винсента?
Вопросов много, и Натали Эник решила, что может найти ответы. Книжка с ответами и рассуждениями получилась удивительно емкой и содержательной, умной и нескучно-научной (а ещё ее интересно перечитывать, поверьте). И знаете, с автором очень хочется спорить! С автором, с критиками, которых она цитирует, с журналистами и искусствоведами. В вангоговской теме все выдали всё, запутали, напротиворечили, смешали и категорично разделили. А стоило ли?
Наверное, стоило. В творчестве этого мастера предельная правдивость сочетается с гипертрофированными вымыслом (по крайней мере, в классической перспективе и понимании, передаче формы объектов), искренность - со стремлением спрятать и скрыть, и чем тщательнее мы будем разбирать (хотя бы пробовать и пытаться) его наследие, тем больше поймём о себе самих. Я, например, верю в талант мастера, но…
Цитатно.
* … отдельные письма Ван Гога, которые незадолго до этого опубликовал Le Mercure de France (и в которых художник «судил о проблемах искусства с недюжинной мудростью, трезвостью, здравомыслием», так что «никому ещё не удавалось лучше высказаться о состоянии и пределах живописи»), и «совершенно безумные работы, за гранью разума и красоты». Эта аргументация примечательна не только тем, что она явно вплетает мотив безумия в живопись Ван Гога, но и тем, что, противопоставляя человека творчеству, она закрепляет безумие за творчеством, а разум - за человеком.
* Паломник надеется приобщиться к достоинствам человека через принадлежащие ему вещи. Можно представить себе, какой превосходной реликвией было бы отрезанное ухо Ван Гога, если бы сохранилось.
* Проблема фальшивок делает явным тот факт, что в предметах пытаются обнаружить присутствие человека. Ведь фальшивку дискредитирует не отсутствие художественных достоинств, а неаутентичность, иначе говоря то, что предмет принадлежит не тому, о ком мы думали. Именно этот «почти абсолютный принцип» управляет рынком искусства.
* … в книжном магазине… Витрина этого магазина украшена искусственными подсолнухами и целиком заставлена свежеотпечатанными книгами о Ван Гоге; одна из них посвящена почтальону, портрет которого он писал, другая - племяннику доктора Гаше. Обе эти фигуры являются бенефициарами того заразного величия, которое поражает знакомых или знакомых знакомых великой личности.
* Таким образом, Ван Гог воплощает отнюдь не только новое художественное направление, но и новую модель художника. Обыкновенное восприятие художественного творчества после него уже не то, что прежде. Если возвышение уникальной личности состоит в его «принятии» в сообществе и сообществом, то это самое сообщество, в свою очередь, тоже преобразуется.
* * *
Замечательная книжка. Позже ещё раз перечитаю.
Габриэль Гарсиа Маркес. Биография (A Life). Дж. Мартин. Перевод И. Новоселецкая. Издательство СЛОВО/SLOVO, 2011.
Верю, что всё мыслящее человечество любит Гарсиа Маркеса. Ну, хотя бы читает. Или намеревается прочитать, ладно. И точно так же верю, что далеко не все любят латиноамериканскую литературу (дуализм!). Верю и понимаю, потому как всё латиноамериканское весьма своеобразное, а уж литература…
Но если ты продерешься сквозь грохочущую музыку и калейдоскоп красок и запахов. Если выдержишь жар и страсть иссушающего солнца, жгучей еды и испепеляющих эмоций. Если примешь порывистость, нелогичность, склонность к предрассудкам и языческую чуйку ко всему потустороннему. Ты пропал.
Потому как мало кто так любит жизнь, как любит ее испаноговорящий мир (ок, испанцы тоже здесь, хоть и европейцы). И это столь заразительно, что начинаешь хотеть быть латиноамериканцем. И пусть земля полыхает под ногами!
Об одном из наших великих латиноамериканских современников - эта книга. Цитатно.
* Ярким событием был ежегодный Аракатакский карнавал… на центральной площади отгораживалось место для танце, ее заполняли лотки, бары со скудным ассортиментом спиртного, торговцы, целители, травники, женщины в эксцентричных нарядах и масках, местные мужчины в брюках цвета хаки и синих рубашках; всё в дыму сигар; соленый бриз, дувший со стороны съенагского «большого болота», разносил повсюду запахи рома и пота. Говорили, в те золотые годы почти всё продавалось и покупалось: как потребительские товары со всех уголков мира, так и партнёры по танцам, голоса избирателей, сделки с дьяволом.
* Барранкилья дала мне возможность стать писателем, - сказал мне Маркес в 1993 г. - Там проживало больше иммигрантов, чем в любом другом уголке Колумбии, - арабы, китайцы и так далее. Она была как Кордова в эпоху Средневековья. Открытый город, полный умных людей, которым плевать на то, что они умные.
* … в Париже Маркес Мендосе совсем не понравился… «ужасный парень», с большим самомнением, да ещё и сигареты тушит о подошву ботинка. Через три дня… Выпал первый снег, и Гарсиа Маркес, дитя тропиков, танцевал [под снежинками] на бульваре Сен-Мишель и Люксембургской площади.
* В Колумбии… один из журналистов спросил у уличной проститутки, слышала ли она новость о награждении Маркеса [Нобелевской премией], и та сказала, что ей об этом только что в постели сообщил клиент.
* По поводу своих мемуаров он начал говорить журналистам удивительные вещи ещё в 1981 г… которые он надеется написать и которые в действительности будут «ложными мемуарами», потому что в них будет рассказываться не о том, какой на самом деле была его жизнь или как она могла бы сложиться, а о том, какой он сам видит свою жизнь… «Жизнь - это не то, что человек прожил, а то, что он помнит и как об этом рассказывает».
* * *
Великолепная книга о великом писателе.
P.S.: И читайте ее ДО прочтения автобиографии Маркеса - многое осознаете и примите, поверьте.
Верю, что всё мыслящее человечество любит Гарсиа Маркеса. Ну, хотя бы читает. Или намеревается прочитать, ладно. И точно так же верю, что далеко не все любят латиноамериканскую литературу (дуализм!). Верю и понимаю, потому как всё латиноамериканское весьма своеобразное, а уж литература…
Но если ты продерешься сквозь грохочущую музыку и калейдоскоп красок и запахов. Если выдержишь жар и страсть иссушающего солнца, жгучей еды и испепеляющих эмоций. Если примешь порывистость, нелогичность, склонность к предрассудкам и языческую чуйку ко всему потустороннему. Ты пропал.
Потому как мало кто так любит жизнь, как любит ее испаноговорящий мир (ок, испанцы тоже здесь, хоть и европейцы). И это столь заразительно, что начинаешь хотеть быть латиноамериканцем. И пусть земля полыхает под ногами!
Об одном из наших великих латиноамериканских современников - эта книга. Цитатно.
* Ярким событием был ежегодный Аракатакский карнавал… на центральной площади отгораживалось место для танце, ее заполняли лотки, бары со скудным ассортиментом спиртного, торговцы, целители, травники, женщины в эксцентричных нарядах и масках, местные мужчины в брюках цвета хаки и синих рубашках; всё в дыму сигар; соленый бриз, дувший со стороны съенагского «большого болота», разносил повсюду запахи рома и пота. Говорили, в те золотые годы почти всё продавалось и покупалось: как потребительские товары со всех уголков мира, так и партнёры по танцам, голоса избирателей, сделки с дьяволом.
* Барранкилья дала мне возможность стать писателем, - сказал мне Маркес в 1993 г. - Там проживало больше иммигрантов, чем в любом другом уголке Колумбии, - арабы, китайцы и так далее. Она была как Кордова в эпоху Средневековья. Открытый город, полный умных людей, которым плевать на то, что они умные.
* … в Париже Маркес Мендосе совсем не понравился… «ужасный парень», с большим самомнением, да ещё и сигареты тушит о подошву ботинка. Через три дня… Выпал первый снег, и Гарсиа Маркес, дитя тропиков, танцевал [под снежинками] на бульваре Сен-Мишель и Люксембургской площади.
* В Колумбии… один из журналистов спросил у уличной проститутки, слышала ли она новость о награждении Маркеса [Нобелевской премией], и та сказала, что ей об этом только что в постели сообщил клиент.
* По поводу своих мемуаров он начал говорить журналистам удивительные вещи ещё в 1981 г… которые он надеется написать и которые в действительности будут «ложными мемуарами», потому что в них будет рассказываться не о том, какой на самом деле была его жизнь или как она могла бы сложиться, а о том, какой он сам видит свою жизнь… «Жизнь - это не то, что человек прожил, а то, что он помнит и как об этом рассказывает».
* * *
Великолепная книга о великом писателе.
P.S.: И читайте ее ДО прочтения автобиографии Маркеса - многое осознаете и примите, поверьте.
В эпоху великого спокойствия. Чхэ Мансик. Перевод А. Дудиновой и Е. Розенфельд. Текст, 2020.
Ну оооочень странная маленькая книжка от современного корейского писателя, без окончания, но с неплохим экскурсом в историю государства. Если вы совсем ничего не знаете о Корее (как Южной, так и Северной, да и вообще - о Корейском полуострове), то моментами вам будут не понятны выводы и подоплеки, но в целом не обязательно быть корееведом - люди всегда и везде люди.
Особенно такие, как герои книжки. Тут недоросль Фонвизина по имени Тхэсик, и гоголевский Плюшкин, но всё же несколько транжира, ибо у него - великовозрастные дети и все они моты. Тут и тургеневские «отцы и дети», зрелая набоковщина с развратными школьницами и ранняя достоевщина с азартными играми и продажными девками (впрочем, не только ранняя - есть и «Бесы»). Любовные шекспировские истории, бульварщина и Карл Маркс. А ещё немножко (или множко?) трагедии, сатиры и… жалости.
Прибавляем к этому особую специфику речи, корейское (азиатское) выстраивание диалогов, тягу автора к детализации и цифрам, и получаем нечто, что сложно оценить после первого прочтения. Повторюсь, книжка странная. Но она точно запоминается.
Цитатно.
* Наставник Юн положил в рот ложку каши и начал медленно жевать, так как глотать сразу было бы слишком расточительно.
* Средоточием его больших надежд была возможность монетизировать свой статус вдовца, а это позволяло ему найти определенную притягательность в отношениях со вдовой, которая должна была унаследовать пятьсот сок риса.
* Деревянные балки на потолке, не покрытом обоями, торчали словно рёбра больного туберкулезом. Посреди низкого потолка, обклеенного как попало потускневшими газетами, одиноко торчала тридцативаттная лампочка. Когда-то белые обои пожелтели от времени и неровными буграми лежали на стенах… Единственным атрибутом мебели в номере была блеклая пепельница из фарфора.
* Но если Китай станет совсем как Россия, ничего хорошего из этого не выйдет. Это ведь не только на Корею, на всю Азию повлияет!
* Прошли времена, когда воры беспрепятственно отбирали твоё имущество, а жизнь человека ценилась не больше жизни мухи… Глянь-ка, на каждом шагу полиция, в каждом уезде теперь порядок, и впрямь прекрасный мир… Чужаки [японцы] призвали на службу сотни тысяч человек, чтобы защитить нас, корейцев! Уж не достоин ли этот мир благодарности? А-а-а?.. Безмятежный мир, в котором каждый может спокойно жить со всем своим добром! Грядёт эпоха великого спокойствия! Эпоха великого спокойствия!.. Так почему же сын богача, родившийся в эту эпоху, ставит под вопрос спокойную жизнь и связывается с бандой [социалистов], которая желает всё разрушить, а?
* * *
Тем не менее, прочитать стоит.
Ну оооочень странная маленькая книжка от современного корейского писателя, без окончания, но с неплохим экскурсом в историю государства. Если вы совсем ничего не знаете о Корее (как Южной, так и Северной, да и вообще - о Корейском полуострове), то моментами вам будут не понятны выводы и подоплеки, но в целом не обязательно быть корееведом - люди всегда и везде люди.
Особенно такие, как герои книжки. Тут недоросль Фонвизина по имени Тхэсик, и гоголевский Плюшкин, но всё же несколько транжира, ибо у него - великовозрастные дети и все они моты. Тут и тургеневские «отцы и дети», зрелая набоковщина с развратными школьницами и ранняя достоевщина с азартными играми и продажными девками (впрочем, не только ранняя - есть и «Бесы»). Любовные шекспировские истории, бульварщина и Карл Маркс. А ещё немножко (или множко?) трагедии, сатиры и… жалости.
Прибавляем к этому особую специфику речи, корейское (азиатское) выстраивание диалогов, тягу автора к детализации и цифрам, и получаем нечто, что сложно оценить после первого прочтения. Повторюсь, книжка странная. Но она точно запоминается.
Цитатно.
* Наставник Юн положил в рот ложку каши и начал медленно жевать, так как глотать сразу было бы слишком расточительно.
* Средоточием его больших надежд была возможность монетизировать свой статус вдовца, а это позволяло ему найти определенную притягательность в отношениях со вдовой, которая должна была унаследовать пятьсот сок риса.
* Деревянные балки на потолке, не покрытом обоями, торчали словно рёбра больного туберкулезом. Посреди низкого потолка, обклеенного как попало потускневшими газетами, одиноко торчала тридцативаттная лампочка. Когда-то белые обои пожелтели от времени и неровными буграми лежали на стенах… Единственным атрибутом мебели в номере была блеклая пепельница из фарфора.
* Но если Китай станет совсем как Россия, ничего хорошего из этого не выйдет. Это ведь не только на Корею, на всю Азию повлияет!
* Прошли времена, когда воры беспрепятственно отбирали твоё имущество, а жизнь человека ценилась не больше жизни мухи… Глянь-ка, на каждом шагу полиция, в каждом уезде теперь порядок, и впрямь прекрасный мир… Чужаки [японцы] призвали на службу сотни тысяч человек, чтобы защитить нас, корейцев! Уж не достоин ли этот мир благодарности? А-а-а?.. Безмятежный мир, в котором каждый может спокойно жить со всем своим добром! Грядёт эпоха великого спокойствия! Эпоха великого спокойствия!.. Так почему же сын богача, родившийся в эту эпоху, ставит под вопрос спокойную жизнь и связывается с бандой [социалистов], которая желает всё разрушить, а?
* * *
Тем не менее, прочитать стоит.
Старый гринго. Карлос Фуэнтес. Перевод М. Былинкиной. Издательство «Астрель», 2011.
К стыду своему, до этой книги я совсем не знала Фуэнтеса. Слышала, но не читала. К счастью своему, теперь я прочитаю всего Фуэнтеса, по крайней мере, всё то, что переведено на русский и английский. Почему? Потому что теперь он рядом с Маркесом, плечом к плечу, два великих латиноамериканских писателя, произведения которых меняют читающего.
Книжка маленькая, на пару вечеров или на один перелёт Москва-Хабаровск. Но какая же она! Поразительно содержательная и настолько про людей, будто долго лежала где-то в недрах самого злачного района или поселения, вбирала, всасывала суть жизни и прессовала, сублимировала самое себя. И получилась как та жизнь - без прикрас, порой отвратительной, со всеми мерзкими подробностями, но с хрустальной чистотой в сердце и глубочайшей философией в… спинном мозгу. Или где там у нас истинное соображение?
Про содержание, кратко. Старый американский писатель, потерявший себя и не только, едет в революционную Мексику, латентно и противоречиво ненавидящую всё американское. Едет умирать. Героически. И там…
Цитатно (вся книга - сплошная цитата).
* … дряхлый тиран, способный повторять расхожие фразы, например: «Бедная Мексика, так далеко она от Бога и так близко от Соединённых Штатов».
* … Мол, приехал умирать, слыву писателем, хочу хорошо выглядеть после смерти, не выношу порезов, когда бреюсь; боюсь укусов бешеной собаки, чтобы не умереть обезображенным; не страшусь пуль, задумал прочитать «Дон Кихота» на старости лет; быть гринго в Мексике - это мой способ найти смерть…
* Я придумал новые заповеди, - сказал он резко. - Возлюби только тех, чей лик изображен на монетах твоей страны; не убий, ибо смерть освободит твоего врага от всяческих страданий; не укради - легче дать себя подкупить; чти мать и отца: глядишь, оставят тебе наследство…
* Были там… и фотографы-гринго с новейшим изобретением - кинокамерой. Вилья уже по достоинству оценил новинку…
- Не волнуйтесь, Дон Рауль. Если, как вы говорите, в четыре утра ещё маловато света для вашей машинки, ничего страшного. Расстрелы начнём в шесть.
* Томас Арройо думал, что смог вернуться в свой дом… Но никто не имеет на это права, пока не победит революция. Сейчас революция - наш дом… Если каждый из моих людей останется в своём доме, добравшись до него, то революции конец… Это - армия, донья, и порой приходится на части рвать своё сердце, чтобы другим неповадно было.
* * *
Великая книга.
К стыду своему, до этой книги я совсем не знала Фуэнтеса. Слышала, но не читала. К счастью своему, теперь я прочитаю всего Фуэнтеса, по крайней мере, всё то, что переведено на русский и английский. Почему? Потому что теперь он рядом с Маркесом, плечом к плечу, два великих латиноамериканских писателя, произведения которых меняют читающего.
Книжка маленькая, на пару вечеров или на один перелёт Москва-Хабаровск. Но какая же она! Поразительно содержательная и настолько про людей, будто долго лежала где-то в недрах самого злачного района или поселения, вбирала, всасывала суть жизни и прессовала, сублимировала самое себя. И получилась как та жизнь - без прикрас, порой отвратительной, со всеми мерзкими подробностями, но с хрустальной чистотой в сердце и глубочайшей философией в… спинном мозгу. Или где там у нас истинное соображение?
Про содержание, кратко. Старый американский писатель, потерявший себя и не только, едет в революционную Мексику, латентно и противоречиво ненавидящую всё американское. Едет умирать. Героически. И там…
Цитатно (вся книга - сплошная цитата).
* … дряхлый тиран, способный повторять расхожие фразы, например: «Бедная Мексика, так далеко она от Бога и так близко от Соединённых Штатов».
* … Мол, приехал умирать, слыву писателем, хочу хорошо выглядеть после смерти, не выношу порезов, когда бреюсь; боюсь укусов бешеной собаки, чтобы не умереть обезображенным; не страшусь пуль, задумал прочитать «Дон Кихота» на старости лет; быть гринго в Мексике - это мой способ найти смерть…
* Я придумал новые заповеди, - сказал он резко. - Возлюби только тех, чей лик изображен на монетах твоей страны; не убий, ибо смерть освободит твоего врага от всяческих страданий; не укради - легче дать себя подкупить; чти мать и отца: глядишь, оставят тебе наследство…
* Были там… и фотографы-гринго с новейшим изобретением - кинокамерой. Вилья уже по достоинству оценил новинку…
- Не волнуйтесь, Дон Рауль. Если, как вы говорите, в четыре утра ещё маловато света для вашей машинки, ничего страшного. Расстрелы начнём в шесть.
* Томас Арройо думал, что смог вернуться в свой дом… Но никто не имеет на это права, пока не победит революция. Сейчас революция - наш дом… Если каждый из моих людей останется в своём доме, добравшись до него, то революции конец… Это - армия, донья, и порой приходится на части рвать своё сердце, чтобы другим неповадно было.
* * *
Великая книга.
Хорошие плохие книги. Джордж Оруэлл. Перевод И. Дорониной, С. Таска и В. Голышева. Издательство АСТ, 2017.
Сборник эссе от всемирно известного утописта, сочетающего претензионное отношение к СССР и коммунизму с искренним сочувствуем лейбористам, социалистам и прочим ярко-неравнодушным. На этом можно было бы и остановиться, если б не содержание некоторых из этих эссе.
Дело в том, что Оруэлл - в моменты, когда истинно негодовал, возмущался или задумчиво рефлексировал - создавал настолько яркие статьи, что их хочется вывести на муралах больших городов ясно читаемыми буквами. Что-то - в назидание, что-то - для размышлений, а третье - как самонаказание за наше беспамятство, за деградацию мысли и отсутствие ответственности перед вечностью. Чтобы каждый день мы проходили мимо, спотыкались об эти слова взглядом и… думали. Заставляли себя думать. Позволяли роскошь или заслуживали право думать. Кто как.
Цитатно.
* Одно соображение, высказываемое этими людьми, поразило меня, я слышал его почти ото всех арестантов, обвиняемых в серьезных правонарушениях. «Я боюсь не тюрьмы, я боюсь потерять работу». Это, полагаю, симптом ослабления власти закона по сравнению с властью капиталистов.
* … неприятный факт, которому многим людям так трудно взглянуть в лицо и который заключается в том, что выбор, стоящий перед человеческими существами, - это, как правило, не выбор между добром и злом, а выбор между злом и злом.
* Люди тратят свою жизнь на душераздирающие политические баталии или гибнут в гражданских войнах, или подвергаются пыткам в тайных тюрьмах гестапо не для того, чтобы утвердить на земле некий рай с центральным отоплением, кондиционированием воздуха и люминесцентным освещением, а для того, чтобы создать общество, в котором люди любили бы друг друга вместо того, чтобы обманывать и убивать.
* Организованная ложь, практикуемая тоталитарными государствами, - вопреки утверждениям некоторых, не одномоментное достижение некой цели, как, положим, военная хитрость. Это органическое свойство тоталитаризма… По существу, тоталитаризм требует бесконечной редактуры прошлого, и в дальнейшей перспективе предполагает, возможно, отказ от самой веры в существование объективной истины.
* Мне кажется, сохраняя нашу детскую любовь к деревьям, рыбам, бабочкам и возвращаясь назад, к серым жабам, человек слегка увеличивает шансы на мирное и достойное будущее, а проповедуя доктрину, что ничего, помимо стали и бетона, не достойно нашего восхищения, он лишь увеличивает вероятность того, что у нас не останется других выходов для дополнительной энергии, кроме ненависти и преклонения перед сильными мира сего.
* * *
Идеалист, конечно… Хорошая книжка.
Сборник эссе от всемирно известного утописта, сочетающего претензионное отношение к СССР и коммунизму с искренним сочувствуем лейбористам, социалистам и прочим ярко-неравнодушным. На этом можно было бы и остановиться, если б не содержание некоторых из этих эссе.
Дело в том, что Оруэлл - в моменты, когда истинно негодовал, возмущался или задумчиво рефлексировал - создавал настолько яркие статьи, что их хочется вывести на муралах больших городов ясно читаемыми буквами. Что-то - в назидание, что-то - для размышлений, а третье - как самонаказание за наше беспамятство, за деградацию мысли и отсутствие ответственности перед вечностью. Чтобы каждый день мы проходили мимо, спотыкались об эти слова взглядом и… думали. Заставляли себя думать. Позволяли роскошь или заслуживали право думать. Кто как.
Цитатно.
* Одно соображение, высказываемое этими людьми, поразило меня, я слышал его почти ото всех арестантов, обвиняемых в серьезных правонарушениях. «Я боюсь не тюрьмы, я боюсь потерять работу». Это, полагаю, симптом ослабления власти закона по сравнению с властью капиталистов.
* … неприятный факт, которому многим людям так трудно взглянуть в лицо и который заключается в том, что выбор, стоящий перед человеческими существами, - это, как правило, не выбор между добром и злом, а выбор между злом и злом.
* Люди тратят свою жизнь на душераздирающие политические баталии или гибнут в гражданских войнах, или подвергаются пыткам в тайных тюрьмах гестапо не для того, чтобы утвердить на земле некий рай с центральным отоплением, кондиционированием воздуха и люминесцентным освещением, а для того, чтобы создать общество, в котором люди любили бы друг друга вместо того, чтобы обманывать и убивать.
* Организованная ложь, практикуемая тоталитарными государствами, - вопреки утверждениям некоторых, не одномоментное достижение некой цели, как, положим, военная хитрость. Это органическое свойство тоталитаризма… По существу, тоталитаризм требует бесконечной редактуры прошлого, и в дальнейшей перспективе предполагает, возможно, отказ от самой веры в существование объективной истины.
* Мне кажется, сохраняя нашу детскую любовь к деревьям, рыбам, бабочкам и возвращаясь назад, к серым жабам, человек слегка увеличивает шансы на мирное и достойное будущее, а проповедуя доктрину, что ничего, помимо стали и бетона, не достойно нашего восхищения, он лишь увеличивает вероятность того, что у нас не останется других выходов для дополнительной энергии, кроме ненависти и преклонения перед сильными мира сего.
* * *
Идеалист, конечно… Хорошая книжка.
Тайны и истории. Век ХХ. Гений сыска - граф Соколов. В. Лавров. Издательство «ТЕРРА», 1996.
Чего только ни почитаешь в поезде «Тихоокеанская - Хабаровск», раскинувшись на верхней полке одного из купе полупустого вагона! В этот раз руки дотянулись до издания с дарственной надписью (даритель и одариваемый уже в другом, надеюсь, лучшем мире), и это отличная книжка для сумбурных путешествий. Легкая, порой смешная, немного историчная, состоящая из небольших рассказов-семечек. В самый раз.
Кому не стоит читать эту книжку? Допустим, если вы - суровый историк, то вам не нужно. Или если вы - ортодоксальный член КПРФ. Ну, или отъявленный социалист. Эсеровец. Ревностный сторонник классической русской литературы, включая ее серебряный период и им ограничиваясь. Или личность при исполнении. Или бывшая при исполнении… Как видите, читать эту книжку может весьма ограниченный круг весьма разумных людей на отдыхе или столь же ограниченный круг людей, мм, своеобразно одаренных, но сейчас так почти со всеми книжками, так что смиримся. И без обид.
Сюжеты не перескажешь, а название исчерпывающее. Сборник рассказов о сыщике-аристократе, который проще и хлеще Холмса и Пуаро и залихватски-безудержнее Бонда, пришедшего позже. А цитаты всё же приведу.
* Лукич был легендарной личностью. Его знала вся Москва. И эту славу ничем разумным объяснить было нельзя, ибо Лукич был всего-навсего сторожем полицейского морга на Скобелевский площади… Вечно пьяный Лукич радушно встретил сыщиков…
- Милости прошу в юдоль воздыханий и печали!
- Ты опять пьян?
- Так точно, Аполлинарий Николаевич! Служба у меня впечатлительная - противно, но пьёшь с горя.
* - А что, разве в среде революционеров стало меньше доносчиков?
- Доносчиков мы имеем столько, сколько позволяет наш бюджет: все они поголовно продажны.
* - Ваше благородие, вам нынче покушать или погулять? Можно в кабинетце замечательное веселие устроить-с. Барышни у нас фасонистые.
- Есть хочу, и прилюдно, - прогудел атлет.
- В уголок уютный желаете-с? Под пальмой?
- Так там нетрезвый человек!
- Это не человек, а тьфу, вещество одно! Эй, Харитон, подсоби! - и лакеи выбросили «вещество» из трактира прямо на тротуар.
* - Пусть Аверкий закладывает тройку. И медвежьи шубы прикажите снести, а то морозец нынче хваткий.
Лошади и впрямь хороши, весело дробят крупной рысью по укатанной дороге, только взвивают круп да мечут снежными комьями вверх из-под задних, сверкающих серебром в лунном свете копыт. Студёный ветер туго бьет в лицо, режет глаза, слезу выбивает. Эх, красота!
* Эх, милок, от гробового исхода в любой час - не зарекайся. Лучше нас люди были, да и то все уже померли. Даже Лев Толстой - не нам чета, а туда же…
* * *
Своеобразная книжка. Но читать продолжаем!
Чего только ни почитаешь в поезде «Тихоокеанская - Хабаровск», раскинувшись на верхней полке одного из купе полупустого вагона! В этот раз руки дотянулись до издания с дарственной надписью (даритель и одариваемый уже в другом, надеюсь, лучшем мире), и это отличная книжка для сумбурных путешествий. Легкая, порой смешная, немного историчная, состоящая из небольших рассказов-семечек. В самый раз.
Кому не стоит читать эту книжку? Допустим, если вы - суровый историк, то вам не нужно. Или если вы - ортодоксальный член КПРФ. Ну, или отъявленный социалист. Эсеровец. Ревностный сторонник классической русской литературы, включая ее серебряный период и им ограничиваясь. Или личность при исполнении. Или бывшая при исполнении… Как видите, читать эту книжку может весьма ограниченный круг весьма разумных людей на отдыхе или столь же ограниченный круг людей, мм, своеобразно одаренных, но сейчас так почти со всеми книжками, так что смиримся. И без обид.
Сюжеты не перескажешь, а название исчерпывающее. Сборник рассказов о сыщике-аристократе, который проще и хлеще Холмса и Пуаро и залихватски-безудержнее Бонда, пришедшего позже. А цитаты всё же приведу.
* Лукич был легендарной личностью. Его знала вся Москва. И эту славу ничем разумным объяснить было нельзя, ибо Лукич был всего-навсего сторожем полицейского морга на Скобелевский площади… Вечно пьяный Лукич радушно встретил сыщиков…
- Милости прошу в юдоль воздыханий и печали!
- Ты опять пьян?
- Так точно, Аполлинарий Николаевич! Служба у меня впечатлительная - противно, но пьёшь с горя.
* - А что, разве в среде революционеров стало меньше доносчиков?
- Доносчиков мы имеем столько, сколько позволяет наш бюджет: все они поголовно продажны.
* - Ваше благородие, вам нынче покушать или погулять? Можно в кабинетце замечательное веселие устроить-с. Барышни у нас фасонистые.
- Есть хочу, и прилюдно, - прогудел атлет.
- В уголок уютный желаете-с? Под пальмой?
- Так там нетрезвый человек!
- Это не человек, а тьфу, вещество одно! Эй, Харитон, подсоби! - и лакеи выбросили «вещество» из трактира прямо на тротуар.
* - Пусть Аверкий закладывает тройку. И медвежьи шубы прикажите снести, а то морозец нынче хваткий.
Лошади и впрямь хороши, весело дробят крупной рысью по укатанной дороге, только взвивают круп да мечут снежными комьями вверх из-под задних, сверкающих серебром в лунном свете копыт. Студёный ветер туго бьет в лицо, режет глаза, слезу выбивает. Эх, красота!
* Эх, милок, от гробового исхода в любой час - не зарекайся. Лучше нас люди были, да и то все уже померли. Даже Лев Толстой - не нам чета, а туда же…
* * *
Своеобразная книжка. Но читать продолжаем!
ДНК. Ирса Сигурдардоттир. Перевод Н. Демидовой. Эксмо, 2020.
Странная книжка, но я обещала писать не только о тех книжках, которые понравились, но и о всех остальных. И дело не в том, что она плохая или бестолковая, она… сырая.
Идея занятная, триллерная составляющая - с холодком и затеей, но все действующие герои плоские, причины и позывы раскрыты невнятно, всё какое-то недописанное и недожатое. Написано, похоже, торопливо, без вынашивании и, пожалуй, отстранённо. В итоге сюжет получился довольно простым и немного глупым, и непонятно, для чего были все эти завихрения сюжета и извращения главного злодея, когда можно было всё сделать «без шума и пыли»…
Цитатно.
* Поразительно, каким трудным и непреодолимым всё кажется ночью. Мелкие проблемы, подпитываясь темнотой, разрастаются до ужасающих форм. А с рассветом всё опять уменьшается в размерах и становится вполне решаемым.
* … Она понимала, что и на ней лежит ответственность за то, что здесь происходило, и старалась, по крайней мере, найти в себе мужество взглянуть на последствия своего решения.
* Это так напоминало ситуацию с его матерью после того, как к ним, незадолго до ее болезни, залезли воры… Мать не чувствовала себя дома в безопасности, постоянно ожидала чего-то ужасного, боялась, что вор вернётся. По ее словам, больше всего она нервничала, когда возвращалась откуда-нибудь домой и открывала входную дверь…
* Поначалу, находясь в самом низу служебной лестницы, он едва мог дышать от разнообразного давления сверху. В то время он испытывал к шефу благоговейное, смешанное со страхом уважение; ему казалось, что недовольная мина, которая была своего рода фирменным знаком Эгиля, свидетельствовалась о высоком интеллекте и проницательности, о том, что-то, видимо, до крайности измучен и подавлен всеми преступлениями, совершаемыми где-то, где его не было, и поэтому он не мог их остановить…
* … Дело не в том, чтобы быть невосприимчивым к ужасам, а в том, чтобы сохранить лицо, притвориться хладнокровным, хоть внутри всё и переворачивается от представшей глазам картины…
* * *
Весьма странная книжка.
Странная книжка, но я обещала писать не только о тех книжках, которые понравились, но и о всех остальных. И дело не в том, что она плохая или бестолковая, она… сырая.
Идея занятная, триллерная составляющая - с холодком и затеей, но все действующие герои плоские, причины и позывы раскрыты невнятно, всё какое-то недописанное и недожатое. Написано, похоже, торопливо, без вынашивании и, пожалуй, отстранённо. В итоге сюжет получился довольно простым и немного глупым, и непонятно, для чего были все эти завихрения сюжета и извращения главного злодея, когда можно было всё сделать «без шума и пыли»…
Цитатно.
* Поразительно, каким трудным и непреодолимым всё кажется ночью. Мелкие проблемы, подпитываясь темнотой, разрастаются до ужасающих форм. А с рассветом всё опять уменьшается в размерах и становится вполне решаемым.
* … Она понимала, что и на ней лежит ответственность за то, что здесь происходило, и старалась, по крайней мере, найти в себе мужество взглянуть на последствия своего решения.
* Это так напоминало ситуацию с его матерью после того, как к ним, незадолго до ее болезни, залезли воры… Мать не чувствовала себя дома в безопасности, постоянно ожидала чего-то ужасного, боялась, что вор вернётся. По ее словам, больше всего она нервничала, когда возвращалась откуда-нибудь домой и открывала входную дверь…
* Поначалу, находясь в самом низу служебной лестницы, он едва мог дышать от разнообразного давления сверху. В то время он испытывал к шефу благоговейное, смешанное со страхом уважение; ему казалось, что недовольная мина, которая была своего рода фирменным знаком Эгиля, свидетельствовалась о высоком интеллекте и проницательности, о том, что-то, видимо, до крайности измучен и подавлен всеми преступлениями, совершаемыми где-то, где его не было, и поэтому он не мог их остановить…
* … Дело не в том, чтобы быть невосприимчивым к ужасам, а в том, чтобы сохранить лицо, притвориться хладнокровным, хоть внутри всё и переворачивается от представшей глазам картины…
* * *
Весьма странная книжка.