Жан Габен. И. Соловьева, В. Шитова. Издательство «Искусство», 1967.
История человека, совершавшего фатальные ошибки и героические поступки. Его друзья и знакомые, фотографии и фильмы, его игра и провалы. Авторы книжки вписали в биографию Габена жизнь всего мира и не-мира, жизнь Франции, Парижа, Европы в целом, развитие культуры, искусства и кинематографа в частности, жизнь его фильмов, его героев. Что-то домыслили, что-то встроили в общую мозаику. И внезапно получилась чудная книжка, умная и анализирующая. О человеке своего времени. Своего крайне сложного времени.
Вполне допускаю, что вы не знаете Габена, не видели ни одного фильма с ним и вообще не слышали об этом актёре. Если никак не соприкасаешься с кино (кроме, собственно, просмотра фильмов, ныне выходящих на экраны), то очень просто не знать Габена. Но тем интереснее узнать. И крайне занятно читать о нём от советских современников, явных фанатов этого сумасбродного француза.
Цитатно.
* Габен 20-х годов, опереточный актёр, шансонье, партнёр Мистенгет и Дастан, с его репертуаром, безошибочным и второразрядным, со всеми «Декольтированными дамами», «Тремя голенькими девицами», «Арсеном Люпеном - банкиром», с ревю, где певец рисковал свалиться и свалился однажды с шаткого возвышения на поющую клумбу раздетых фигуранток, с этим панибратским и фривольным контактом актёра с залом, с эстетизированными и опошленными интонациями простонародного кабачка, - весь принадлежит своему времени. Тем самым «безумным двадцатым» с их устойчивой неустойчивостью, с их стремлением оттеснить мысль о назревающих событиях остротой сегодняшних сенсаций, вытеснить страх обстоятельным неправдоподобием газетных ужасов…
* Каков он, Габен, герой Габена? Прежде всего он независимо деятелен. Надёжный. Без комплексов. Весь здоровый. Органически готовый уважать другого - в его независимости и спокойном владении собственными силами нет ни вызова, ни наплевательства. В сущности, прекрасный человек. Во всяком случае, естественный, неискажённый человек.
* «Великая иллюзия» была бы достаточно двусмысленным фильмом в канун второй мировой войны… Здесь нет войны - естественной жизни. Есть война - неестественная жизнь, война как извращённая реальность, безусловная и чудовищная. Марешаль - Габен здесь вовсе не носитель солдатской окопной правды в противовес бряцающей патетике кадровых офицеров. Ренуару важнее всего суть его, Марешаля, иллюзий, потому что такому живому, такому органичному, такому понятному человеку иллюзии свойственны не в меньшей мере и к тому же они куда менее опознаваемы в своей обманности.
* Как абсолютное большинство людей, узнавших себя в нём, герой Габена, так сказать, «антропологизирует» общество, видит во всём только злую или добрую волю отдельного человека.
* … именно на кромке лазурного берега фестивалей старик пройдёт босой, в пальто и подвернутых брюках, довольный собой и решительно безразличный, как его воспринимают остальные.
* * *
Всем, умеющим читать. Прекрасная книжка.
История человека, совершавшего фатальные ошибки и героические поступки. Его друзья и знакомые, фотографии и фильмы, его игра и провалы. Авторы книжки вписали в биографию Габена жизнь всего мира и не-мира, жизнь Франции, Парижа, Европы в целом, развитие культуры, искусства и кинематографа в частности, жизнь его фильмов, его героев. Что-то домыслили, что-то встроили в общую мозаику. И внезапно получилась чудная книжка, умная и анализирующая. О человеке своего времени. Своего крайне сложного времени.
Вполне допускаю, что вы не знаете Габена, не видели ни одного фильма с ним и вообще не слышали об этом актёре. Если никак не соприкасаешься с кино (кроме, собственно, просмотра фильмов, ныне выходящих на экраны), то очень просто не знать Габена. Но тем интереснее узнать. И крайне занятно читать о нём от советских современников, явных фанатов этого сумасбродного француза.
Цитатно.
* Габен 20-х годов, опереточный актёр, шансонье, партнёр Мистенгет и Дастан, с его репертуаром, безошибочным и второразрядным, со всеми «Декольтированными дамами», «Тремя голенькими девицами», «Арсеном Люпеном - банкиром», с ревю, где певец рисковал свалиться и свалился однажды с шаткого возвышения на поющую клумбу раздетых фигуранток, с этим панибратским и фривольным контактом актёра с залом, с эстетизированными и опошленными интонациями простонародного кабачка, - весь принадлежит своему времени. Тем самым «безумным двадцатым» с их устойчивой неустойчивостью, с их стремлением оттеснить мысль о назревающих событиях остротой сегодняшних сенсаций, вытеснить страх обстоятельным неправдоподобием газетных ужасов…
* Каков он, Габен, герой Габена? Прежде всего он независимо деятелен. Надёжный. Без комплексов. Весь здоровый. Органически готовый уважать другого - в его независимости и спокойном владении собственными силами нет ни вызова, ни наплевательства. В сущности, прекрасный человек. Во всяком случае, естественный, неискажённый человек.
* «Великая иллюзия» была бы достаточно двусмысленным фильмом в канун второй мировой войны… Здесь нет войны - естественной жизни. Есть война - неестественная жизнь, война как извращённая реальность, безусловная и чудовищная. Марешаль - Габен здесь вовсе не носитель солдатской окопной правды в противовес бряцающей патетике кадровых офицеров. Ренуару важнее всего суть его, Марешаля, иллюзий, потому что такому живому, такому органичному, такому понятному человеку иллюзии свойственны не в меньшей мере и к тому же они куда менее опознаваемы в своей обманности.
* Как абсолютное большинство людей, узнавших себя в нём, герой Габена, так сказать, «антропологизирует» общество, видит во всём только злую или добрую волю отдельного человека.
* … именно на кромке лазурного берега фестивалей старик пройдёт босой, в пальто и подвернутых брюках, довольный собой и решительно безразличный, как его воспринимают остальные.
* * *
Всем, умеющим читать. Прекрасная книжка.
Довлатов и окрестности. А. Генис. Издательство АСТ, 2021.
Исчерпывающее название, дополняемое уточнением - филологический роман. Сюда же можно было бы добавить и что-то про биографию и воспоминания очевидцев. Но при всей авансовой интересности первые несколько страниц спотыкалась и хмурилась: устала от генисовских опусов о Довлатове?..
Закрыла книжку. Походила мимо неё несколько дней, поглядывая, стараясь забыть текущие новости, сообщения, мысли. И после паузы вернулась и приняла, что не читалось мне не из-за автора, сути и стиля, а из-за неспособности сосредоточиться на удовольствии, которое всегда дает хороший слог. А Генис пишет замечательно и аккуратно, совершенно не теряясь на фоне тщательно-гениального Довлатова. Пишет… просто. А мы, похоже, совсем отвыкли от простоты.
Цитатно.
* «Печаль и страх, - пишет Довлатов, - реакция на время. Тоска и ужас - реакция на вечность»… Бродский называл это чувство скукой и советовал доверять ей больше, чем всему остальному. Соглашаясь с ним, Довлатов писал: «Мещане - это люди, которые уверены, что им должно быть хорошо».
* В сущности, антитеза литературы - не молчание, а необязательные слова.
* Нетребовательность - и к другим, и к себе - Довлатов возводил в принцип… В рассказах Сергея нет ни одного непрощенного грешника, но и праведника у него не найдётся. Дело не в том, что в мире нет виноватых, дело в том, чтобы их не судить…
* … Мне кажется, что родина - понятие физическое, плотское. Результат метаболизма, она формируется в клетках организма из съеденных в отечестве атомов. Мы питаемся родиной, ею дышим, поэтому она становится нами. Как мышьяк, родина оседает в тканях организма, обрекая на чувство физической привязанности к определенной широте, долготе и климатическому поясу. Любовь к родине - это рефлекс, физиологическое узнавание, резонанс внешней природы с той, которая растворена внутри нас.
* Только не надо никого жалеть. Эта гурьба непризнанных гениев, топчась на границе между пьянством, тюрьмой и смертью, составляла ту творческую среду, где росли честная мысль, бесспорный талант и безграничная преданность своему призванию. Чем мрачнее эпоха, тем больше она нуждается в богеме, хранящей искру культуры в непредназначенных для неё условиях.
* * *
Замечательная книжка.
Исчерпывающее название, дополняемое уточнением - филологический роман. Сюда же можно было бы добавить и что-то про биографию и воспоминания очевидцев. Но при всей авансовой интересности первые несколько страниц спотыкалась и хмурилась: устала от генисовских опусов о Довлатове?..
Закрыла книжку. Походила мимо неё несколько дней, поглядывая, стараясь забыть текущие новости, сообщения, мысли. И после паузы вернулась и приняла, что не читалось мне не из-за автора, сути и стиля, а из-за неспособности сосредоточиться на удовольствии, которое всегда дает хороший слог. А Генис пишет замечательно и аккуратно, совершенно не теряясь на фоне тщательно-гениального Довлатова. Пишет… просто. А мы, похоже, совсем отвыкли от простоты.
Цитатно.
* «Печаль и страх, - пишет Довлатов, - реакция на время. Тоска и ужас - реакция на вечность»… Бродский называл это чувство скукой и советовал доверять ей больше, чем всему остальному. Соглашаясь с ним, Довлатов писал: «Мещане - это люди, которые уверены, что им должно быть хорошо».
* В сущности, антитеза литературы - не молчание, а необязательные слова.
* Нетребовательность - и к другим, и к себе - Довлатов возводил в принцип… В рассказах Сергея нет ни одного непрощенного грешника, но и праведника у него не найдётся. Дело не в том, что в мире нет виноватых, дело в том, чтобы их не судить…
* … Мне кажется, что родина - понятие физическое, плотское. Результат метаболизма, она формируется в клетках организма из съеденных в отечестве атомов. Мы питаемся родиной, ею дышим, поэтому она становится нами. Как мышьяк, родина оседает в тканях организма, обрекая на чувство физической привязанности к определенной широте, долготе и климатическому поясу. Любовь к родине - это рефлекс, физиологическое узнавание, резонанс внешней природы с той, которая растворена внутри нас.
* Только не надо никого жалеть. Эта гурьба непризнанных гениев, топчась на границе между пьянством, тюрьмой и смертью, составляла ту творческую среду, где росли честная мысль, бесспорный талант и безграничная преданность своему призванию. Чем мрачнее эпоха, тем больше она нуждается в богеме, хранящей искру культуры в непредназначенных для неё условиях.
* * *
Замечательная книжка.
Девять дней в июле. Коллектив авторов. Издательство АСТ, 2014.
Сборник составлен Наринэ Абгарян, и для меня это означает, что книгу обязательно надо читать. Наринэ - одна из самых душевных современных писателей, у которой хохот и добрая улыбка чередуются со слезами, потерями, ссорами, а потом - опять с хохотом и объятиями. И сборник получился таким же, словно жизнь, кипучая, яркая, с эмоциями - своими и окружающих.
«Главное, что объединяет вошедшие в [сборник] рассказы и повести - это неунывающий взгляд авторов на жизнь». Воистину. И пусть эта книжка кому-нибудь поможет, сегодня, завтра… Цитатно.
* Самое ценное, что есть в человеке, - это умение сострадать. Готовность протянуть руку, поддержать. Не тогда, когда можется или хочется, а всегда, когда нужно…Редко кому дано такое умение. И чаще всего оно дано тем, кого в обычной жизни мы не замечаем… Таких утаённых ангелов… мы, к сожалению, не умеем разглядеть. По занятости, по безразличию, за каждодневной суетой. А они рядом, буквально здесь, только руку протяни.
* Конечность жизни определяет решительно все поступки.
* Каждое утро пахнет известковой стеной и липким страхом… Так чего же я боюсь? Смешно, но я боюсь начала страданий. Каждое утро мне кажется, что вот сегодня я, наконец, осознаю всё до конца… Я боюсь своих страданий, которых почему-то всё ещё нет… Я люблю тебя. Мне было бы достаточно слышать лишь эти три слова. И ещё иногда Моцарта.
* В суде важно расхаживали судьи в мантиях, полицейские в формах и преступники в наручниках.
* … Но зато мы знаем вот что: никогда не угадаешь, кто смотрит на тебя с облаков. Может, никто, а может, целая куча людей, собак, кошек и даже морских свинок глядит сверху, открыв от любопытства рты. Поэтому у нас всегда должны быть чистая шея, горячая голова и спокойная совесть.
* * *
Иллюстрации в книжке - от Виктории Кирдий, и это прекрасно.
Не унываем!
Сборник составлен Наринэ Абгарян, и для меня это означает, что книгу обязательно надо читать. Наринэ - одна из самых душевных современных писателей, у которой хохот и добрая улыбка чередуются со слезами, потерями, ссорами, а потом - опять с хохотом и объятиями. И сборник получился таким же, словно жизнь, кипучая, яркая, с эмоциями - своими и окружающих.
«Главное, что объединяет вошедшие в [сборник] рассказы и повести - это неунывающий взгляд авторов на жизнь». Воистину. И пусть эта книжка кому-нибудь поможет, сегодня, завтра… Цитатно.
* Самое ценное, что есть в человеке, - это умение сострадать. Готовность протянуть руку, поддержать. Не тогда, когда можется или хочется, а всегда, когда нужно…Редко кому дано такое умение. И чаще всего оно дано тем, кого в обычной жизни мы не замечаем… Таких утаённых ангелов… мы, к сожалению, не умеем разглядеть. По занятости, по безразличию, за каждодневной суетой. А они рядом, буквально здесь, только руку протяни.
* Конечность жизни определяет решительно все поступки.
* Каждое утро пахнет известковой стеной и липким страхом… Так чего же я боюсь? Смешно, но я боюсь начала страданий. Каждое утро мне кажется, что вот сегодня я, наконец, осознаю всё до конца… Я боюсь своих страданий, которых почему-то всё ещё нет… Я люблю тебя. Мне было бы достаточно слышать лишь эти три слова. И ещё иногда Моцарта.
* В суде важно расхаживали судьи в мантиях, полицейские в формах и преступники в наручниках.
* … Но зато мы знаем вот что: никогда не угадаешь, кто смотрит на тебя с облаков. Может, никто, а может, целая куча людей, собак, кошек и даже морских свинок глядит сверху, открыв от любопытства рты. Поэтому у нас всегда должны быть чистая шея, горячая голова и спокойная совесть.
* * *
Иллюстрации в книжке - от Виктории Кирдий, и это прекрасно.
Не унываем!
1913. Лето целого века. Флориан Иллиес. Перевод С. Ташкенова. Издательство «Ад Маргинем Пресс», 2018, 2020 и 2021.
Почему указываю несколько годов издания? Первую книжку, 2018-го года я потеряла в самолёте на необъятных просторах России, вторую подарила, и третью подарила, и… В общем, сейчас на полках живет шестой экземпляр, а всего через мои руки прошло десять таких книг. Что ж так много?
Я - фанат этой книжки © моя прекрасная Анна. Я считаю, что именно так стоит подавать, преподавать любую историю, рассказывать, описывать события и их взаимосвязи. Параллели, перепутанные биографии, одновременное существование во времени и пространстве - чтобы осознать историю не в виде протяженной хронологической линии, а в 4d, объемно, выпукло, аксонно…
1913-ый - год, когда мир балансировал на грани между уютным увядающим романтизмом и ломающим все устои авангардом. Когда все понимали, что грядёт катастрофа. Когда тревожные предчувствия обрели форму, сделались осязаемыми - благодаря нервным, эгоистичным, истерично-порывистым людям искусства. Всё это, такое наэлектризованное, ядовитое, яркое Иллиес описывает с легкой иронией и искренней любовью. Цитатно.
* 20 января в среднеегипетской деревушке Тель эль-Амарна делят находки последних, финансируемых берлинцем Джеймсом Саймоном, раскопок Германского восточного общества: одна половина отходит Каирскому музею, а немецким музеям - другая половина, среди которой - «разрисованный гипсовый бюст некой принцессы королевского рода»… Пока она ещё не носит имени Нефертити.
* У Франца Кафки - одного, кстати, из тех, кто испытывает большой страх перед раздетыми женщинами - пока заботы совсем иного рода. Внезапно его осеняет. В ночь с 22 на 23 января он пишет уже, должно быть, двухсотое письмо Фелиции Бауэр, где спрашивает: «Ты вообще разбираешь мой почерк?».
* Конец марта. Марсель Пруст надевает шубу поверх пижамы и посреди ночи выходит на улицу. Затем он целых два часа благоговейно рассматривает портал Святой Анны собора Парижской Богоматери. На следующее утро он пишет госпоже Штраус: на этом портале «вот уже восемь столетий как собрано человечество гораздо более привлекательное, чем то, с которым сталкиваемся мы».
* … вернувшись из Сере, Пикассо с Евой выбираются за город и скачут верхом с Матиссом по летним просторам… Максу Жакобу Матисс говорит: «Если бы я не делал то, что делаю, то рисовал бы как Пикассо». На что Макс Жакоб ему отвечает: «Безумие какое-то, то же самое мне как раз сказал о тебе Пикассо».
* Эдуард фон Кайзерлинг… в 1913-м он работал над новеллой «На южном склоне»… Вся новелла движется к этой дуэли… В кульминационный момент у Кайзерлинга оба стреляют мимо, дуэлянты собирают вещи. Всё разваливается. Названное новеллой таковой не является - нет никакого «события». Врач, присутствующий на дуэли, явно разочарован: он, как иронично отмечает Кайзерлинг, «внутренне слишком много готовился».
* * *
Прекрасная книжка. Словно события столетней давности предложили отрефлексировать современному эрудиту… И спасибо за перевод.
Почему указываю несколько годов издания? Первую книжку, 2018-го года я потеряла в самолёте на необъятных просторах России, вторую подарила, и третью подарила, и… В общем, сейчас на полках живет шестой экземпляр, а всего через мои руки прошло десять таких книг. Что ж так много?
Я - фанат этой книжки © моя прекрасная Анна. Я считаю, что именно так стоит подавать, преподавать любую историю, рассказывать, описывать события и их взаимосвязи. Параллели, перепутанные биографии, одновременное существование во времени и пространстве - чтобы осознать историю не в виде протяженной хронологической линии, а в 4d, объемно, выпукло, аксонно…
1913-ый - год, когда мир балансировал на грани между уютным увядающим романтизмом и ломающим все устои авангардом. Когда все понимали, что грядёт катастрофа. Когда тревожные предчувствия обрели форму, сделались осязаемыми - благодаря нервным, эгоистичным, истерично-порывистым людям искусства. Всё это, такое наэлектризованное, ядовитое, яркое Иллиес описывает с легкой иронией и искренней любовью. Цитатно.
* 20 января в среднеегипетской деревушке Тель эль-Амарна делят находки последних, финансируемых берлинцем Джеймсом Саймоном, раскопок Германского восточного общества: одна половина отходит Каирскому музею, а немецким музеям - другая половина, среди которой - «разрисованный гипсовый бюст некой принцессы королевского рода»… Пока она ещё не носит имени Нефертити.
* У Франца Кафки - одного, кстати, из тех, кто испытывает большой страх перед раздетыми женщинами - пока заботы совсем иного рода. Внезапно его осеняет. В ночь с 22 на 23 января он пишет уже, должно быть, двухсотое письмо Фелиции Бауэр, где спрашивает: «Ты вообще разбираешь мой почерк?».
* Конец марта. Марсель Пруст надевает шубу поверх пижамы и посреди ночи выходит на улицу. Затем он целых два часа благоговейно рассматривает портал Святой Анны собора Парижской Богоматери. На следующее утро он пишет госпоже Штраус: на этом портале «вот уже восемь столетий как собрано человечество гораздо более привлекательное, чем то, с которым сталкиваемся мы».
* … вернувшись из Сере, Пикассо с Евой выбираются за город и скачут верхом с Матиссом по летним просторам… Максу Жакобу Матисс говорит: «Если бы я не делал то, что делаю, то рисовал бы как Пикассо». На что Макс Жакоб ему отвечает: «Безумие какое-то, то же самое мне как раз сказал о тебе Пикассо».
* Эдуард фон Кайзерлинг… в 1913-м он работал над новеллой «На южном склоне»… Вся новелла движется к этой дуэли… В кульминационный момент у Кайзерлинга оба стреляют мимо, дуэлянты собирают вещи. Всё разваливается. Названное новеллой таковой не является - нет никакого «события». Врач, присутствующий на дуэли, явно разочарован: он, как иронично отмечает Кайзерлинг, «внутренне слишком много готовился».
* * *
Прекрасная книжка. Словно события столетней давности предложили отрефлексировать современному эрудиту… И спасибо за перевод.
Человек из Подольска и другие пьесы. Д. Данилов. Издательский дом «Городец», 2021.
В моей жизни было немало странных книг, теперь их стало на одну больше. Однако сборник пьес Данилова, ранее, большей частью, опубликованных в «Новом мире», ни в коем случае нельзя назвать плохим или скучным. В них есть неожиданная и неуместная (неуместная?!) человечность, правильная увлекающая запутанность, юмор, ирония и даже классическая глубина, в которой неизвестно сколько слоёв, смыслов, силуэтов… Но это странная книжка.
При этом странность довольно тёмная: стремление смешать в произведениях вязкую социальную черноту, разобщенность, безысходность и тлен - отличительная черта всех современных писателей, и лишь немногим удаётся описать их хотя бы выносимо. Данилов - балансирующий, со стремлением к свету. Наверное, потому и читаются, и ставятся его пьесы. Но избавиться от послевкусия…
С другой стороны, он однозначно запоминается. И его сложно спутать с другими. И почему-то верится, что человек он добрый и тонко чувствующий. И в перечень спектаклей «Золотой маски» абы кого не берут. В общем… Сильно, но странно. Похоже, мне доступны не все слои.
Цитатно.
* Первый полицейский: … А что за музыку ты делаешь?
Человек из Подольска: Ну, как это объяснить… ну, в общем… нойз, индастриал. Это, знаете… Ну, такая, в общем, музыка…
Первый полицейский: Да что ты нам объясняешь. Знаем мы, что такое нойз и индастриал. Einsturzende Neubauten, все вот эти вот дела…
Человек из Подольска (в крайнем изумлении): Вы знаете Einsturzende Neubauten?!
Первый полицейский: Знаем, знаем. Не пальцем деланы.
Человек из Подольска: Потрясающе. Мы сидим в полиции и обсуждаем Einsturzende Neubauten.
* Первый курьер: У нас правила чёткие. Получив отправление для доставки, бригада курьеров должна связаться по телефону с получателем, предложить ему время пребывания, получить согласие, после чего прибыть к получателю и пробыть у него оговорённое время. По окончании пребывания вручить получателю отправление, получатель должен расписаться. Такой у нас порядок. Мы вам обещали быть у вас в течение часа - значит, должны быть у вас в течение часа.
* Он был наш топовый автор… Такой, знаете, немного циничный. Может, образ просто такой. Всё время с такой кривоватой ухмылочкой… Наша редакторша одна, молоденькая совсем, как-то говорит ему, такая вся, с широко раскрытыми глазами: ой, как вы интересно пишете, просто потрясающе! А он ей: если вам это интересно, то я вам сочувствую.
* Наступает вечер. Вечер - это хорошее время. Солнце становится не агрессивным, а грустным и добрым. Всё и все успокаиваются. Даже если некоторые, наоборот, перевозбуждаются - на самом деле это они успокаиваются, просто это такая форма успокоения. Вечер опускается на города… И всё это бурлит, бурлит и успокаивается. Всё это постепенно успокаивается, сходит на нет. И даже в самых северных регионах, где летом светло, а тем более в южных, наступает ночь.
Я не знаю, что я буду делать завтра вечером.
Занавес.
* Нэлли Максимовна [посреди бурного обсуждения вдруг поёт гимн Советского Союза]…
Павел: Мама, спасибо тебе, мы хорошо поговорили. Мам, а это ты имеешь в виду, что мы типа возвращаемся к совку? Такой как бы некий акт с твоей стороны?
Нэлли Максимовна: Паша, ну какой акт? Нет, я ничего не имела в виду. И ни к какому совку мы не возвращаемся. Ты вообще не знаешь, что такое совок. А я знаю. Это очень глупая идея - мы возвращаемся к совку. И ещё более глупая идея - петь ради этого советский гимн. Просто иногда градус безумия зашкаливает. Хочется как-то выступить. Что-то сделать.
* * *
Полагаю, это один из тех авторов, кто спустя какое-то время будет признан классиком. А вся сильная литература безжалостно горчит. Эта - точно горькая. Но хорошая книжка.
В моей жизни было немало странных книг, теперь их стало на одну больше. Однако сборник пьес Данилова, ранее, большей частью, опубликованных в «Новом мире», ни в коем случае нельзя назвать плохим или скучным. В них есть неожиданная и неуместная (неуместная?!) человечность, правильная увлекающая запутанность, юмор, ирония и даже классическая глубина, в которой неизвестно сколько слоёв, смыслов, силуэтов… Но это странная книжка.
При этом странность довольно тёмная: стремление смешать в произведениях вязкую социальную черноту, разобщенность, безысходность и тлен - отличительная черта всех современных писателей, и лишь немногим удаётся описать их хотя бы выносимо. Данилов - балансирующий, со стремлением к свету. Наверное, потому и читаются, и ставятся его пьесы. Но избавиться от послевкусия…
С другой стороны, он однозначно запоминается. И его сложно спутать с другими. И почему-то верится, что человек он добрый и тонко чувствующий. И в перечень спектаклей «Золотой маски» абы кого не берут. В общем… Сильно, но странно. Похоже, мне доступны не все слои.
Цитатно.
* Первый полицейский: … А что за музыку ты делаешь?
Человек из Подольска: Ну, как это объяснить… ну, в общем… нойз, индастриал. Это, знаете… Ну, такая, в общем, музыка…
Первый полицейский: Да что ты нам объясняешь. Знаем мы, что такое нойз и индастриал. Einsturzende Neubauten, все вот эти вот дела…
Человек из Подольска (в крайнем изумлении): Вы знаете Einsturzende Neubauten?!
Первый полицейский: Знаем, знаем. Не пальцем деланы.
Человек из Подольска: Потрясающе. Мы сидим в полиции и обсуждаем Einsturzende Neubauten.
* Первый курьер: У нас правила чёткие. Получив отправление для доставки, бригада курьеров должна связаться по телефону с получателем, предложить ему время пребывания, получить согласие, после чего прибыть к получателю и пробыть у него оговорённое время. По окончании пребывания вручить получателю отправление, получатель должен расписаться. Такой у нас порядок. Мы вам обещали быть у вас в течение часа - значит, должны быть у вас в течение часа.
* Он был наш топовый автор… Такой, знаете, немного циничный. Может, образ просто такой. Всё время с такой кривоватой ухмылочкой… Наша редакторша одна, молоденькая совсем, как-то говорит ему, такая вся, с широко раскрытыми глазами: ой, как вы интересно пишете, просто потрясающе! А он ей: если вам это интересно, то я вам сочувствую.
* Наступает вечер. Вечер - это хорошее время. Солнце становится не агрессивным, а грустным и добрым. Всё и все успокаиваются. Даже если некоторые, наоборот, перевозбуждаются - на самом деле это они успокаиваются, просто это такая форма успокоения. Вечер опускается на города… И всё это бурлит, бурлит и успокаивается. Всё это постепенно успокаивается, сходит на нет. И даже в самых северных регионах, где летом светло, а тем более в южных, наступает ночь.
Я не знаю, что я буду делать завтра вечером.
Занавес.
* Нэлли Максимовна [посреди бурного обсуждения вдруг поёт гимн Советского Союза]…
Павел: Мама, спасибо тебе, мы хорошо поговорили. Мам, а это ты имеешь в виду, что мы типа возвращаемся к совку? Такой как бы некий акт с твоей стороны?
Нэлли Максимовна: Паша, ну какой акт? Нет, я ничего не имела в виду. И ни к какому совку мы не возвращаемся. Ты вообще не знаешь, что такое совок. А я знаю. Это очень глупая идея - мы возвращаемся к совку. И ещё более глупая идея - петь ради этого советский гимн. Просто иногда градус безумия зашкаливает. Хочется как-то выступить. Что-то сделать.
* * *
Полагаю, это один из тех авторов, кто спустя какое-то время будет признан классиком. А вся сильная литература безжалостно горчит. Эта - точно горькая. Но хорошая книжка.
Хутор. Кровь и песок. Висенте Бласко Ибаньес. Перевод З. Пласкина, Г. Степанова, И. Лейтнера и Р. Линцера. Издательство «Художественная литература», 1967.
Начну с того, что повесть «Хутор», конечно, не про хутор. Один из самых ярких испанских писателей, пропагандист, депутат и социалист-романтик Ибаньес писал всё же про родные просторы, посему «хутор», ставший оным с легкой руки наших переводчиков, на самом деле «уэрта» - huerta - орошаемый участок земли в сельскохозяйственных регионах Испании. Например, в Валенсии. Впрочем, полагаю, «хутор» тех же корней.
Однако читая произведения сборника, не можешь согласиться, что автор - социалист. Может, всё же мечущийся анархист, почвенник с уклоном в национализм? Или всё вместе? Социалист не может с таким наслаждением описывать вышивку золотом и шёлковые розовые мужские (!) чулки, а почвенник вряд ли восторгался бы американскими королями-переселенцами. Или восторгался бы?
В чём точно можно быть уверенным, так это в писательской чуткости Ибаньеса, даром что его обвиняли в невнятности стиля. Некоторые эпизоды разбудили всё самое прекрасное из воспоминаний об Испании, немного объяснив, сделав понятнее ярких, эмоциональных, порывисто-горячих испанцев. Цитатно.
* … а дальше, в глубине подвала, стояла массивная телега, на которой привозилось вино из самых дальних провинций… Здесь хранились сокровища Копы, о которых с благоговейным уважением говорили все пьяницы уэрты. Ему одному была известна тайна этих бочек; взгляд его, проникая сквозь старые бочарные доски, оценивал достоинство содержащейся там крови: он был верховным жрецом этого храма алкоголя, и, желая угостить кого-нибудь, он подносил с таким благоговением, точно держал в руках дарохранительницу, стакан, в котором искрилась прозрачная влага цвета красного топаза с брильянтовой короной, отливающей всеми цветами радуги.
* … хутор загорелся в одно мгновение… часть глинобитной стены обвалилась, и через чёрный, зияющий провал молнией вылетело ужасное чудовище с развевающийся по ветру огненной гривой и хвостом, напоминающим огненную метлу; оно извергало дым из ноздрей и распространяло вокруг себя зловонный запах горелых волос. Это была их лошадь…
* Все были уверены, что [матадору] Гальярдо суждено умереть на арене от рогов быка, и именно эта уверенность заставляла публику аплодировать ему с кровожадным восторгом, - так мизантроп следит с жестоким интересом за работой укротителя, дожидаясь часа, когда звери наконец разорвут его… Гальярдо обожали именно потому, что считали его гибель неизбежной.
* Сама арена оказывала волшебное действие на его суеверную душу. Ему припомнились просторные цирки Валенсии и Барселоны, посыпанные светлым песком, тёмная земля цирков на севере и красноватая почва большого мадридского цирка. Севильский песок отличался от всех других - ярко-жёлтый песок Гвадалкивира, точно краска, истолченная в мельчайший порошок. Когда из вспоротого брюха лошади фонтаном лилась кровь, Хуану казалось, что он видит перед собой цвета национального флага, подобного тем, что реяли над крышей цирка.
* - Но настал день, - продолжал Руис с тонкой усмешкой, - когда инквизиция стала хиреть. Всё временно в нашем мире. Инквизиция угасла от дряхлости значительно раньше, чем её отменили инволюционные законы. Она устала существовать; мир изменил свой облик… Инквизиции не хватало соответствующей обстановки; ей стало как-то совестно жечь людей и разыгрывать комедию отречения от ереси…
* * *
Хорошая книжка. Из-за неё вспомнила «Сандро из Чегема» Искандера и его Широколобого. Надо бы перечитать.
P. S.: чёрно-белые иллюстрации в книжке - от Натана Альтмана, и это нечто!
Начну с того, что повесть «Хутор», конечно, не про хутор. Один из самых ярких испанских писателей, пропагандист, депутат и социалист-романтик Ибаньес писал всё же про родные просторы, посему «хутор», ставший оным с легкой руки наших переводчиков, на самом деле «уэрта» - huerta - орошаемый участок земли в сельскохозяйственных регионах Испании. Например, в Валенсии. Впрочем, полагаю, «хутор» тех же корней.
Однако читая произведения сборника, не можешь согласиться, что автор - социалист. Может, всё же мечущийся анархист, почвенник с уклоном в национализм? Или всё вместе? Социалист не может с таким наслаждением описывать вышивку золотом и шёлковые розовые мужские (!) чулки, а почвенник вряд ли восторгался бы американскими королями-переселенцами. Или восторгался бы?
В чём точно можно быть уверенным, так это в писательской чуткости Ибаньеса, даром что его обвиняли в невнятности стиля. Некоторые эпизоды разбудили всё самое прекрасное из воспоминаний об Испании, немного объяснив, сделав понятнее ярких, эмоциональных, порывисто-горячих испанцев. Цитатно.
* … а дальше, в глубине подвала, стояла массивная телега, на которой привозилось вино из самых дальних провинций… Здесь хранились сокровища Копы, о которых с благоговейным уважением говорили все пьяницы уэрты. Ему одному была известна тайна этих бочек; взгляд его, проникая сквозь старые бочарные доски, оценивал достоинство содержащейся там крови: он был верховным жрецом этого храма алкоголя, и, желая угостить кого-нибудь, он подносил с таким благоговением, точно держал в руках дарохранительницу, стакан, в котором искрилась прозрачная влага цвета красного топаза с брильянтовой короной, отливающей всеми цветами радуги.
* … хутор загорелся в одно мгновение… часть глинобитной стены обвалилась, и через чёрный, зияющий провал молнией вылетело ужасное чудовище с развевающийся по ветру огненной гривой и хвостом, напоминающим огненную метлу; оно извергало дым из ноздрей и распространяло вокруг себя зловонный запах горелых волос. Это была их лошадь…
* Все были уверены, что [матадору] Гальярдо суждено умереть на арене от рогов быка, и именно эта уверенность заставляла публику аплодировать ему с кровожадным восторгом, - так мизантроп следит с жестоким интересом за работой укротителя, дожидаясь часа, когда звери наконец разорвут его… Гальярдо обожали именно потому, что считали его гибель неизбежной.
* Сама арена оказывала волшебное действие на его суеверную душу. Ему припомнились просторные цирки Валенсии и Барселоны, посыпанные светлым песком, тёмная земля цирков на севере и красноватая почва большого мадридского цирка. Севильский песок отличался от всех других - ярко-жёлтый песок Гвадалкивира, точно краска, истолченная в мельчайший порошок. Когда из вспоротого брюха лошади фонтаном лилась кровь, Хуану казалось, что он видит перед собой цвета национального флага, подобного тем, что реяли над крышей цирка.
* - Но настал день, - продолжал Руис с тонкой усмешкой, - когда инквизиция стала хиреть. Всё временно в нашем мире. Инквизиция угасла от дряхлости значительно раньше, чем её отменили инволюционные законы. Она устала существовать; мир изменил свой облик… Инквизиции не хватало соответствующей обстановки; ей стало как-то совестно жечь людей и разыгрывать комедию отречения от ереси…
* * *
Хорошая книжка. Из-за неё вспомнила «Сандро из Чегема» Искандера и его Широколобого. Надо бы перечитать.
P. S.: чёрно-белые иллюстрации в книжке - от Натана Альтмана, и это нечто!
Письма художников к Д. Д. Бурлюку. Н. Готова, В. Поляков. Перевод фрагментов писем А. Жук. Издательство Грюндриссе, 2018.
Немного расширю обзор, когда-то написанный для Лимонарта. Есть мнение, что узнать суть человека можно по его дневникам, но мне кажется, что ничуть не меньше личность раскрывает переписка. Письма, открытки, записки и комментарии (в том числе - на полях страниц в книге) - всё это характеризует автора, попутно раскрывая нюансы его взаимоотношений с получателями, переменчивость интересов и частное видение разных событий.
Бурлюка люблю нежно, давно и всепрощающе: яркая творческая юность, стремление к искусству, поддерживаемое семьей, Маяковский и «Гилея», безумные вихри революции, Гражданской войны и футуризма, Дальний Восток 20-х и эмиграция в США. Что же в книжке?
А там - Додя, Додичка, уважаемый Давид Давидович. Многогранный, внимательный, ищущий, который всё-таки добивается искреннего интереса североамериканской публики (в книге представлена переписка с 30-х годов) и старательно подтягивает туда всё своё и всех своих. И вот читаешь снисходительного Малевича, нервного Григорьева, чуть робкого и искренне тёплого Пальмова...
Думаю, Бурлюк очень хотел остаться если не признанным Родиной, то хотя бы не забытым. И потому вся эта переписка, потому бесконечная вереница посылок с альбомами, журналами, каталогами, книжками. Иногда даже слишком настойчиво, навязчиво, настырно, часто... Но зато мы получили замечательный и ценный архив, по которому можно восстановить «картинку» той жизни, той эпохи.
Цитатно.
* [Малевич] Итак, я «философски» буду относиться к Америке, ибо она ничем не отличается от других стран. Кручёных лопает клопа. А знаете, не забыли ли Школьника Ёсю - умер, значит уже сколько наших перешло в материалистическое механическое обращение. Я - тоже: невроз сердечной области. Думаю, весной отправиться за границу. На осле в Париж к Ларионову, Гончаровой, а там как-нибудь и к Вам в New-Y. заеду с ослом, может быть, впустите…
* [Пальмов] На днях у меня был художник Греков, ахровец. Ты с ним учился в Одессе, я дал ему твой адрес, вероятно, скоро напишет тебе. Здесь он знаменит тем, что написал коня тов. Ворошилова…
* [Григорьев] Додичка, куда мы идём? Что творится с миром? Конец что ли это? Будь я в Америке, мы бы с тобой отыгрались хоть на школе, на учениках… но тут, в Европе, ты ни черта не сделаешь, все сволочи, бойкотируют русских, относятся унизительно, боятся конкуренции и занимаются доносами. И потом - это цвет эмиграции, старая сволочь революционная мстит… И творить стало ненужно и страшно: в сердце лезут, в мозги, в карман, под одеяло. А мы-то, художники, чувствуем и страдаем больше других. Бедные наши жёны! Бедные наши дети! Бедные наши сердца!
* [Циковский] Сегодня еду к Голуа. У него гостит Фуджита, японец, Вы его знаете. Голуа сидит пока на бобах в ожидании картошки или манны от Катерин Драер. Кэт купила картину, обещала посылать ежемесячно, и крах на бирже, и стоп… Пока живёт хорошо, пользуется кредитом от лавочников и молочников. Удим иногда рыбу на обед. Однажды наудили так, что и на ужин осталось. Сегодня еду к нему, буду кланяться…
* [Лентулов] То, что я Вам не писал - это ничего не значит - когда Вы видели или знали, что я писал письма? (это исключение - так как я очень хочу Вас видеть). Я очень Вас благодарю (хотя с запозданием на четверть века) за посланные мне книги. Я начал писать (не картины, а о балете). Но, складываются так обстоятельства, что мне придётся писать об искусстве и наших с Вами молодых годах…
* * *
Отличная книжка.
Немного расширю обзор, когда-то написанный для Лимонарта. Есть мнение, что узнать суть человека можно по его дневникам, но мне кажется, что ничуть не меньше личность раскрывает переписка. Письма, открытки, записки и комментарии (в том числе - на полях страниц в книге) - всё это характеризует автора, попутно раскрывая нюансы его взаимоотношений с получателями, переменчивость интересов и частное видение разных событий.
Бурлюка люблю нежно, давно и всепрощающе: яркая творческая юность, стремление к искусству, поддерживаемое семьей, Маяковский и «Гилея», безумные вихри революции, Гражданской войны и футуризма, Дальний Восток 20-х и эмиграция в США. Что же в книжке?
А там - Додя, Додичка, уважаемый Давид Давидович. Многогранный, внимательный, ищущий, который всё-таки добивается искреннего интереса североамериканской публики (в книге представлена переписка с 30-х годов) и старательно подтягивает туда всё своё и всех своих. И вот читаешь снисходительного Малевича, нервного Григорьева, чуть робкого и искренне тёплого Пальмова...
Думаю, Бурлюк очень хотел остаться если не признанным Родиной, то хотя бы не забытым. И потому вся эта переписка, потому бесконечная вереница посылок с альбомами, журналами, каталогами, книжками. Иногда даже слишком настойчиво, навязчиво, настырно, часто... Но зато мы получили замечательный и ценный архив, по которому можно восстановить «картинку» той жизни, той эпохи.
Цитатно.
* [Малевич] Итак, я «философски» буду относиться к Америке, ибо она ничем не отличается от других стран. Кручёных лопает клопа. А знаете, не забыли ли Школьника Ёсю - умер, значит уже сколько наших перешло в материалистическое механическое обращение. Я - тоже: невроз сердечной области. Думаю, весной отправиться за границу. На осле в Париж к Ларионову, Гончаровой, а там как-нибудь и к Вам в New-Y. заеду с ослом, может быть, впустите…
* [Пальмов] На днях у меня был художник Греков, ахровец. Ты с ним учился в Одессе, я дал ему твой адрес, вероятно, скоро напишет тебе. Здесь он знаменит тем, что написал коня тов. Ворошилова…
* [Григорьев] Додичка, куда мы идём? Что творится с миром? Конец что ли это? Будь я в Америке, мы бы с тобой отыгрались хоть на школе, на учениках… но тут, в Европе, ты ни черта не сделаешь, все сволочи, бойкотируют русских, относятся унизительно, боятся конкуренции и занимаются доносами. И потом - это цвет эмиграции, старая сволочь революционная мстит… И творить стало ненужно и страшно: в сердце лезут, в мозги, в карман, под одеяло. А мы-то, художники, чувствуем и страдаем больше других. Бедные наши жёны! Бедные наши дети! Бедные наши сердца!
* [Циковский] Сегодня еду к Голуа. У него гостит Фуджита, японец, Вы его знаете. Голуа сидит пока на бобах в ожидании картошки или манны от Катерин Драер. Кэт купила картину, обещала посылать ежемесячно, и крах на бирже, и стоп… Пока живёт хорошо, пользуется кредитом от лавочников и молочников. Удим иногда рыбу на обед. Однажды наудили так, что и на ужин осталось. Сегодня еду к нему, буду кланяться…
* [Лентулов] То, что я Вам не писал - это ничего не значит - когда Вы видели или знали, что я писал письма? (это исключение - так как я очень хочу Вас видеть). Я очень Вас благодарю (хотя с запозданием на четверть века) за посланные мне книги. Я начал писать (не картины, а о балете). Но, складываются так обстоятельства, что мне придётся писать об искусстве и наших с Вами молодых годах…
* * *
Отличная книжка.
Частные случаи. Борис Гройс. Перевод А. Матвеевой. Издательство «Ад Маргинем Пресс», 2020.
Бориса Гройса либо искренне любишь и зачитываешься, либо вообще не можешь его читать, ни в каких форматах и даже если заставлять. По крайней мере, в моем окружении так. И этот сборник эссе может стать для вас - если вы ещё ни разу не читали Гройса - «пилотный проектом».
А попробовать стоит. Эрудиция, авангардистская приверженность, словарная ёмкость лингвиста и математическое стремление превратить мысль в лаконичную формулу делает короткие произведения Гройса эссеистическими жемчужинами. Тем более, что пишет он об искусстве, затрагивая период с начала ХХ века и до наших дней и пытаясь не столько понять «что хотел сказать автор», сколько поделиться мыслями, почему он сказал именно так именно в этот момент, в этом «поле», с этими людьми, после этих событий…
Цитатно.
* Я не пытаюсь анализировать произведение [искусства] - его «содержание» или «месседж». Напротив, я пытаюсь уйти от произведения и посмотреть на мир взглядом, который уже не совсем мой, поскольку его модифицировала, изменила встреча с этим произведением. Я пытаюсь понимать искусство как практику, изменяющую взгляд и мышление, - как будто современные художники при всей своей полной внерелигиозности всё же умеют производить метанойю в зрительских душах.
* В контексте современного искусства стратегия создания личной коллекции, включающей в себя очевидно разнородные предметы, попавшие в неё по какому-то непонятному, тайному или даже случайному выбору, давно и хорошо знакома. Но, как правило, современные художники, собирающие свои коллекции или даже персональные музеи, используют реди-мейды, фотографии и видео, которые дают этим художникам возможность собирать свой собственный мир, а не создавать его… возможно, правильнее описывать их как возникновение нового типа авторства, который выражается не в акте производства, а в акте потребления или апроприации, - делегированного, присвоенного авторства post factum.
* … художественный авангард с самого начала был движим двумя противоположными желаниями: быть абсолютно современным и в то же время избежать привязки к своей собственной эпохе, чтобы следующий шаг исторического прогресса не отправил его в прошлое… Авангард хотел быть новым… Но, как ни парадоксально, именно это желание подчинило художников авангарда нарративу истории искусства, который, конечно, изначально основан на различении старого и нового, на посыле, что новое искусство возникает через сравнение со старым…
* История осознания Холокоста полна многочисленных и разнообразных попыток компенсировать понесённую утрату, восстановить и стабилизировать память о разрушенном и похороненном прошлом, ретроспективно возродить и разорванную еврейскую традицию, и утраченное наследие «хорошей немецкой культуры»… Это объясняет, почему в большинстве художественных произведений на тему Холокоста фигурируют фотографии, надписи на камнях, похожих на надгробия, и из этого рождается надежда на некое возрождение всех символов институциональной памяти…Ребекка Хорн в своём проекте использует совершенно иной подход. Её инсталляция, несомненно, тоже архив, но… другой - архив не памяти, а забвения. Собрание разбросанного пепла… Задача этого архива - не помочь нам загладить исторический разрыв и навести мосты через разлом, который отделяет нас от погибших, а наоборот: заявить о невозможности наладить такую связь между нами и выжженным прошлым.
* Смена режима… обычно сопровождается волной иконоборчества. Такие волны можно было наблюдать в случаях протестантизма, покорения испанцами Америки или недавние времена после падения социалистических режимов в Восточной Европе. Французские революционеры пошли другим путём: вместо того чтобы уничтожать сакральные и профанные предметы, принадлежавшие старому режиму, они их дефункционализировали - или, иначе говоря, эстетизировали. Французская революция превращала вещи старого режима в то, что мы сегодня называем искусством, то есть в предметы не для пользования, а для чистого созерцания.
* * *
Отличная книжка.
Бориса Гройса либо искренне любишь и зачитываешься, либо вообще не можешь его читать, ни в каких форматах и даже если заставлять. По крайней мере, в моем окружении так. И этот сборник эссе может стать для вас - если вы ещё ни разу не читали Гройса - «пилотный проектом».
А попробовать стоит. Эрудиция, авангардистская приверженность, словарная ёмкость лингвиста и математическое стремление превратить мысль в лаконичную формулу делает короткие произведения Гройса эссеистическими жемчужинами. Тем более, что пишет он об искусстве, затрагивая период с начала ХХ века и до наших дней и пытаясь не столько понять «что хотел сказать автор», сколько поделиться мыслями, почему он сказал именно так именно в этот момент, в этом «поле», с этими людьми, после этих событий…
Цитатно.
* Я не пытаюсь анализировать произведение [искусства] - его «содержание» или «месседж». Напротив, я пытаюсь уйти от произведения и посмотреть на мир взглядом, который уже не совсем мой, поскольку его модифицировала, изменила встреча с этим произведением. Я пытаюсь понимать искусство как практику, изменяющую взгляд и мышление, - как будто современные художники при всей своей полной внерелигиозности всё же умеют производить метанойю в зрительских душах.
* В контексте современного искусства стратегия создания личной коллекции, включающей в себя очевидно разнородные предметы, попавшие в неё по какому-то непонятному, тайному или даже случайному выбору, давно и хорошо знакома. Но, как правило, современные художники, собирающие свои коллекции или даже персональные музеи, используют реди-мейды, фотографии и видео, которые дают этим художникам возможность собирать свой собственный мир, а не создавать его… возможно, правильнее описывать их как возникновение нового типа авторства, который выражается не в акте производства, а в акте потребления или апроприации, - делегированного, присвоенного авторства post factum.
* … художественный авангард с самого начала был движим двумя противоположными желаниями: быть абсолютно современным и в то же время избежать привязки к своей собственной эпохе, чтобы следующий шаг исторического прогресса не отправил его в прошлое… Авангард хотел быть новым… Но, как ни парадоксально, именно это желание подчинило художников авангарда нарративу истории искусства, который, конечно, изначально основан на различении старого и нового, на посыле, что новое искусство возникает через сравнение со старым…
* История осознания Холокоста полна многочисленных и разнообразных попыток компенсировать понесённую утрату, восстановить и стабилизировать память о разрушенном и похороненном прошлом, ретроспективно возродить и разорванную еврейскую традицию, и утраченное наследие «хорошей немецкой культуры»… Это объясняет, почему в большинстве художественных произведений на тему Холокоста фигурируют фотографии, надписи на камнях, похожих на надгробия, и из этого рождается надежда на некое возрождение всех символов институциональной памяти…Ребекка Хорн в своём проекте использует совершенно иной подход. Её инсталляция, несомненно, тоже архив, но… другой - архив не памяти, а забвения. Собрание разбросанного пепла… Задача этого архива - не помочь нам загладить исторический разрыв и навести мосты через разлом, который отделяет нас от погибших, а наоборот: заявить о невозможности наладить такую связь между нами и выжженным прошлым.
* Смена режима… обычно сопровождается волной иконоборчества. Такие волны можно было наблюдать в случаях протестантизма, покорения испанцами Америки или недавние времена после падения социалистических режимов в Восточной Европе. Французские революционеры пошли другим путём: вместо того чтобы уничтожать сакральные и профанные предметы, принадлежавшие старому режиму, они их дефункционализировали - или, иначе говоря, эстетизировали. Французская революция превращала вещи старого режима в то, что мы сегодня называем искусством, то есть в предметы не для пользования, а для чистого созерцания.
* * *
Отличная книжка.
Русский Амстердам. А. Десницкий. Издательство «Даръ», 2017.
Занятный сборник непродолжительных произведений от писателя, сочетающего лукавость, меркантильность и банальную жадность (хотя бы в отношении букв) с мягкими бликами душевности, которая может быть только у очень мудрого, глубокого человека. Если знаете, что ещё написал Десницкий, то поймёте, о какой именно душевности идёт речь, но эта книга Андрея Сергеевича - мирская, прям совсем, прям донельзя. Тем интереснее.
Не могу сказать, что все составляющие книги понравились, но с современниками у меня и без Десницкого всё сложно. К нему те же претензии, что и к прочим: не высушил задумку, недопрессовал ее, недофильтровал. Получили неплохую книжку с вкраплениями гениальности, но можно было больше. В следующий раз?..
Цитатно.
* … как описать тому, кто не покидал впопыхах Москву, матерящуюся по очередям конца 1991 года, ради города, где еда в магазине – не пожарный набат, а симфония Моцарта?
* - Ребята, надо выпить. За конец прекрасной эпохи.
- Стоя, не чокаясь, - поддержал Леша.
- Да, конечно! - кивнул Сережа.
- Мальчики, там бордо… - встрепенулась Нинка.
- Who’s commemoration? - донеслось из англоязычного угла.
- Sowjetunie, - ответили из голландского. И люди начали - почти всерьез - подниматься.
Огромный негр-американец безукоризненно точно и красиво запел без слов мелодию советского гимна. Все стояли… У кого оказалось налито - присоединились, а остальным было неудобно булькать под траурный тост. Хохма перестала быть хохмой.
* Когда через час он вернулся на условленное место, полиция была уже там. Здоровенный детина выламывал саксофон из Вовкиных рук, а тот не хотел отдавать… Наконец, первый полицейский здорово крутанул инструмент, и новенький саксофон, блеснув в воздухе, звонко грохнулся о мостовую и распался на составные части. Вовка ахнул и нагнулся за «дудкой»… Что-то опять звякнуло, и еще раз, второй детина что-то сказал первому, они повернулись и медленно пошли прочь. Вовка сидел на корточках и плакал. Саша подошел, сел рядом и почему-то стал нежно гладить металическую трубку со свежей вмятиной на боку…
* … Как ни долго длится похмелье, а когда-то народ и опомнится. Затоскует об утраченном. Но прошлое прошло. Кто тогда не пожалеет о нём, у того нет сердца, а кто захочет в него вернуться – у того нет головы. Поубивает друг друга, не без этого, думаю, крови много прольется, как попрут одни за сказочный коммунизм, какого не было, а другие на них за сказочную демократию, какой тоже не будет...
* Средиземное море тихо вздыхало и блестело под луной, ждали завтрашнего утра белые пластиковые топчаны, сиял вдали огнями отель… А двое пьяных мужиков сидели в обнимку у самой воды и рычали старинную песню советских туристов: «Не нужен нам берррег турррецкий»… И было им даже что-то вроде счастья.
* * *
Неплохая книжка. А к Десницкому мы ещё вернёмся.
Занятный сборник непродолжительных произведений от писателя, сочетающего лукавость, меркантильность и банальную жадность (хотя бы в отношении букв) с мягкими бликами душевности, которая может быть только у очень мудрого, глубокого человека. Если знаете, что ещё написал Десницкий, то поймёте, о какой именно душевности идёт речь, но эта книга Андрея Сергеевича - мирская, прям совсем, прям донельзя. Тем интереснее.
Не могу сказать, что все составляющие книги понравились, но с современниками у меня и без Десницкого всё сложно. К нему те же претензии, что и к прочим: не высушил задумку, недопрессовал ее, недофильтровал. Получили неплохую книжку с вкраплениями гениальности, но можно было больше. В следующий раз?..
Цитатно.
* … как описать тому, кто не покидал впопыхах Москву, матерящуюся по очередям конца 1991 года, ради города, где еда в магазине – не пожарный набат, а симфония Моцарта?
* - Ребята, надо выпить. За конец прекрасной эпохи.
- Стоя, не чокаясь, - поддержал Леша.
- Да, конечно! - кивнул Сережа.
- Мальчики, там бордо… - встрепенулась Нинка.
- Who’s commemoration? - донеслось из англоязычного угла.
- Sowjetunie, - ответили из голландского. И люди начали - почти всерьез - подниматься.
Огромный негр-американец безукоризненно точно и красиво запел без слов мелодию советского гимна. Все стояли… У кого оказалось налито - присоединились, а остальным было неудобно булькать под траурный тост. Хохма перестала быть хохмой.
* Когда через час он вернулся на условленное место, полиция была уже там. Здоровенный детина выламывал саксофон из Вовкиных рук, а тот не хотел отдавать… Наконец, первый полицейский здорово крутанул инструмент, и новенький саксофон, блеснув в воздухе, звонко грохнулся о мостовую и распался на составные части. Вовка ахнул и нагнулся за «дудкой»… Что-то опять звякнуло, и еще раз, второй детина что-то сказал первому, они повернулись и медленно пошли прочь. Вовка сидел на корточках и плакал. Саша подошел, сел рядом и почему-то стал нежно гладить металическую трубку со свежей вмятиной на боку…
* … Как ни долго длится похмелье, а когда-то народ и опомнится. Затоскует об утраченном. Но прошлое прошло. Кто тогда не пожалеет о нём, у того нет сердца, а кто захочет в него вернуться – у того нет головы. Поубивает друг друга, не без этого, думаю, крови много прольется, как попрут одни за сказочный коммунизм, какого не было, а другие на них за сказочную демократию, какой тоже не будет...
* Средиземное море тихо вздыхало и блестело под луной, ждали завтрашнего утра белые пластиковые топчаны, сиял вдали огнями отель… А двое пьяных мужиков сидели в обнимку у самой воды и рычали старинную песню советских туристов: «Не нужен нам берррег турррецкий»… И было им даже что-то вроде счастья.
* * *
Неплохая книжка. А к Десницкому мы ещё вернёмся.
Театральная история. А. Соломонов. Издательство «Альпина нон-фикшн», 2017.
Не знаю, видели ли вы, читали ли какие-то отзывы об этой книге, но слышать, наверное, что-то слышали. Яркий, триумфальный дебют, выпуклые (прекрасное слово!) персонажи, характерный и знающий слог, всё метко, всё уместно, всё сатирически. А как рукоплескали театральные актёры! Они, впрочем, всегда рукоплещут, когда про театр.
Книгу одолела со второго подхода. В первый раз взялась за неё после хвалебных од от друзей и знакомых. Ну, и автор, к тому же, бывший (и довольно давно) хабаровчанин. Но осилила лишь половину: в книге оказалось слишком много «болеющего» Соломонова. О чем речь? Смею предположить, что Артур Петрович предельно искренне описал свои личные мечтания, метания и актерские надежды, которые, увы, не сбылись и не оправдались. И растеклась профессиональная желчь…
Однако я не привыкла оставлять начатое на полпути. Во второй подход ранее прочитанное прошла решительным спринтом, игнорируя «болеющего», и взялась за оставшуюся половину. Как позже выяснилось, не зря взялась - именно тут случилось мне прозрение и счастье. Написано отлично. Местами иронично-тонко. Обидчиво. Устало. Очень, очень театрализовано. И знаете, была б я актёром, я б тоже рукоплескала.
Цитатно.
* Мы нашли друг друга: невостребованная актриса, проявляющая столько в общем-то неуместного филологического пыла, и неуспешный актёр, склонный к рефлексии. Эти достоинства нас украшали мало и ещё меньше помогали. Я думаю, что развились они от беспросветной неуспешности нашей. Вот если придавить траву - она выползет-прорастёт, но всё равно будет какая-то убогонькая.
* Он понимал, что унижен, унижен беспричинно, но винил не режиссера, а себя… Он вообще был склонен винить себя за любое несчастье, жертвой которого пал. Вместе с тем это была хитрость - ведь как только он признал бы себя невиновным, ему следом за этим пришлось бы признать себя бессильным… А потому лучше вспомнить (или придумать) преступление под неожиданно настигшее его наказание. Чтобы боль приходила как возмездие, а не как следствие случайной прихоти…
* За огромным сервированным столом сидел [меценат театра] Ипполит Карлович: чёрный костюм, непроницаемые глаза, приветливая улыбка… [читает донос]
- А вот ещё какие кошмары сообщены: «Что же будет проповедано со сцены нашего театра с помощью отца Лоренцо, кощунственно преображенного в буддийского монаха?.. Отец Лоренцо! - обратился Ипполит Карлович к господину Ганелю. - Кощунственно преображенный! Как тебе мои пончики?
- Я не ел ваши пончики, - ответил господин Ганель.
- А, ещё же не было. Десерта. Как долго мы сидим. Хорошо сидим. Но долго.
* … Будучи актёром-язычником, Ардалион должен был изображать отречение от Христа. Прямо на сцене он почувствовал присутствие Духа Святого. И отказался играть…
- А как Ардалион стал мучеником?
- Его бросили на раскалённую сковороду.
- Мученик Ардалион заслуживает восхищения.
- Мученики не восхищения заслуживают! - воскликнул отец Никодим. - Преклонения!
* [в храме во время отпевания, в адрес усопшего] Я не знаю глубинных миросозерцаний Преображенского… Но я полагаю, что ему было сложно, почти невозможно представить, что столь богатая натура вдруг, в одно мгновение перестанет быть. Я почти уверен, что Сергей понимал: загробной жизни не будет. По крайней мере для него.
- Отец Никоди-и-м! - простонал псаломщик. - Отец Никодим, это нонсенс!
Священник ласково поглядел на псаломщика.
- Тебе не идёт это слово, Фома…
* * *
Удивительно мало реакций на книгу со стороны православной церкви. Потом доберутся, наверное. А книжка хорошая. Не без самолюбования, конечно, но хорошая. Эпизодами - прям отличная, а я редко хвалю современников.
P. S.: а сегодня у автора день рождения.
Не знаю, видели ли вы, читали ли какие-то отзывы об этой книге, но слышать, наверное, что-то слышали. Яркий, триумфальный дебют, выпуклые (прекрасное слово!) персонажи, характерный и знающий слог, всё метко, всё уместно, всё сатирически. А как рукоплескали театральные актёры! Они, впрочем, всегда рукоплещут, когда про театр.
Книгу одолела со второго подхода. В первый раз взялась за неё после хвалебных од от друзей и знакомых. Ну, и автор, к тому же, бывший (и довольно давно) хабаровчанин. Но осилила лишь половину: в книге оказалось слишком много «болеющего» Соломонова. О чем речь? Смею предположить, что Артур Петрович предельно искренне описал свои личные мечтания, метания и актерские надежды, которые, увы, не сбылись и не оправдались. И растеклась профессиональная желчь…
Однако я не привыкла оставлять начатое на полпути. Во второй подход ранее прочитанное прошла решительным спринтом, игнорируя «болеющего», и взялась за оставшуюся половину. Как позже выяснилось, не зря взялась - именно тут случилось мне прозрение и счастье. Написано отлично. Местами иронично-тонко. Обидчиво. Устало. Очень, очень театрализовано. И знаете, была б я актёром, я б тоже рукоплескала.
Цитатно.
* Мы нашли друг друга: невостребованная актриса, проявляющая столько в общем-то неуместного филологического пыла, и неуспешный актёр, склонный к рефлексии. Эти достоинства нас украшали мало и ещё меньше помогали. Я думаю, что развились они от беспросветной неуспешности нашей. Вот если придавить траву - она выползет-прорастёт, но всё равно будет какая-то убогонькая.
* Он понимал, что унижен, унижен беспричинно, но винил не режиссера, а себя… Он вообще был склонен винить себя за любое несчастье, жертвой которого пал. Вместе с тем это была хитрость - ведь как только он признал бы себя невиновным, ему следом за этим пришлось бы признать себя бессильным… А потому лучше вспомнить (или придумать) преступление под неожиданно настигшее его наказание. Чтобы боль приходила как возмездие, а не как следствие случайной прихоти…
* За огромным сервированным столом сидел [меценат театра] Ипполит Карлович: чёрный костюм, непроницаемые глаза, приветливая улыбка… [читает донос]
- А вот ещё какие кошмары сообщены: «Что же будет проповедано со сцены нашего театра с помощью отца Лоренцо, кощунственно преображенного в буддийского монаха?.. Отец Лоренцо! - обратился Ипполит Карлович к господину Ганелю. - Кощунственно преображенный! Как тебе мои пончики?
- Я не ел ваши пончики, - ответил господин Ганель.
- А, ещё же не было. Десерта. Как долго мы сидим. Хорошо сидим. Но долго.
* … Будучи актёром-язычником, Ардалион должен был изображать отречение от Христа. Прямо на сцене он почувствовал присутствие Духа Святого. И отказался играть…
- А как Ардалион стал мучеником?
- Его бросили на раскалённую сковороду.
- Мученик Ардалион заслуживает восхищения.
- Мученики не восхищения заслуживают! - воскликнул отец Никодим. - Преклонения!
* [в храме во время отпевания, в адрес усопшего] Я не знаю глубинных миросозерцаний Преображенского… Но я полагаю, что ему было сложно, почти невозможно представить, что столь богатая натура вдруг, в одно мгновение перестанет быть. Я почти уверен, что Сергей понимал: загробной жизни не будет. По крайней мере для него.
- Отец Никоди-и-м! - простонал псаломщик. - Отец Никодим, это нонсенс!
Священник ласково поглядел на псаломщика.
- Тебе не идёт это слово, Фома…
* * *
Удивительно мало реакций на книгу со стороны православной церкви. Потом доберутся, наверное. А книжка хорошая. Не без самолюбования, конечно, но хорошая. Эпизодами - прям отличная, а я редко хвалю современников.
P. S.: а сегодня у автора день рождения.