Земля кочевников. Дж. Брудер. Перевод Д. Смирновой. Издательство «Манн, Иванов и Фербер», 2021.
В отзывах к этой книге пишут, что это «полноценное журналистское исследование/расследование с фактами и аналитикой». Другие с восторгом восклицают: «пятизвездочная публицистика, ставшая основой прекрасного художественного фильма, завоевавшего кучу наград». Третьи считают, что автор «открыла иную Америку». Чтошшш…
Во-первых, это таки исследование, но вместо одной яркой статьи (ок, серии статей) Брудер решила выпустить книгу. Да, в примечании сказано, что статьи были в основе, но книга всё же родилась. Зачем? Статьи, наверное, потрясли чьё-то воображение, расшатали устои, переформатировали мировоззрение и т.п., а в книге всё то же стало избыточным для журналистики и незрелым для литературы. Повторюсь: зачем?
Во-вторых, для серьёзной публицистики автор слишком уж часто скатывается в эмоции и чувства, намеренно подчёркивая и акцентируя изъяны сурового капиталистического мира корпораций-гигантов. И не только корпораций. Amazon в книжке безальтернативно представлен монстром-молохом, Лесная служба - скаредными циниками, Walmart - порой дружественными, но всё же капризными сумасбродами и т.д.
А в-третьих, обозначив последствия и результаты, писательница игнорирует тот факт, что кочевники существовали в Америке не только в 30-х после Великой депрессии. И почему-то не затрагивает тему наследия детей цветов или тотального увлечения сектами и поселениями. И многое другое…
Это не иная Америка. Это просто ещё один вариант подачи информации, такой, вполне себе с шорами вариант.
Цитатно.
* … Она была старшей из трёх детей в семье и восхищалась своими родителями, несмотря на их недостатки. Её отец сильно пил, периодически подрабатывал механиком на судостроительной верфи в Сан-Диего, а мать боролась с хронической депрессией.
* Был здесь и некто Фил Депил сорока одного года, ветеран операции «Буря в пустыне». «Я твердил себе, что это всего на два месяца, - рассказывал он. - Если я выжил в армии, то выживу и в Amazon”.
* Стать кочевником. Обрести свободу. Да это круче посёлков для безработных. «Едешь куда хочешь, останавливаешься где хочешь, никаких налогов и арендной платы. Потрясающе. Раньше только смерть могла предоставить столько бонусов одним пакетом».
* … почти все ходят в книжный Reader’s Oasis на восточном углу Мейн-стрит. Владелец его - нудист преклонного возраста Пол Вайнер, мужчина с глянцевой кожей. По магазину он ходит не иначе как в вязаной набедренной повязке… В магазине есть и секция с христианскими книгами, но в задней части, и Полу часто приходится показывать ее посетителям. «Моя голая задница ведёт их к Библии», - говорит он.
* … я пересеклась с Питером Фоксом шестидесяти шести лет… Проработав двадцать восемь лет в Сан-Франциско в сфере пассажирских перевозок, он в итоге остался ни с чем… «Теперь у нас экономика совместного потребления - экономика «пройди-по-головам-маленьких-людей», - хмуро говорил он… «Я каждый раз осознаю, что это не отпуск и не поездка, - сказал он мне. - Это конец».
* * *
Ни слова не написала про содержание, но это и не нужно, если знать оригинальное название книги - «Nomadland. Surviving America in the Twenty-First Century”. И от себя добавлю: это про «людей без недвижимости».
Так себе книжка. Но после неё серьезно задумываешься.
В отзывах к этой книге пишут, что это «полноценное журналистское исследование/расследование с фактами и аналитикой». Другие с восторгом восклицают: «пятизвездочная публицистика, ставшая основой прекрасного художественного фильма, завоевавшего кучу наград». Третьи считают, что автор «открыла иную Америку». Чтошшш…
Во-первых, это таки исследование, но вместо одной яркой статьи (ок, серии статей) Брудер решила выпустить книгу. Да, в примечании сказано, что статьи были в основе, но книга всё же родилась. Зачем? Статьи, наверное, потрясли чьё-то воображение, расшатали устои, переформатировали мировоззрение и т.п., а в книге всё то же стало избыточным для журналистики и незрелым для литературы. Повторюсь: зачем?
Во-вторых, для серьёзной публицистики автор слишком уж часто скатывается в эмоции и чувства, намеренно подчёркивая и акцентируя изъяны сурового капиталистического мира корпораций-гигантов. И не только корпораций. Amazon в книжке безальтернативно представлен монстром-молохом, Лесная служба - скаредными циниками, Walmart - порой дружественными, но всё же капризными сумасбродами и т.д.
А в-третьих, обозначив последствия и результаты, писательница игнорирует тот факт, что кочевники существовали в Америке не только в 30-х после Великой депрессии. И почему-то не затрагивает тему наследия детей цветов или тотального увлечения сектами и поселениями. И многое другое…
Это не иная Америка. Это просто ещё один вариант подачи информации, такой, вполне себе с шорами вариант.
Цитатно.
* … Она была старшей из трёх детей в семье и восхищалась своими родителями, несмотря на их недостатки. Её отец сильно пил, периодически подрабатывал механиком на судостроительной верфи в Сан-Диего, а мать боролась с хронической депрессией.
* Был здесь и некто Фил Депил сорока одного года, ветеран операции «Буря в пустыне». «Я твердил себе, что это всего на два месяца, - рассказывал он. - Если я выжил в армии, то выживу и в Amazon”.
* Стать кочевником. Обрести свободу. Да это круче посёлков для безработных. «Едешь куда хочешь, останавливаешься где хочешь, никаких налогов и арендной платы. Потрясающе. Раньше только смерть могла предоставить столько бонусов одним пакетом».
* … почти все ходят в книжный Reader’s Oasis на восточном углу Мейн-стрит. Владелец его - нудист преклонного возраста Пол Вайнер, мужчина с глянцевой кожей. По магазину он ходит не иначе как в вязаной набедренной повязке… В магазине есть и секция с христианскими книгами, но в задней части, и Полу часто приходится показывать ее посетителям. «Моя голая задница ведёт их к Библии», - говорит он.
* … я пересеклась с Питером Фоксом шестидесяти шести лет… Проработав двадцать восемь лет в Сан-Франциско в сфере пассажирских перевозок, он в итоге остался ни с чем… «Теперь у нас экономика совместного потребления - экономика «пройди-по-головам-маленьких-людей», - хмуро говорил он… «Я каждый раз осознаю, что это не отпуск и не поездка, - сказал он мне. - Это конец».
* * *
Ни слова не написала про содержание, но это и не нужно, если знать оригинальное название книги - «Nomadland. Surviving America in the Twenty-First Century”. И от себя добавлю: это про «людей без недвижимости».
Так себе книжка. Но после неё серьезно задумываешься.
Записки о революции, 1917-1921. И. Ф. Наживин. Кучково поле, 2017.
По отзывам современных ему критиков, Иван Федорович Наживин, ярый толстовец, чёрный анархист и плодовитый литератор, был как писатель… ну, не очень. Книжки его, конечно, печатали, даже обсуждали, но хвалили редко. А вот как писателя-журналиста, публикующего свои статьи на злободневные темы в различных газетах, без стеснения обличающего пороки человека, явления, структуры или государства в целом (исключая монархию и монархов), в этом его не просто ценили - зачитывали до дыр на самом высоком уровне.
Что ж, я поддерживаю этих, зачитывающих, потому как пишет Наживин замечательно. У него очень современный стиль и язык, прозрачный, легкий, но цепляющий. Он аккуратен в оборотах, чуть ироничен, но даже в самые страшные моменты повествования не стегает словом - лишь сокрушается, ужасается и устало просит всем успокоения.
Наживин был истинным антропологом с религиозным началом. Очень нужен был ему светлый храм где-то рядом, в соседнем переулке, чтобы в сложные моменты жизни опираться на сильный духовный базис (без привязки к церковникам, стоит отметить, ибо ещё и толстовец, пусть и исправившийся-изменившийся). Но больше нужен был ему светлый человек, люди, с ясным умом, пониманием, любовью к другим и жалостью, жалением, неравнодушием… А найди таких, поймай в революционном вихре.
Цитатно.
* … я старался приучить [крестьян] к газете… И вот подметил я, что старый Кузьма всегда старательно отбирает только «Русские ведомости».
- Да почему тебе непременно надо эту газету? - спросил я.
Кузьма замялся: не обиделся часом?.. Но потом решился:
- Видишь, братец ты мой, «Русское слово» в куреве, к примеру, жестко, горчит, а «Ведомости» берут бумагу на совесть: уж да чего скусно, до чего скусно, и сказать нельзя! Мы с Матвеем из всех газет считаем «Ведомости» всех способнее…
* … пара [лошадей] и красный бант считались у нас неизбежной принадлежностью всякого порядочного революционного деятеля; учитель Шипов давно обзавёлся всем этим и носился по деревням на страх контрреволюции и на благо народа и только обижался всё, что мужики недостаточно низко кланяются ему.
* Последовало распоряжение революционного правительства о праздновании Первого мая… Мой дядюшка Иван Мироныч долго обсуждал со своей Стегневной накануне: зажигать лампадку перед образами, как это принято накануне праздников, или не зажигать? И они решили, что каши маслом не испортишь, что лучше зажечь.
* А на углу Захарьевской, в угрюмых сумерках, стоял на своём обычном месте молодой, оборванный, грязный и слепой еврей и, прося о милостыне, пел слабым и приятным тенорком что-то скорбное и надрывное, как умеют петь только евреи. И его милое, тихое лицо, обращённое к холодно-замкнувшемуся небу, и скорбная песнь-мольба казались мне прообразом всего бедного человечества, и просились на глаза слёзы…
* Мы уходили в море, а сзади оставался сумрачный, голодный, окровавленный край. И на площади, высунув толстый язык, висел синий оборванец, а рядом с ним была прибита дощечка с надписью: «За измену Родине».
* * *
Отличная книжка, хотя порой от неё больно.
По отзывам современных ему критиков, Иван Федорович Наживин, ярый толстовец, чёрный анархист и плодовитый литератор, был как писатель… ну, не очень. Книжки его, конечно, печатали, даже обсуждали, но хвалили редко. А вот как писателя-журналиста, публикующего свои статьи на злободневные темы в различных газетах, без стеснения обличающего пороки человека, явления, структуры или государства в целом (исключая монархию и монархов), в этом его не просто ценили - зачитывали до дыр на самом высоком уровне.
Что ж, я поддерживаю этих, зачитывающих, потому как пишет Наживин замечательно. У него очень современный стиль и язык, прозрачный, легкий, но цепляющий. Он аккуратен в оборотах, чуть ироничен, но даже в самые страшные моменты повествования не стегает словом - лишь сокрушается, ужасается и устало просит всем успокоения.
Наживин был истинным антропологом с религиозным началом. Очень нужен был ему светлый храм где-то рядом, в соседнем переулке, чтобы в сложные моменты жизни опираться на сильный духовный базис (без привязки к церковникам, стоит отметить, ибо ещё и толстовец, пусть и исправившийся-изменившийся). Но больше нужен был ему светлый человек, люди, с ясным умом, пониманием, любовью к другим и жалостью, жалением, неравнодушием… А найди таких, поймай в революционном вихре.
Цитатно.
* … я старался приучить [крестьян] к газете… И вот подметил я, что старый Кузьма всегда старательно отбирает только «Русские ведомости».
- Да почему тебе непременно надо эту газету? - спросил я.
Кузьма замялся: не обиделся часом?.. Но потом решился:
- Видишь, братец ты мой, «Русское слово» в куреве, к примеру, жестко, горчит, а «Ведомости» берут бумагу на совесть: уж да чего скусно, до чего скусно, и сказать нельзя! Мы с Матвеем из всех газет считаем «Ведомости» всех способнее…
* … пара [лошадей] и красный бант считались у нас неизбежной принадлежностью всякого порядочного революционного деятеля; учитель Шипов давно обзавёлся всем этим и носился по деревням на страх контрреволюции и на благо народа и только обижался всё, что мужики недостаточно низко кланяются ему.
* Последовало распоряжение революционного правительства о праздновании Первого мая… Мой дядюшка Иван Мироныч долго обсуждал со своей Стегневной накануне: зажигать лампадку перед образами, как это принято накануне праздников, или не зажигать? И они решили, что каши маслом не испортишь, что лучше зажечь.
* А на углу Захарьевской, в угрюмых сумерках, стоял на своём обычном месте молодой, оборванный, грязный и слепой еврей и, прося о милостыне, пел слабым и приятным тенорком что-то скорбное и надрывное, как умеют петь только евреи. И его милое, тихое лицо, обращённое к холодно-замкнувшемуся небу, и скорбная песнь-мольба казались мне прообразом всего бедного человечества, и просились на глаза слёзы…
* Мы уходили в море, а сзади оставался сумрачный, голодный, окровавленный край. И на площади, высунув толстый язык, висел синий оборванец, а рядом с ним была прибита дощечка с надписью: «За измену Родине».
* * *
Отличная книжка, хотя порой от неё больно.
Москвичи. Д. Горчев. Издательство «Пальмира», 2018.
Если вы не читали Горчева, это простительно и исправимо. Но если читали и не любите, то вы, должны быть, совсем сдержанны, недавно родились и не очень русский (россиянин?). Потому что как же так, не любить Горчева?..
Дмитрий - прозаик, похожий на первый весенний лёд, утром, когда морозный воздух, ещё холодное солнце, а под ногами тает уходящая зима. Он никогда не пишет про красивости, в его рассказах не порхают птички, бабочки и дамы, в них часто присутствуют грязь, смрад и маты, но какой же он искрящийся и хрупкий…
Хотя рассказывает, с жёстким юмором, про армию ещё братских времён, вспоминает запойный быт проводников-студентов, чуть сощурившись, делится зыбким воспоминанием о какой-то своенравно-волнительной, уходящей, уже ушедшей и когда-то любимой… А ещё пишет про водку, дешёвые сигареты, филологическое образование с перфект инглиш и деревню с печкой, картошкой и автолавкой раз в неделю. Идеально!
Позвольте цитатно.
* … конец у истории, как всегда, печальный… Как-то уже на втором году службы где-то в декабре я (к тому времени опять художник) подновлял на строительном вагончике производственные показатели и вдруг заметил какое-то странное движение в траншее неподалёку. Пригляделся: Володя. В бушлате, валенках и ватных штанах… Володя танцевал. Танцевал он медленно и страшно: он взмахивал руками и пытался взлететь в воздух, но валенки и ватные штаны тянули его назад на землю, Володя делал изящное па и снова пытался улететь. И всё это в мертвецком свете ртутного прожектора над котельной. Признаюсь честно: я сбежал от ужаса.
* Шофера были средней кастой… на автомобилях, конечно, но в основном под ними. Мне как-то довелось заглянуть одному такому автомобилю (ЗИЛ, кажется, его звали) под капот: там всё на бинтиках, проволочках, веревочках. Как ездит? Почему? А потому что водитель хороший.
* … у него есть участок, а если есть участок, на нём должна расти картошка. По-другому не бывает. Участок без картошки - это нелепость какая-то, которую могут себе позволить разве что французы, глупый и легкомысленный народ, наделавший кучу революций и тут же про них забывший.
* «Свобода есть осознанная необходимость», - сказал… какой-то мудак, и все за ним повторяют. Сказать, что свобода есть необходимость, - это то же самое, как если сказать, что белое есть чёрное, только без краски. Ну а самый высший случай воплощения свободы - это когда вообще нельзя говорить про чёрное или белое, потому что это может кого-то обидеть. И про голубое и розовое на всякий случай тоже нельзя. И про коричневое и зелёное.
* … я вот давно хочу вас спросить. Вас кто-нибудь понимает? Меня вот никто не понимает. Помните, как в кинофильме: «Счастье - это когда…». Помните ведь наверняка. А я вот всё время - как об стенку. Я всё время пытаюсь разговаривать, но говорю не то, не о том, не там и не тому. Я сижу, смотрю в эти глаза и единственное, что я понимаю, это то, что я их не понимаю.
* * *
Жаль, что больше уже ничего не напишет. Прекрасный писатель. И книжка душевная.
P.S.: А «Мама Милицейского Капитана» - просто шедевр.
Если вы не читали Горчева, это простительно и исправимо. Но если читали и не любите, то вы, должны быть, совсем сдержанны, недавно родились и не очень русский (россиянин?). Потому что как же так, не любить Горчева?..
Дмитрий - прозаик, похожий на первый весенний лёд, утром, когда морозный воздух, ещё холодное солнце, а под ногами тает уходящая зима. Он никогда не пишет про красивости, в его рассказах не порхают птички, бабочки и дамы, в них часто присутствуют грязь, смрад и маты, но какой же он искрящийся и хрупкий…
Хотя рассказывает, с жёстким юмором, про армию ещё братских времён, вспоминает запойный быт проводников-студентов, чуть сощурившись, делится зыбким воспоминанием о какой-то своенравно-волнительной, уходящей, уже ушедшей и когда-то любимой… А ещё пишет про водку, дешёвые сигареты, филологическое образование с перфект инглиш и деревню с печкой, картошкой и автолавкой раз в неделю. Идеально!
Позвольте цитатно.
* … конец у истории, как всегда, печальный… Как-то уже на втором году службы где-то в декабре я (к тому времени опять художник) подновлял на строительном вагончике производственные показатели и вдруг заметил какое-то странное движение в траншее неподалёку. Пригляделся: Володя. В бушлате, валенках и ватных штанах… Володя танцевал. Танцевал он медленно и страшно: он взмахивал руками и пытался взлететь в воздух, но валенки и ватные штаны тянули его назад на землю, Володя делал изящное па и снова пытался улететь. И всё это в мертвецком свете ртутного прожектора над котельной. Признаюсь честно: я сбежал от ужаса.
* Шофера были средней кастой… на автомобилях, конечно, но в основном под ними. Мне как-то довелось заглянуть одному такому автомобилю (ЗИЛ, кажется, его звали) под капот: там всё на бинтиках, проволочках, веревочках. Как ездит? Почему? А потому что водитель хороший.
* … у него есть участок, а если есть участок, на нём должна расти картошка. По-другому не бывает. Участок без картошки - это нелепость какая-то, которую могут себе позволить разве что французы, глупый и легкомысленный народ, наделавший кучу революций и тут же про них забывший.
* «Свобода есть осознанная необходимость», - сказал… какой-то мудак, и все за ним повторяют. Сказать, что свобода есть необходимость, - это то же самое, как если сказать, что белое есть чёрное, только без краски. Ну а самый высший случай воплощения свободы - это когда вообще нельзя говорить про чёрное или белое, потому что это может кого-то обидеть. И про голубое и розовое на всякий случай тоже нельзя. И про коричневое и зелёное.
* … я вот давно хочу вас спросить. Вас кто-нибудь понимает? Меня вот никто не понимает. Помните, как в кинофильме: «Счастье - это когда…». Помните ведь наверняка. А я вот всё время - как об стенку. Я всё время пытаюсь разговаривать, но говорю не то, не о том, не там и не тому. Я сижу, смотрю в эти глаза и единственное, что я понимаю, это то, что я их не понимаю.
* * *
Жаль, что больше уже ничего не напишет. Прекрасный писатель. И книжка душевная.
P.S.: А «Мама Милицейского Капитана» - просто шедевр.
Кое-что из написанного. Э. Треви. Перевод Г. Киселева. Издательство «Ад Маргинем Пресс», 2016.
Много вы знаете хороших книжек-биографий писателей? А чтобы биография соединялась с пространной рецензией одной из книг этого самого писателя, и при этом выгодно подсвечивала талант биографа? То-то и оно. Писать книжку про писателя крайне сложно. А уж книжку про книжку…
Треви пишет о сакрально-скандальной книге одного из самых enfant terrible минувшего века, периода разнузданной вседозволенности, которая на самом деле - иступленный поиск настоящего, ибо твердынь не осталось. Это Пьер Паоло Пазолини - П.П.П. - и его последний роман «Нефть», то ли не дописанный, то ли так и надо было. А ещё итальянская богема, разгул, разврат, все виды любовей, проституты и проститутки, садо-мазо и жестокое убийство на гидродроме, марксизм и мода на левых, европейский театр, кинематограф, фонд имени Паоло и книгоиздательство. И, разумеется, море тонкой философии, которую иногда не можешь осмыслить с первого прочтения. И просто море. Всё как любим.
Книжка… сложная. То, что я выше написала про философию, является следствием горькой правды, заключённой в очень простых формулировках, которую совсем не хочется признавать. Ну, потому что сложно признать, например, что поиск смысла жизни и самого себя через целенаправленный групповой секс на техногенном пустыре - вполне себе вариант. А ведь вариант…
Цитатно.
* Среди прочих человеческих знаний литература могла считать себя алмазным резцом. Являясь скорее судьбой, чем ремеслом, занятие литературой порождало для каждого поколения формы святости и безумия, служившие образцами в течение долгого времени. То, что в средневековых сказаниях являли собой христианские мученики, аскеты, великие грешники, просветленные благодатью, теперь воплотилось в столь же исключительных личностях, таких, как Мандельштам, Селин, Сильвия Плат, Мисима.
* Всякая встреча, в том числе и в особенности самая нелепая, в состоянии пробудить глубокого сидящего в нас философа-дилетанта, моралиста и доморощенного психолога.
* От незаконченной рукописи в равной степени веет жизнью и разит смертью.
* … манеры и формы стали мещанскими… потребление стало единственным принципом реальности и вся реальность - это товар. Но это не имеет ничего общего с культурным угасанием и геноцидом…
* Что именно привело к тому, что тела, люди, жизни лишились всякой грации, всякой красоты, словно пали жертвой всесильного заклятия?.. перед [героем книги] мелькают картины «уродства» и «мерзости» нового человечества в том виде, в котором они проявляются в телах, манере одеваться, неврозах, показной благопристойности, чувстве «достоинства», в подлости, мнимой толерантности, в подражании буржуазному образу жизни и в прочих отвратительных формах универсального конформизма.
* * *
Отличная умная книжка. И перевод замечательный.
Много вы знаете хороших книжек-биографий писателей? А чтобы биография соединялась с пространной рецензией одной из книг этого самого писателя, и при этом выгодно подсвечивала талант биографа? То-то и оно. Писать книжку про писателя крайне сложно. А уж книжку про книжку…
Треви пишет о сакрально-скандальной книге одного из самых enfant terrible минувшего века, периода разнузданной вседозволенности, которая на самом деле - иступленный поиск настоящего, ибо твердынь не осталось. Это Пьер Паоло Пазолини - П.П.П. - и его последний роман «Нефть», то ли не дописанный, то ли так и надо было. А ещё итальянская богема, разгул, разврат, все виды любовей, проституты и проститутки, садо-мазо и жестокое убийство на гидродроме, марксизм и мода на левых, европейский театр, кинематограф, фонд имени Паоло и книгоиздательство. И, разумеется, море тонкой философии, которую иногда не можешь осмыслить с первого прочтения. И просто море. Всё как любим.
Книжка… сложная. То, что я выше написала про философию, является следствием горькой правды, заключённой в очень простых формулировках, которую совсем не хочется признавать. Ну, потому что сложно признать, например, что поиск смысла жизни и самого себя через целенаправленный групповой секс на техногенном пустыре - вполне себе вариант. А ведь вариант…
Цитатно.
* Среди прочих человеческих знаний литература могла считать себя алмазным резцом. Являясь скорее судьбой, чем ремеслом, занятие литературой порождало для каждого поколения формы святости и безумия, служившие образцами в течение долгого времени. То, что в средневековых сказаниях являли собой христианские мученики, аскеты, великие грешники, просветленные благодатью, теперь воплотилось в столь же исключительных личностях, таких, как Мандельштам, Селин, Сильвия Плат, Мисима.
* Всякая встреча, в том числе и в особенности самая нелепая, в состоянии пробудить глубокого сидящего в нас философа-дилетанта, моралиста и доморощенного психолога.
* От незаконченной рукописи в равной степени веет жизнью и разит смертью.
* … манеры и формы стали мещанскими… потребление стало единственным принципом реальности и вся реальность - это товар. Но это не имеет ничего общего с культурным угасанием и геноцидом…
* Что именно привело к тому, что тела, люди, жизни лишились всякой грации, всякой красоты, словно пали жертвой всесильного заклятия?.. перед [героем книги] мелькают картины «уродства» и «мерзости» нового человечества в том виде, в котором они проявляются в телах, манере одеваться, неврозах, показной благопристойности, чувстве «достоинства», в подлости, мнимой толерантности, в подражании буржуазному образу жизни и в прочих отвратительных формах универсального конформизма.
* * *
Отличная умная книжка. И перевод замечательный.
Львы Сицилии: сага о Флорио. С. Аучи. Перевод И. Боченковой, Н. Симоновой. Издательство «Эксмо», Inspiria, 2020.
Запомните эту книжку. Запомните и, если хоть немного доверяете моим рекомендациям, проходите мимо неё. Не тратьте своё читательское время, какие бы дифирамбы не пели ей какие-нибудь чувствительные барышни. Пустое…
P.S.: я так понимаю, с Inspiria мне надо завязывать. Ни одной удачной книжки от них не попалось.
Запомните эту книжку. Запомните и, если хоть немного доверяете моим рекомендациям, проходите мимо неё. Не тратьте своё читательское время, какие бы дифирамбы не пели ей какие-нибудь чувствительные барышни. Пустое…
P.S.: я так понимаю, с Inspiria мне надо завязывать. Ни одной удачной книжки от них не попалось.
Путеводитель по оркестру и его задворкам. В. Зисман. Издательство АСТ, 2015.
Маленькая книжка, обладание который греет душу. Потому что внезапно про оркестр, потому что автор - самый настоящий оркестровый музыкант, и потому что пишет смешно и по-доброму.
Как я дошла до такой жизни? В уже почти совсем почившем ЖЖ среди ярких и талантливых авторов нашла и журнал Владимира Зисмана, который замечательные заметки в «жежешечке» совмещал с должностью профессионального музыканта (причем, гобой и рожок (!)). И так он хорошо всё это совмещал, что толпа читающих поклонников призвала его совесть к порядку: пиши книжку. И Зисман написал, а я не могла пройти мимо.
Книжка чУдная: в ней про оркестровую историю и музыкальные привычки, про музыкантов и их роли, характеры, придури, профдеформацию, профстрадания, провалы и нелепости и искреннюю, фатальную и порой даже физически невыносимую любовь к музыке. Цитатно.
* … статистика показывает, что количество лауреатов Конкурса им. Чайковского и легионов дипломированных пианистов разнится на несколько порядков… Самая драматичная иллюстрация этому хранится у меня в памяти уже лет двадцать. Похороны на Николо-Архангельском кладбище… из-за органа появляется синюшного вида существо… Существо садится за инструмент, если пользоваться местной терминологией, «после тяжелого и продолжительного запоя, не приходя в сознание».
Пара органных прелюдий И. С. Баха была исполнена так, что я до сих пор это помню. Это было как минимум гениально. Он закончил, снова сдулся, посинел и уполз за инструмент. Дай, Господи, граммулечку ему по милости Твоей.
* В симфоническом репертуаре у скрипки, конечно, самое яркое и знаменитое соло в «Шехерезаде» Римского-Корсакова. Но скрипичная вариация в Третьей сюите Чайковского!.. Просто хочется хлопнуть стакан водки и, уронив голову на стол, зарыдать о своей несчастной судьбе лесоруба, младшего научного сотрудника, матери-одиночки, заслуженного деятеля ОПГ, скрипача с предпоследнего пульта и т. д. (нужное подчеркнуть). Это такая музыка!..
* Поинтересовался у альтиста, где в симфонической музыке ярко использована группа альтов. В пределах выкуренной сигареты он перечислил Четвёртую Брукнера, Десятую Малера, Первую и Пятую Чайковского (Первая фактически с альтов и начинается) и почти все симфонии Шостаковича. Потом загасил сигарету, вздохнул и добавил: «Самый печальный инструмент».
* Если посмотреть на арфу как на конструкцию, то в первом приближении это рояль, поставленный на попа, с которого сняты все деревянные детали, включая ножки и деки. Рояль без смокинга. Ню.
* Если попросить назвать духовой инструмент, то первой на кончике языка оказывается флейта. Такая же нежная и красивая, как арфа. Недаром самое благостное, что можно себе представить, это дуэт флейты и арфы. Под бургундское Conti урожая 1934 года.
* * *
Отличная книжка. Рекомендую для развития чувства юмора и эрудиции всем старше десяти лет, при условии адекватных родителей )
Маленькая книжка, обладание который греет душу. Потому что внезапно про оркестр, потому что автор - самый настоящий оркестровый музыкант, и потому что пишет смешно и по-доброму.
Как я дошла до такой жизни? В уже почти совсем почившем ЖЖ среди ярких и талантливых авторов нашла и журнал Владимира Зисмана, который замечательные заметки в «жежешечке» совмещал с должностью профессионального музыканта (причем, гобой и рожок (!)). И так он хорошо всё это совмещал, что толпа читающих поклонников призвала его совесть к порядку: пиши книжку. И Зисман написал, а я не могла пройти мимо.
Книжка чУдная: в ней про оркестровую историю и музыкальные привычки, про музыкантов и их роли, характеры, придури, профдеформацию, профстрадания, провалы и нелепости и искреннюю, фатальную и порой даже физически невыносимую любовь к музыке. Цитатно.
* … статистика показывает, что количество лауреатов Конкурса им. Чайковского и легионов дипломированных пианистов разнится на несколько порядков… Самая драматичная иллюстрация этому хранится у меня в памяти уже лет двадцать. Похороны на Николо-Архангельском кладбище… из-за органа появляется синюшного вида существо… Существо садится за инструмент, если пользоваться местной терминологией, «после тяжелого и продолжительного запоя, не приходя в сознание».
Пара органных прелюдий И. С. Баха была исполнена так, что я до сих пор это помню. Это было как минимум гениально. Он закончил, снова сдулся, посинел и уполз за инструмент. Дай, Господи, граммулечку ему по милости Твоей.
* В симфоническом репертуаре у скрипки, конечно, самое яркое и знаменитое соло в «Шехерезаде» Римского-Корсакова. Но скрипичная вариация в Третьей сюите Чайковского!.. Просто хочется хлопнуть стакан водки и, уронив голову на стол, зарыдать о своей несчастной судьбе лесоруба, младшего научного сотрудника, матери-одиночки, заслуженного деятеля ОПГ, скрипача с предпоследнего пульта и т. д. (нужное подчеркнуть). Это такая музыка!..
* Поинтересовался у альтиста, где в симфонической музыке ярко использована группа альтов. В пределах выкуренной сигареты он перечислил Четвёртую Брукнера, Десятую Малера, Первую и Пятую Чайковского (Первая фактически с альтов и начинается) и почти все симфонии Шостаковича. Потом загасил сигарету, вздохнул и добавил: «Самый печальный инструмент».
* Если посмотреть на арфу как на конструкцию, то в первом приближении это рояль, поставленный на попа, с которого сняты все деревянные детали, включая ножки и деки. Рояль без смокинга. Ню.
* Если попросить назвать духовой инструмент, то первой на кончике языка оказывается флейта. Такая же нежная и красивая, как арфа. Недаром самое благостное, что можно себе представить, это дуэт флейты и арфы. Под бургундское Conti урожая 1934 года.
* * *
Отличная книжка. Рекомендую для развития чувства юмора и эрудиции всем старше десяти лет, при условии адекватных родителей )
Язык тела. Позы и жесты в искусстве. Д. Моррис. Перевод Е. Куровой. Издательство «Ад Маргинем», 2019.
Полагаю, все согласны, что некоторые детали на старых (и не очень) картинах современному человеку непонятны. Мы не понимаем знаки и надписи, вызывает вопросы символизм предметов и их сочетаний, пейзаж не узнаётся, города и регионы не выдают названий, а уж герои…
С жестами то же самое. Что-то мы используем до сих пор, пусть даже не зная истории и эволюции, не осознавая прошлых смыслов, а что-то, изображённое в работах мастеров, не просто удивляет - оно не считывается и лишь подсознательно смущает.
О чем речь? Ну, например, что означает вскинутая рука? Да-да, «Славься, Цезарь! Идущие на смерть приветствуют тебя!”, но если б только это. Или смысл вулканского салюта, который, на самом деле, древнееврейский символ «шин»? А ещё рука, по-античному спрятанная в складках одежды (привет Наполеону) и выставленная вперёд нога с вытянутым носком (привет всем инста-девочкам), эйнтштейновский высунутый язык и поднятый вверх кулак Ленина, прижатые к лицу ладони от Ван Гога и зевота от Фан Лицзюня. И море, океан прочих жестов, тел, имён…
Цитатно.
* … в эпоху Средневековья мужчины кланялись, только сгибая колени, а туловище при этом не меняло положения… Постепенно к сгибанию коленей добавился наклон головы и туловища, и мужчины стали кланяться, а женщины - делать реверанс. Именно по этой причине наклон верхней части тела столь редко встречается в ранних произведениях искусства.
* Унизительное предложение «поцелуй меня в задницу» также имеет древние корни - изначально его использовали для защиты от сглаза. Считалось, что дьявол завидовал людям, ведь только у их вида есть пара округлых ягодиц. Поскольку у самого Сатаны задницы не было, предполагалось, что напоминание об этом факте выводит его из себя.
* Очевидно, что у наготы в живописной или скульптурной форме есть что-то вроде лицензии на публичное существование, а у реальной наготы ее нет.
* [Скульптурная группа «Поцелуй»] Родена основана на эпизоде, описанном Данте в одной из песен «Ада»… Современному зрителю накал эротической энергии «Поцелуя» вряд ли покажется ошеломляющим; однако в 1893 году в Чикаго сочли невозможным выставить копию этой скульптуры на всеобщее обозрение - вместо этого ее экспонировали в специальном помещении, доступ в которое происходил только по личному заявлению.
* На переднем плане своей картины «Девушки на берегу Сены» Гюстав Курбе изобразил лежащую на животе (заметим: одетую) девушку, а позади неё - ее мечтательно смотрящую вдаль подругу. Когда эту работу впервые выставили на парижском Салоне, она вызвала недовольство, поскольку живописец пренебрёг строгими правилами изображения благочинных представительниц прекрасного пола; в первую очередь это касалось эротического подтекста. Девушка на полотне не только обнажает стопы и нижнюю юбку, но и, более того, смотрит на зрителя чувственно-затуманенным взглядом. Именно поэтому у зрительской аудитории XIX века картина Курбе вызвала более сильный шок, нежели неоклассические произведения, изображающие полностью обнаженных моделей; присутствие мужской шляпы в ближайшей лодке добавило сцене двусмысленности.
* * *
Хорошая книжка. Не замечательная, но толковая. А иллюстрации… инет нам в помощь )
Полагаю, все согласны, что некоторые детали на старых (и не очень) картинах современному человеку непонятны. Мы не понимаем знаки и надписи, вызывает вопросы символизм предметов и их сочетаний, пейзаж не узнаётся, города и регионы не выдают названий, а уж герои…
С жестами то же самое. Что-то мы используем до сих пор, пусть даже не зная истории и эволюции, не осознавая прошлых смыслов, а что-то, изображённое в работах мастеров, не просто удивляет - оно не считывается и лишь подсознательно смущает.
О чем речь? Ну, например, что означает вскинутая рука? Да-да, «Славься, Цезарь! Идущие на смерть приветствуют тебя!”, но если б только это. Или смысл вулканского салюта, который, на самом деле, древнееврейский символ «шин»? А ещё рука, по-античному спрятанная в складках одежды (привет Наполеону) и выставленная вперёд нога с вытянутым носком (привет всем инста-девочкам), эйнтштейновский высунутый язык и поднятый вверх кулак Ленина, прижатые к лицу ладони от Ван Гога и зевота от Фан Лицзюня. И море, океан прочих жестов, тел, имён…
Цитатно.
* … в эпоху Средневековья мужчины кланялись, только сгибая колени, а туловище при этом не меняло положения… Постепенно к сгибанию коленей добавился наклон головы и туловища, и мужчины стали кланяться, а женщины - делать реверанс. Именно по этой причине наклон верхней части тела столь редко встречается в ранних произведениях искусства.
* Унизительное предложение «поцелуй меня в задницу» также имеет древние корни - изначально его использовали для защиты от сглаза. Считалось, что дьявол завидовал людям, ведь только у их вида есть пара округлых ягодиц. Поскольку у самого Сатаны задницы не было, предполагалось, что напоминание об этом факте выводит его из себя.
* Очевидно, что у наготы в живописной или скульптурной форме есть что-то вроде лицензии на публичное существование, а у реальной наготы ее нет.
* [Скульптурная группа «Поцелуй»] Родена основана на эпизоде, описанном Данте в одной из песен «Ада»… Современному зрителю накал эротической энергии «Поцелуя» вряд ли покажется ошеломляющим; однако в 1893 году в Чикаго сочли невозможным выставить копию этой скульптуры на всеобщее обозрение - вместо этого ее экспонировали в специальном помещении, доступ в которое происходил только по личному заявлению.
* На переднем плане своей картины «Девушки на берегу Сены» Гюстав Курбе изобразил лежащую на животе (заметим: одетую) девушку, а позади неё - ее мечтательно смотрящую вдаль подругу. Когда эту работу впервые выставили на парижском Салоне, она вызвала недовольство, поскольку живописец пренебрёг строгими правилами изображения благочинных представительниц прекрасного пола; в первую очередь это касалось эротического подтекста. Девушка на полотне не только обнажает стопы и нижнюю юбку, но и, более того, смотрит на зрителя чувственно-затуманенным взглядом. Именно поэтому у зрительской аудитории XIX века картина Курбе вызвала более сильный шок, нежели неоклассические произведения, изображающие полностью обнаженных моделей; присутствие мужской шляпы в ближайшей лодке добавило сцене двусмысленности.
* * *
Хорошая книжка. Не замечательная, но толковая. А иллюстрации… инет нам в помощь )
Оскар Рабин. Нарисованная жизнь. А. Недель. Новое литературное обозрение, 2012.
Признаюсь, что после прочтения этой книжки изменилось моё отношение к «главному герою» - художнику Оскару Рабину. Как изменилось? Сложно сказать…
Казалось бы, автор пишет о всем известных моментах, личностях, событиях: Рабин, противостояние официальному искусству, диссиденты и власть, кухонная оппозиция, фестиваль молодежи 57-го, бульдозерная выставка и Измайловский вернисаж под открытым небом, новая волна эмигрантов, впоследствии лишенных гражданства... Но всё перечисленное напрочь теряет героический флёр возвышенного (возвышающего?) сопротивления и становится отрезвляюще человечным, бытовым, понятным и горьким.
Рабин не представлен героем, он... обычный. Довольно слаб, порой жалок, боится рисковать, но все же рискует - от отчаяния и безысходности. Он меркантилен и тщеславен, иногда - слишком конформист и даже лжец. Но. Он - Художник. Мастер. Звучащий, трогающий и, пожалуй, тёмный талант. Безусловный и с надрывом.
Цитатно.
* В СССР в отношениях между властью и людьми иногда случались чудеса. При всем своём каннибализме власть, по неведомым никому причинам, могла помочь человеку, особенно если он был ей абсолютно безразличен. Отношения эти строились на просьбе. Нужно попросить, затем ждать. Просьба и ожидание - две фундаментальные категории, определяющие существование человека. На просьбу могут ответить: положительно, отрицательно или не ответить совсем. Как бы то ни было, просьба (просьба в России) вводит человека в особое состояние - индивидуальной эсхатологии. Человек начинает ждать.
* Каждую свободную минуту Оскар рисует. Любой объект или ситуация вокруг суть предмет его искусства: люди, собаки, лошади, телеги, разбитая бутылка водки, брошенный в слякоть стакан, сплюснутая консервная банка, мусорный бак. Во многих картинах тех лет присутствует феноменологическая точность, на которую способна живопись. Мир собирается в единое целое при помощи простых вещей, расставленных по местам. Рабин находит вещам свои места, отчего происходит верная фиксация времени. Вещь на своём месте есть чистое время, куда художник врисовывает своё ощущение. Мир как объект живописи делается точнее самой реальности, а это путь к бессмертию.
* В самом конце 1950-х «дядя Жора» [Костаки], как его называли художники, узнав о Рабине от нескольких человек, нанёс ему визит в Лианозове. Рассмотрев картины, коллекционер спросил о цене. Вопрос немало смутил Оскара, он не готов к тому, что такой серьезный человек хочет приобрести его вещи. Костаки покупает две картины. Оскар вне себя от радости. Он горд собой. Дарит Костаки третью картину в знак благодарности. «Рабин» уехал в Грецию вместе с другими разрешёнными каротинами Костаки.
* - Я слышал, что готовите выставку, - сказал отец Дмитрий подойдя к Рабину поближе. - Что ж мучает?
Рабин промолчал, словно стеснялся признаться…
- Вижу, что не любишь ты людей, за врагов их держишь.
- Лицемеров и гебэшников?! А за что их любить?
- Не в них дело. В тебе. Негодно сердце ненавистью наполнять. С этим жить трудно… В Евангелие от Матфея есть такие слова - не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут… Где бы ваши картины ни были, Бог их увидит. Пишите для него, остальное сложится.
* ... причиной подозрительности к таким произведениям было другое: десятилетия шагая к коммунизму, СССР испытывал дефицит реальности. Но при этом реальное не совпадало с действительностью. Утопия постоянно испытывает нехватку реального, это ее фундаментальное состояние. Поэтому искусством может быть только то, что создаёт такое реальное. Парадокс утопического сознания состоит в том, что оно не может признать эту нехватку. Искусство, на неё указывающее, не принимается. Строго говоря, это искусство ни плохое, ни хорошее, ему нет места в пространстве утопии.
* * *
Хорошая книжка.
Признаюсь, что после прочтения этой книжки изменилось моё отношение к «главному герою» - художнику Оскару Рабину. Как изменилось? Сложно сказать…
Казалось бы, автор пишет о всем известных моментах, личностях, событиях: Рабин, противостояние официальному искусству, диссиденты и власть, кухонная оппозиция, фестиваль молодежи 57-го, бульдозерная выставка и Измайловский вернисаж под открытым небом, новая волна эмигрантов, впоследствии лишенных гражданства... Но всё перечисленное напрочь теряет героический флёр возвышенного (возвышающего?) сопротивления и становится отрезвляюще человечным, бытовым, понятным и горьким.
Рабин не представлен героем, он... обычный. Довольно слаб, порой жалок, боится рисковать, но все же рискует - от отчаяния и безысходности. Он меркантилен и тщеславен, иногда - слишком конформист и даже лжец. Но. Он - Художник. Мастер. Звучащий, трогающий и, пожалуй, тёмный талант. Безусловный и с надрывом.
Цитатно.
* В СССР в отношениях между властью и людьми иногда случались чудеса. При всем своём каннибализме власть, по неведомым никому причинам, могла помочь человеку, особенно если он был ей абсолютно безразличен. Отношения эти строились на просьбе. Нужно попросить, затем ждать. Просьба и ожидание - две фундаментальные категории, определяющие существование человека. На просьбу могут ответить: положительно, отрицательно или не ответить совсем. Как бы то ни было, просьба (просьба в России) вводит человека в особое состояние - индивидуальной эсхатологии. Человек начинает ждать.
* Каждую свободную минуту Оскар рисует. Любой объект или ситуация вокруг суть предмет его искусства: люди, собаки, лошади, телеги, разбитая бутылка водки, брошенный в слякоть стакан, сплюснутая консервная банка, мусорный бак. Во многих картинах тех лет присутствует феноменологическая точность, на которую способна живопись. Мир собирается в единое целое при помощи простых вещей, расставленных по местам. Рабин находит вещам свои места, отчего происходит верная фиксация времени. Вещь на своём месте есть чистое время, куда художник врисовывает своё ощущение. Мир как объект живописи делается точнее самой реальности, а это путь к бессмертию.
* В самом конце 1950-х «дядя Жора» [Костаки], как его называли художники, узнав о Рабине от нескольких человек, нанёс ему визит в Лианозове. Рассмотрев картины, коллекционер спросил о цене. Вопрос немало смутил Оскара, он не готов к тому, что такой серьезный человек хочет приобрести его вещи. Костаки покупает две картины. Оскар вне себя от радости. Он горд собой. Дарит Костаки третью картину в знак благодарности. «Рабин» уехал в Грецию вместе с другими разрешёнными каротинами Костаки.
* - Я слышал, что готовите выставку, - сказал отец Дмитрий подойдя к Рабину поближе. - Что ж мучает?
Рабин промолчал, словно стеснялся признаться…
- Вижу, что не любишь ты людей, за врагов их держишь.
- Лицемеров и гебэшников?! А за что их любить?
- Не в них дело. В тебе. Негодно сердце ненавистью наполнять. С этим жить трудно… В Евангелие от Матфея есть такие слова - не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут… Где бы ваши картины ни были, Бог их увидит. Пишите для него, остальное сложится.
* ... причиной подозрительности к таким произведениям было другое: десятилетия шагая к коммунизму, СССР испытывал дефицит реальности. Но при этом реальное не совпадало с действительностью. Утопия постоянно испытывает нехватку реального, это ее фундаментальное состояние. Поэтому искусством может быть только то, что создаёт такое реальное. Парадокс утопического сознания состоит в том, что оно не может признать эту нехватку. Искусство, на неё указывающее, не принимается. Строго говоря, это искусство ни плохое, ни хорошее, ему нет места в пространстве утопии.
* * *
Хорошая книжка.
Мастерская Альберто Джакометти. Ж. Жене. Перевод Е. Бахтиной. Издательство «Ад Маргинем», 2017.
Это совсем маленькая и тонкая книжка. Карманный формат, меньше ста страниц, из них текста - примерно половина, ещё и крупным шрифтом. Стало быть, можно не искать её в книжных? Нет, искать! Потому что книжка замечательная, хотя, конечно, восторги можно списать на мою давнюю любовь к Джакометти.
⠀
Впрочем, мастерство Жана Жене умалять не стоит. Он толково, присутствующе, осмысленно пишет о великом скульпторе, его творчестве, иногда - его же рефлексии, удивлении и… даже не знаю, какими словами, как это описать. Вы видели людей Джакометти? Вы чувствовали, что он ими одновременно любуется и сочувствует? Вы хотели дотронуться до этих изъеденных временем, кислотой, жизнью, изможденных, выжженных, выветренных, наполненных и опустошенных страстями, с металлом внахлест…
Простите, увлеклась. Жене пишет и о собственных мыслях и раздумьях, о своём присутствии в месте, где рождается великое - в мастерской скульптора. И также о своём понимании сути, содержании и философском наполнении того, что называется словом «талант». Или гений?
⠀
Цитатно.
* Я плохо понимаю, что в искусстве называют новаторством. Должно ли произведение быть понято будущими поколениями? Зачем? Значит ли это, что они могут его использовать? Каким образом? Не понимаю…
⠀
* [Джакометти:] Как-то я смотрел на портфель, лежащий на стуле в комнате. Мне показалось, что этот предмет не только одинок, но обладает неким весом или, скорее, отсутствием веса... Портфель был одинок настолько, что у меня сложилось впечатление, что, если поднять стул, портфель останется на своём месте. У него было своё собственное место, собственный вес, даже собственная тишина.
⠀
... Как красиво! Как красиво!..
Он широко открывает глаза, мило улыбаясь. Он говорит о пыли, покрывающей старые бутылки с бензином, которыми заставлен стол в мастерской.
* Спина этих женщин, возможно, человечнее, чем фас. Затылок, плечи, ямочка на пояснице, ягодицы исполнены «с большей любовью», чем вид спереди. Самым волнующим оказывается движение [скульптуры] женщины-богини, если смотреть на неё в три четверти. Иногда это переживание невыносимо…
⠀
*[Джакометти] Нужно рисовать в точности то, что видишь.
Я соглашаюсь. Затем, немного помолчав, добавляет:
- И при этом надо нарисовать картину.
* * *
⠀
А еще в книжке есть про Париж и парижские кафе, исчезнувшие бордели, любовь и радость, ценность белого пространства и листы, порванные острым пером...
Прекрасная, прекрасная книжка.
P.S.: скинуть сюда несколько фото скульптур Джакометти, или вы уже и без этого устали от моих признаний в любви к нему? ))
Это совсем маленькая и тонкая книжка. Карманный формат, меньше ста страниц, из них текста - примерно половина, ещё и крупным шрифтом. Стало быть, можно не искать её в книжных? Нет, искать! Потому что книжка замечательная, хотя, конечно, восторги можно списать на мою давнюю любовь к Джакометти.
⠀
Впрочем, мастерство Жана Жене умалять не стоит. Он толково, присутствующе, осмысленно пишет о великом скульпторе, его творчестве, иногда - его же рефлексии, удивлении и… даже не знаю, какими словами, как это описать. Вы видели людей Джакометти? Вы чувствовали, что он ими одновременно любуется и сочувствует? Вы хотели дотронуться до этих изъеденных временем, кислотой, жизнью, изможденных, выжженных, выветренных, наполненных и опустошенных страстями, с металлом внахлест…
Простите, увлеклась. Жене пишет и о собственных мыслях и раздумьях, о своём присутствии в месте, где рождается великое - в мастерской скульптора. И также о своём понимании сути, содержании и философском наполнении того, что называется словом «талант». Или гений?
⠀
Цитатно.
* Я плохо понимаю, что в искусстве называют новаторством. Должно ли произведение быть понято будущими поколениями? Зачем? Значит ли это, что они могут его использовать? Каким образом? Не понимаю…
⠀
* [Джакометти:] Как-то я смотрел на портфель, лежащий на стуле в комнате. Мне показалось, что этот предмет не только одинок, но обладает неким весом или, скорее, отсутствием веса... Портфель был одинок настолько, что у меня сложилось впечатление, что, если поднять стул, портфель останется на своём месте. У него было своё собственное место, собственный вес, даже собственная тишина.
⠀
... Как красиво! Как красиво!..
Он широко открывает глаза, мило улыбаясь. Он говорит о пыли, покрывающей старые бутылки с бензином, которыми заставлен стол в мастерской.
* Спина этих женщин, возможно, человечнее, чем фас. Затылок, плечи, ямочка на пояснице, ягодицы исполнены «с большей любовью», чем вид спереди. Самым волнующим оказывается движение [скульптуры] женщины-богини, если смотреть на неё в три четверти. Иногда это переживание невыносимо…
⠀
*[Джакометти] Нужно рисовать в точности то, что видишь.
Я соглашаюсь. Затем, немного помолчав, добавляет:
- И при этом надо нарисовать картину.
* * *
⠀
А еще в книжке есть про Париж и парижские кафе, исчезнувшие бордели, любовь и радость, ценность белого пространства и листы, порванные острым пером...
Прекрасная, прекрасная книжка.
P.S.: скинуть сюда несколько фото скульптур Джакометти, или вы уже и без этого устали от моих признаний в любви к нему? ))
Харбин: роман. Е. Анташкевич. Издательство Центрполиграф, 2012.
Книжка в семьсот восемьдесят страниц, но пусть она не пугает вас объемом. Читается легко (в начале - даже залпом), увлекает сюжетными линиями, так что опытный читатель одолеет ее дня за три.
К моему личному сожалению, это всё же роман с неизбежными и сомнительными любовными линиями, но роман исторический, в котором реальные события и биографии смешиваются со слухами, легендами и журналистскими расследованиями и «утками». Смешиваются гармонично, пока к концу книжки (как это часто бывает с увесистыми романами) автор сам не устаёт от своего детища и не начинает комкать и резать всё и всех подряд. Что, впрочем, воспринимаешь лояльно и даже с некоторым облегчением.
Анташкевич педантично и ладно описывает город - Харбин начала ХХ века, когда в нём сосредоточились все, кто после революционных и прочих событий решил покинуть Россию через Восток, временно или навсегда. Город, люди, их жизнь, быт и увлечения, поиск себя и меняющийся менталитет, а к этому - большая политика и юное советское государство, госизмены, шпионы, разведка и контрразведка, диверсанты, 731-й отряд… Гремучая смесь. Интересная.
Цитатно.
* Кривыми окраинными улицами они выбрались на Сибирский тракт. Стоя на коленях и постукивая кнутовищем по оглобле, Мишка погонял лошадь и по дороге рассказывал, что «незадолго до Крещения сам Верховный и ашалоны с золотой казной были взяты под охрану чехами и двинулись в сторону Иркутска; а перед Рождеством в Нижнеудинске стоял больной и обмороженный Каплин-инерал, и там же соединились две армии…».
* … Кузьма Ильич, как и вчера, раз за разом с удивлением обнаруживал, что Харбин - это «никакой не Китай», и только крестился и шевелил губами, когда видел редких в русских кварталах китайских рикш: «Надо же, иноверцы! И людей взнуздали!», а иногда тихо плевался, когда рикши везли русских - дам или господ: «Прямо патриции античные! Настоящий Вавилон! Эх, Царица Небесная!».
* [Из сборника очерков современника, которую читает главный герой: в Москве, видимо, 1922-24 гг] бросается в глаза обилие книжных лавок и книг; говорят, не случайно: книга ходко «идёт в массы». Бойко и живо в Охотном ряду. С отрадою осматриваешь давно не виданные вещи: землянику, крупные чёрные вишни, большие белые сливы, потом белугу, янтарную осетрину. Всё это пропитано своим органическим вкусом, - не то что на Дальнем Востоке, где цветы без запаха и люди без родины…
* … Коскэ понял, что он не сможет доказать правды и своей невиновности и решил, что убьёт неверную служанку и прелюбодея любовника и совершит сеппуку, и тогда он снял со стены старую пику с ржавым наконечником и стал его точить… за этим занятием, когда Коскэ натаскивал ржавый наконечник, его застал его господин и спросил, мол, что ты делаешь? Коскэ сказал, что точит наконечник пики, на тот случай, если в дом ворвутся разбойники… А тот ухмыльнулся и говорит: «На что же ты будешь годен, если не сможешь убить человека ржавой пикой? Тем более что ненавистного тебе человека лучше убить именно ржавой пикой…».
* [Сорокин] не пил уже почти семь лет. Однажды люди Номуры проникли к нему ночью и, вдребезги пьяного, спеленали и увезли. Он проснулся в палате, на чистой постели… По коридору ходили японцы в белых халатах… на носилках внесли человека и положили на соседнюю койку. «Веселее будет вдвоём!» - подумал Сорокин, потом глянул на лицо соседа и похолодел - на лице были такие открытые и откровенные язвы, что Сорокин понял, куда он попал. Он позвал врача, попросил соединить его с Номурой, тот сказал, что Сорокин или бросает пить, или остаётся в отряде номер 731 на недолгое навсегда…
* * *
Хорошая книжка. У неё есть два ответвления - «Хроники одного полка» и «33 рассказа о китайском полицейском поручике Сорокине», но о них в следующий раз.
Книжка в семьсот восемьдесят страниц, но пусть она не пугает вас объемом. Читается легко (в начале - даже залпом), увлекает сюжетными линиями, так что опытный читатель одолеет ее дня за три.
К моему личному сожалению, это всё же роман с неизбежными и сомнительными любовными линиями, но роман исторический, в котором реальные события и биографии смешиваются со слухами, легендами и журналистскими расследованиями и «утками». Смешиваются гармонично, пока к концу книжки (как это часто бывает с увесистыми романами) автор сам не устаёт от своего детища и не начинает комкать и резать всё и всех подряд. Что, впрочем, воспринимаешь лояльно и даже с некоторым облегчением.
Анташкевич педантично и ладно описывает город - Харбин начала ХХ века, когда в нём сосредоточились все, кто после революционных и прочих событий решил покинуть Россию через Восток, временно или навсегда. Город, люди, их жизнь, быт и увлечения, поиск себя и меняющийся менталитет, а к этому - большая политика и юное советское государство, госизмены, шпионы, разведка и контрразведка, диверсанты, 731-й отряд… Гремучая смесь. Интересная.
Цитатно.
* Кривыми окраинными улицами они выбрались на Сибирский тракт. Стоя на коленях и постукивая кнутовищем по оглобле, Мишка погонял лошадь и по дороге рассказывал, что «незадолго до Крещения сам Верховный и ашалоны с золотой казной были взяты под охрану чехами и двинулись в сторону Иркутска; а перед Рождеством в Нижнеудинске стоял больной и обмороженный Каплин-инерал, и там же соединились две армии…».
* … Кузьма Ильич, как и вчера, раз за разом с удивлением обнаруживал, что Харбин - это «никакой не Китай», и только крестился и шевелил губами, когда видел редких в русских кварталах китайских рикш: «Надо же, иноверцы! И людей взнуздали!», а иногда тихо плевался, когда рикши везли русских - дам или господ: «Прямо патриции античные! Настоящий Вавилон! Эх, Царица Небесная!».
* [Из сборника очерков современника, которую читает главный герой: в Москве, видимо, 1922-24 гг] бросается в глаза обилие книжных лавок и книг; говорят, не случайно: книга ходко «идёт в массы». Бойко и живо в Охотном ряду. С отрадою осматриваешь давно не виданные вещи: землянику, крупные чёрные вишни, большие белые сливы, потом белугу, янтарную осетрину. Всё это пропитано своим органическим вкусом, - не то что на Дальнем Востоке, где цветы без запаха и люди без родины…
* … Коскэ понял, что он не сможет доказать правды и своей невиновности и решил, что убьёт неверную служанку и прелюбодея любовника и совершит сеппуку, и тогда он снял со стены старую пику с ржавым наконечником и стал его точить… за этим занятием, когда Коскэ натаскивал ржавый наконечник, его застал его господин и спросил, мол, что ты делаешь? Коскэ сказал, что точит наконечник пики, на тот случай, если в дом ворвутся разбойники… А тот ухмыльнулся и говорит: «На что же ты будешь годен, если не сможешь убить человека ржавой пикой? Тем более что ненавистного тебе человека лучше убить именно ржавой пикой…».
* [Сорокин] не пил уже почти семь лет. Однажды люди Номуры проникли к нему ночью и, вдребезги пьяного, спеленали и увезли. Он проснулся в палате, на чистой постели… По коридору ходили японцы в белых халатах… на носилках внесли человека и положили на соседнюю койку. «Веселее будет вдвоём!» - подумал Сорокин, потом глянул на лицо соседа и похолодел - на лице были такие открытые и откровенные язвы, что Сорокин понял, куда он попал. Он позвал врача, попросил соединить его с Номурой, тот сказал, что Сорокин или бросает пить, или остаётся в отряде номер 731 на недолгое навсегда…
* * *
Хорошая книжка. У неё есть два ответвления - «Хроники одного полка» и «33 рассказа о китайском полицейском поручике Сорокине», но о них в следующий раз.