Искусство с 1989 года. Келли Гровье. Перевод О. Гавриковой. Издательство «Ад Маргинем Пресс», 2019.
Сегодня повторюсь про ещё одну книжку, о которой рассказывала в Лимонарте. Эта книга - не справочник и не словарь, она больше похожа на учебное пособие с хронологическим следованием и историческими отсылками. А ещё в ней нравится толковое разбиение на главы: вот тебе симбиоз науки и искусства, вот значение тела в современном арте, а вот - слова и буквы в нашем языковом поколении.
Без предварительной подготовки, полагаю, книжку читать непросто, но и с серьезной подготовкой в ней удастся обнаружить много интересного. Автор смешивает, параллелит, дает имена и отсылки, ищет отзвуки. В книжке много имён с фотографическими примерами работ, много названий и дат, немного авторских домысливаний. Со многим из этих домысливаний хочется спорить, ещё больше тянет обсуждать и делиться уже своим мнением. Книжка - как провокатор высказывания.
Цитатно.
* ... Обещание огромной выгоды привлекает класс частных коллекционеров, чей главный интерес, похоже, теперь определён не столько непреходящим значением приобретаемых ими объектов, сколько выгодами вторичной продажи. «Новая задача искусства, - как сказал критик Роберт Хьюз в 2008 году, - висеть на стене и дорожать».
* Три года спустя дебаты разогрелись с новой силой: поводом послужило открытие Хёрстом выставки, на которой в отдельных витринах были представлены двенадцать отрубленных бычьих голов, с эпатажно-религиозным названием «Двенадцать учеников». Зрителей будоражил вопрос, действительно ли работа, на первый взгляд представляющая собой не более чем эксперимент в университетской лаборатории, может достигнуть художественной глубины за счёт своего теологически провокационного названия.
* В 1999 году Сьерра нанял на минимальную ставку группу безработных толкать бетонные блоки вокруг галереи, напоминая тем самым об абсурдном труде... акция демонстрировала… бессмысленность самих напряженных усилий, организация которых художником предполагала… привлечение внимания к легкомысленной растрате жизни…
* Возможность разбить время на мерцающие составные единицы завораживала художников с тех пор, как что лет тому назад стал сенсацией футуристский шедевр Марселя Дюшана 1912 года «Обнаженная, спускающаяся по лестнице, номер 2». Дюшановское расщепление… снова возникает в парящем оммаже… посвящении белорусской гимнастке Ольге Корбут… Притягательная грация Корбут, нашинкованная Маккензи в застывшие фрагменты, выстроенные разделёнными полосками, пронзительно обрушивает любые ключевые аллюзии на современную культурную историю, предлагая бесконечную петлю жизни и её изображения.
* ... привлёк внимание к двум конкурирующим художественным тенденциям: почти безграничной власти букв и слов и их жесткому стиранию.
* * *
Отличная книжка. Особенно, если вы не очень разбираетесь в современном искусстве.
Сегодня повторюсь про ещё одну книжку, о которой рассказывала в Лимонарте. Эта книга - не справочник и не словарь, она больше похожа на учебное пособие с хронологическим следованием и историческими отсылками. А ещё в ней нравится толковое разбиение на главы: вот тебе симбиоз науки и искусства, вот значение тела в современном арте, а вот - слова и буквы в нашем языковом поколении.
Без предварительной подготовки, полагаю, книжку читать непросто, но и с серьезной подготовкой в ней удастся обнаружить много интересного. Автор смешивает, параллелит, дает имена и отсылки, ищет отзвуки. В книжке много имён с фотографическими примерами работ, много названий и дат, немного авторских домысливаний. Со многим из этих домысливаний хочется спорить, ещё больше тянет обсуждать и делиться уже своим мнением. Книжка - как провокатор высказывания.
Цитатно.
* ... Обещание огромной выгоды привлекает класс частных коллекционеров, чей главный интерес, похоже, теперь определён не столько непреходящим значением приобретаемых ими объектов, сколько выгодами вторичной продажи. «Новая задача искусства, - как сказал критик Роберт Хьюз в 2008 году, - висеть на стене и дорожать».
* Три года спустя дебаты разогрелись с новой силой: поводом послужило открытие Хёрстом выставки, на которой в отдельных витринах были представлены двенадцать отрубленных бычьих голов, с эпатажно-религиозным названием «Двенадцать учеников». Зрителей будоражил вопрос, действительно ли работа, на первый взгляд представляющая собой не более чем эксперимент в университетской лаборатории, может достигнуть художественной глубины за счёт своего теологически провокационного названия.
* В 1999 году Сьерра нанял на минимальную ставку группу безработных толкать бетонные блоки вокруг галереи, напоминая тем самым об абсурдном труде... акция демонстрировала… бессмысленность самих напряженных усилий, организация которых художником предполагала… привлечение внимания к легкомысленной растрате жизни…
* Возможность разбить время на мерцающие составные единицы завораживала художников с тех пор, как что лет тому назад стал сенсацией футуристский шедевр Марселя Дюшана 1912 года «Обнаженная, спускающаяся по лестнице, номер 2». Дюшановское расщепление… снова возникает в парящем оммаже… посвящении белорусской гимнастке Ольге Корбут… Притягательная грация Корбут, нашинкованная Маккензи в застывшие фрагменты, выстроенные разделёнными полосками, пронзительно обрушивает любые ключевые аллюзии на современную культурную историю, предлагая бесконечную петлю жизни и её изображения.
* ... привлёк внимание к двум конкурирующим художественным тенденциям: почти безграничной власти букв и слов и их жесткому стиранию.
* * *
Отличная книжка. Особенно, если вы не очень разбираетесь в современном искусстве.
Капитан и Ледокол. Повесть-иллюстрация. С. И. Гольдфарб. Издательство «РуДа», 2022.
Книжку купила на книжной ярмарке, обратясь к представителю издательства с вопросом «А у вас есть что-нибудь про Омск 1918-1920-х годов?». Про Омск не нашлось, но нашлась это вроде-морское произведение, которое, на самом деле, про Байкал, Кругобайкальскую железную дорогу, покорение озёрных льдов и пресечение бюрократических препонов.
В целом, у автора получилась приятная маленькая книжка с историческими (вполне реализованными) амбициями. А ещё это повесть, которая очень хотела стать романом, но немножко не доросла. Романтическая часть, впрочем, осталась, смешавшись с историей Гражданской войны, реалиями юного советского государства, суровой мужской дружбой и исследованиями Арктики. Чрезвычайно занятный микс.
Цитатно.
* А иногда, когда хотелось попугать отважных путешественников, рыбаков и охотников, Байкал позволял себе слегка почудить. Он загодя замораживал природный газ на глубине. Время от времени подо льдом вспыхивало пламя - это воспламенялся газ. Ну как тут не удивиться, испугаться и затаить дыхание от восторга, глядя на полыхающий подо льдом газовый факел.
* Русин внешне никак не тянул на начальника. Был он худощав, небольшого роста, так что и не поймёшь, то от он возвышался над письменным столом, то от стол над ним. Выбился к должности из старых спецов и, следовательно, был далеко не молод. Френч, фуражка должны были бы добавить суровости и властности, но они странным образом работали на образ наоборот: превращали Русинова в интеллигентного спеца старого розлива. К тому же он правильно говорил и делал ударения в словах как положено… Господи, он и ругаться-то как следует не умел…
* Чехи, однако, поспокойнее колчаковцев были. Хоть и грабили с размахом, но стреляли мирное население редко. А вот колчаковцы, те, значит, свои, и лютовали, как говорится, по-сродственному, от души.
* Офицер вперёд вышел, обвёл нас всех взглядом и тихо так говорит: «За то, что дважды мне нервы портили, одну душу загублю - впредь неповадно будет». Глазами зырк-зырк и на меня пальцем ткнул… Бабы опять в крик. А офицер как пальнёт в воздух из револьвера. Не выношу, кричит, слёз и визга. А чтобы всё по обычаю - последнее желание готов исполнить… Хочу, говорю, умереть на пионовой поляне, там пусть и схоронят. Офицер рукой махнул, и солдатики исполнять приказ бросились… Метров двести ещё и к ручью свернули… и ахнули солдатики. Унтер злющий, и тот тот открыл. Словно кровью залита поляна - вся в пионах…
* А знаешь, кем я хотел стать до того, как появился Ледокол? Почтальонкой! Да-да-да, именно почтальонкой. В детстве к нам в дом приходила женщина-почтальон и приносила дедовскую пенсию. И всякий раз он давал мне металлическую денежку - когда копейку, когда пятачок, а по большим праздникам целый полтинник. Тогда-то мне, мальцу, думалось, что работать на почте лучше всего…
* * *
Хорошая книжка.
#conread1920
Книжку купила на книжной ярмарке, обратясь к представителю издательства с вопросом «А у вас есть что-нибудь про Омск 1918-1920-х годов?». Про Омск не нашлось, но нашлась это вроде-морское произведение, которое, на самом деле, про Байкал, Кругобайкальскую железную дорогу, покорение озёрных льдов и пресечение бюрократических препонов.
В целом, у автора получилась приятная маленькая книжка с историческими (вполне реализованными) амбициями. А ещё это повесть, которая очень хотела стать романом, но немножко не доросла. Романтическая часть, впрочем, осталась, смешавшись с историей Гражданской войны, реалиями юного советского государства, суровой мужской дружбой и исследованиями Арктики. Чрезвычайно занятный микс.
Цитатно.
* А иногда, когда хотелось попугать отважных путешественников, рыбаков и охотников, Байкал позволял себе слегка почудить. Он загодя замораживал природный газ на глубине. Время от времени подо льдом вспыхивало пламя - это воспламенялся газ. Ну как тут не удивиться, испугаться и затаить дыхание от восторга, глядя на полыхающий подо льдом газовый факел.
* Русин внешне никак не тянул на начальника. Был он худощав, небольшого роста, так что и не поймёшь, то от он возвышался над письменным столом, то от стол над ним. Выбился к должности из старых спецов и, следовательно, был далеко не молод. Френч, фуражка должны были бы добавить суровости и властности, но они странным образом работали на образ наоборот: превращали Русинова в интеллигентного спеца старого розлива. К тому же он правильно говорил и делал ударения в словах как положено… Господи, он и ругаться-то как следует не умел…
* Чехи, однако, поспокойнее колчаковцев были. Хоть и грабили с размахом, но стреляли мирное население редко. А вот колчаковцы, те, значит, свои, и лютовали, как говорится, по-сродственному, от души.
* Офицер вперёд вышел, обвёл нас всех взглядом и тихо так говорит: «За то, что дважды мне нервы портили, одну душу загублю - впредь неповадно будет». Глазами зырк-зырк и на меня пальцем ткнул… Бабы опять в крик. А офицер как пальнёт в воздух из револьвера. Не выношу, кричит, слёз и визга. А чтобы всё по обычаю - последнее желание готов исполнить… Хочу, говорю, умереть на пионовой поляне, там пусть и схоронят. Офицер рукой махнул, и солдатики исполнять приказ бросились… Метров двести ещё и к ручью свернули… и ахнули солдатики. Унтер злющий, и тот тот открыл. Словно кровью залита поляна - вся в пионах…
* А знаешь, кем я хотел стать до того, как появился Ледокол? Почтальонкой! Да-да-да, именно почтальонкой. В детстве к нам в дом приходила женщина-почтальон и приносила дедовскую пенсию. И всякий раз он давал мне металлическую денежку - когда копейку, когда пятачок, а по большим праздникам целый полтинник. Тогда-то мне, мальцу, думалось, что работать на почте лучше всего…
* * *
Хорошая книжка.
#conread1920
Ночной полёт. Сборник. Антуан де Сент-Экзюпери. Перевод М. Ваксмахера, Д. Кузьмина и Н. Галь. Издательство АСТ, 2003.
В очередной раз перечитала, в очередной раз напомнила себе, что Экзюпери не очень-то и люблю, но… Знаете, его невозможно не читать. Если уж начал - жаль отрываться, тянет узнать, напомнить, всколыхнуть в памяти, потом чуть сощуриться, когда попадает в самую больную точку. А старина Антуан чрезвычайно часто попадает!
Дело в том, что любое произведение Экзюпери - это сборище цитат, мудрых мыслей и ярких броских фраз. И пишу без скепсиса; он всегда так писал, выжимая, извлекая из языка самую суть, виртуозно и талантливо причесывая все возможные шероховатости. Хотя есть у меня подозрение, что всему виной - французский язык… Как бы то ни было, писал он так, что сейчас тянет цитировать его в соцсетях и в статусах мессенджеров. Со вздохом, конечно. Таким, глубокомысленным.
В данном сборнике представлены три произведения - «Южный почтовый», «Ночной полёт» и «Планета людей», и каждое - прекрасный образчик всего самого-самого от Экзюпери. И либо ты всё это любишь и наслаждаешься, либо всё равно ничего не поделаешь, читать будешь, потому что его невозможно не читать. Он… пронзительный. И истинный сын эпохи.
Цитатно.
* … Ещё две гостиницы вообще не отзывались… «Гостиница Надежды и Англии». Коммивояжёрам скидки.
- Обопритесь на мою руку, Женевьева… Да-да, комнату. Жена нездорова, скорее грогу ей. Грогу, и погорячее!
Коммивояжёрам скидки. Откуда в этих словах столько тоски?
- Сядьте в кресло, вам будет легче.
Почему всё не несут грог? Коммивояжёрам скидки…
* [проповедник в Соборе парижской Богоматери - как бы словами Христа] «Я есмь источник всякой жизни… Я любовь, что входит в вас и пребывает вовеки. А вы выступаете против меня с Маркионом и Четвёртым Евангелием. Вы приступаете ко мне с разговорами об интерполяциях. Вы заступаете мне путь своей жалкой человеческой логикой, я же тот, кто выше всякой логики, и пришёл разрешить вас от неё… О кабинетное племя маловеров! Вы исчислили путь звезды - но разве изведали вы её?.. я тот, кто возлюбил человека…».
«Какое отчаяние! - думал Бернис. - Где же вера? Я не слышал никакой веры - только крик отчаяния».
* Видите ли, Робино, - говорил Ривьер, - в жизни нет готовых решений. В жизни есть силы, которые движутся. Нужно их создавать. Тогда придут и решения.
* … рано поутру мы в Касабланке… отправимся в город. Иные маленькие бистро на рассвете уже открыты… Мы усядемся за столик, нам подадут свежие рогалики и кофе с молоком… Так старой крестьянке трудно было бы ощутить Бога, не будь у неё яркого образка, наивной ладанки, чёток; чтобы мы услыхали, с нами надо говорить простым и понятным языком. Так радость жизни воплотилась для меня в первом глотке ароматного обжигающего напитка, в смеси кофе, молока и пшеницы - в этих узах, что соединяют нас… со всей Землёй…
* Мы едва успели обзавестись привычками, а каждый шаг по пути прогресса уводил нас всё дальше от них, и вот мы - скитальцы, мы ещё не успели создать себе отчизну… Упиваясь своими успехами, мы служили прогрессу - прокладывали железные дороги, строили заводы, бурили нефтяные скважины. И как-то забыли, что всё это для того и создавалось, чтобы служить людям… Надо вдохнуть жизнь в новый дом, у которого ещё нет своего лица. Для одних истина заключалась в том, чтобы строить, для других она в том, чтобы обжить.
* * *
По стилистике на этот сборник очень похожа «Павана» Робертса. А Антуан де Сент-Экзюпери на некоторых солидных фото очень похож на похудевшего Аль Капоне )
В общем, хорошая книжка.
В очередной раз перечитала, в очередной раз напомнила себе, что Экзюпери не очень-то и люблю, но… Знаете, его невозможно не читать. Если уж начал - жаль отрываться, тянет узнать, напомнить, всколыхнуть в памяти, потом чуть сощуриться, когда попадает в самую больную точку. А старина Антуан чрезвычайно часто попадает!
Дело в том, что любое произведение Экзюпери - это сборище цитат, мудрых мыслей и ярких броских фраз. И пишу без скепсиса; он всегда так писал, выжимая, извлекая из языка самую суть, виртуозно и талантливо причесывая все возможные шероховатости. Хотя есть у меня подозрение, что всему виной - французский язык… Как бы то ни было, писал он так, что сейчас тянет цитировать его в соцсетях и в статусах мессенджеров. Со вздохом, конечно. Таким, глубокомысленным.
В данном сборнике представлены три произведения - «Южный почтовый», «Ночной полёт» и «Планета людей», и каждое - прекрасный образчик всего самого-самого от Экзюпери. И либо ты всё это любишь и наслаждаешься, либо всё равно ничего не поделаешь, читать будешь, потому что его невозможно не читать. Он… пронзительный. И истинный сын эпохи.
Цитатно.
* … Ещё две гостиницы вообще не отзывались… «Гостиница Надежды и Англии». Коммивояжёрам скидки.
- Обопритесь на мою руку, Женевьева… Да-да, комнату. Жена нездорова, скорее грогу ей. Грогу, и погорячее!
Коммивояжёрам скидки. Откуда в этих словах столько тоски?
- Сядьте в кресло, вам будет легче.
Почему всё не несут грог? Коммивояжёрам скидки…
* [проповедник в Соборе парижской Богоматери - как бы словами Христа] «Я есмь источник всякой жизни… Я любовь, что входит в вас и пребывает вовеки. А вы выступаете против меня с Маркионом и Четвёртым Евангелием. Вы приступаете ко мне с разговорами об интерполяциях. Вы заступаете мне путь своей жалкой человеческой логикой, я же тот, кто выше всякой логики, и пришёл разрешить вас от неё… О кабинетное племя маловеров! Вы исчислили путь звезды - но разве изведали вы её?.. я тот, кто возлюбил человека…».
«Какое отчаяние! - думал Бернис. - Где же вера? Я не слышал никакой веры - только крик отчаяния».
* Видите ли, Робино, - говорил Ривьер, - в жизни нет готовых решений. В жизни есть силы, которые движутся. Нужно их создавать. Тогда придут и решения.
* … рано поутру мы в Касабланке… отправимся в город. Иные маленькие бистро на рассвете уже открыты… Мы усядемся за столик, нам подадут свежие рогалики и кофе с молоком… Так старой крестьянке трудно было бы ощутить Бога, не будь у неё яркого образка, наивной ладанки, чёток; чтобы мы услыхали, с нами надо говорить простым и понятным языком. Так радость жизни воплотилась для меня в первом глотке ароматного обжигающего напитка, в смеси кофе, молока и пшеницы - в этих узах, что соединяют нас… со всей Землёй…
* Мы едва успели обзавестись привычками, а каждый шаг по пути прогресса уводил нас всё дальше от них, и вот мы - скитальцы, мы ещё не успели создать себе отчизну… Упиваясь своими успехами, мы служили прогрессу - прокладывали железные дороги, строили заводы, бурили нефтяные скважины. И как-то забыли, что всё это для того и создавалось, чтобы служить людям… Надо вдохнуть жизнь в новый дом, у которого ещё нет своего лица. Для одних истина заключалась в том, чтобы строить, для других она в том, чтобы обжить.
* * *
По стилистике на этот сборник очень похожа «Павана» Робертса. А Антуан де Сент-Экзюпери на некоторых солидных фото очень похож на похудевшего Аль Капоне )
В общем, хорошая книжка.
Биробиджанское дело. Хроники страшного времени. Исроэл Эмиот. Перевод З. Вейцман. Издательство «Биробиджан», 2020.
Книжка, конечно, своеобразная. После прочтения Эмиот - для меня лично - встал в один ряд с Солженицыным и Шаламовым. Бытописание, судьбы промелькнувших рядом людей, перемалывающая жизни система советского дознания и правосудия (а также доноса), удивительная искренность и поддержка внутри лагерей и столь же удивительное изживание и гнобление - всё то же. Правда, бэкграунд у Эмиота совсем иной…
После этой книжки захотелось узнать больше о существовании еврейской диаспоры в Советском Союзе, потому как кроме идеалистического мифа о Биробиджане да жизни двух-трёх художников я ничего и не знаю. И про громкие всесоюзные дела против евреев я тоже мало чего знаю. И куда, где, как распределились, рассредоточились все эти отчаянные люди, поехавшие на Дальний Восток создавать единую и прекрасную Еврейскую автономную область - этого я тоже почти не знаю. А надо бы.
Цитатно.
* Председатель ВЦИК открыто говорил о том, что Биробиджан должен стать Еврейской республикой. Только проживая компактно, евреи смогут развивать свою государственность и сберечь свою национальную культуру. Я ухватился за эту идею, хотя Илья Эренбург ещё тогда, на пленуме, бушевал:
- Вы хотите создать новые гетто!
* Однажды [в Хабаровске] меня определили в просторную чистую камеру… моему взору предстали три японских генерала в своей амуниции. Старший из них - низкорослый, полноватый, с белой седой бородкой, спросил меня по-немецки, кто я такой и откуда. И тут же отрекомендовался: генерал-полковник Усуруфу… длительное время генерал Усуруфу занимал пост военного атташе в посольстве Японии в Берлине… В годы Второй Мировой войны Усуруфу был заместителем генерала Отодзо Ямады, командующего Квантунской армией…
* Из всех врачей больницы [Тайшетлага] невропатолог Н. выглядел самым интеллигентным и остроумным, и потому вести с ним беседы было сплошным удовольствием. Сведущий в немецкой литературе, он когда-то был вхож в литературные кафе и салоны Вены, сам писал фельетоны в венскую газету «Фрайе найе пресс»… Доктор Н. отбыл уже две трети своего 15-летнего срока (его арестовали в 1937-м за «шпионаж» в пользу гитлеровской Германии)…
* - Скажи, Эмиот, - спрашивал [поэт Бродерзон], - скажи, друг, о чем мы будем писать, когда выберемся отсюда на волю? Все общепринятые литературные каноны о гуманизме оказались фальшивыми. Какие образцы человеколюбия мы сможем показать в своих стихах? Всё будет слащаво-приторным, надуманным, а то и просто ложью. Вот я, например, люблю Чайковского. Но когда я на воле услышу его «Танец маленьких лебедей», то вспомню эту музыку в исполнении нашего лагерного оркестра. Измученных зэков - еврейского парня, играющего на скрипке, и двух аккордеонистов-виртуозов…
* Я стою на палубе корабля, и вокруг шумит вечный океан… Я всё ближе к самому большому городу мира - к Нью-Йорку… еду сюда с таким изобилием будничности, что хотел бы хоть немного окунуться в еврейство. Я ищу шумной еврейской жизни, по которой так истосковался и от которой я сам отдалился. Словно мстя самому себе за погасшие субботние свечи на столе моей матери.
* * *
Хорошая, но непростая книжка.
Книжка, конечно, своеобразная. После прочтения Эмиот - для меня лично - встал в один ряд с Солженицыным и Шаламовым. Бытописание, судьбы промелькнувших рядом людей, перемалывающая жизни система советского дознания и правосудия (а также доноса), удивительная искренность и поддержка внутри лагерей и столь же удивительное изживание и гнобление - всё то же. Правда, бэкграунд у Эмиота совсем иной…
После этой книжки захотелось узнать больше о существовании еврейской диаспоры в Советском Союзе, потому как кроме идеалистического мифа о Биробиджане да жизни двух-трёх художников я ничего и не знаю. И про громкие всесоюзные дела против евреев я тоже мало чего знаю. И куда, где, как распределились, рассредоточились все эти отчаянные люди, поехавшие на Дальний Восток создавать единую и прекрасную Еврейскую автономную область - этого я тоже почти не знаю. А надо бы.
Цитатно.
* Председатель ВЦИК открыто говорил о том, что Биробиджан должен стать Еврейской республикой. Только проживая компактно, евреи смогут развивать свою государственность и сберечь свою национальную культуру. Я ухватился за эту идею, хотя Илья Эренбург ещё тогда, на пленуме, бушевал:
- Вы хотите создать новые гетто!
* Однажды [в Хабаровске] меня определили в просторную чистую камеру… моему взору предстали три японских генерала в своей амуниции. Старший из них - низкорослый, полноватый, с белой седой бородкой, спросил меня по-немецки, кто я такой и откуда. И тут же отрекомендовался: генерал-полковник Усуруфу… длительное время генерал Усуруфу занимал пост военного атташе в посольстве Японии в Берлине… В годы Второй Мировой войны Усуруфу был заместителем генерала Отодзо Ямады, командующего Квантунской армией…
* Из всех врачей больницы [Тайшетлага] невропатолог Н. выглядел самым интеллигентным и остроумным, и потому вести с ним беседы было сплошным удовольствием. Сведущий в немецкой литературе, он когда-то был вхож в литературные кафе и салоны Вены, сам писал фельетоны в венскую газету «Фрайе найе пресс»… Доктор Н. отбыл уже две трети своего 15-летнего срока (его арестовали в 1937-м за «шпионаж» в пользу гитлеровской Германии)…
* - Скажи, Эмиот, - спрашивал [поэт Бродерзон], - скажи, друг, о чем мы будем писать, когда выберемся отсюда на волю? Все общепринятые литературные каноны о гуманизме оказались фальшивыми. Какие образцы человеколюбия мы сможем показать в своих стихах? Всё будет слащаво-приторным, надуманным, а то и просто ложью. Вот я, например, люблю Чайковского. Но когда я на воле услышу его «Танец маленьких лебедей», то вспомню эту музыку в исполнении нашего лагерного оркестра. Измученных зэков - еврейского парня, играющего на скрипке, и двух аккордеонистов-виртуозов…
* Я стою на палубе корабля, и вокруг шумит вечный океан… Я всё ближе к самому большому городу мира - к Нью-Йорку… еду сюда с таким изобилием будничности, что хотел бы хоть немного окунуться в еврейство. Я ищу шумной еврейской жизни, по которой так истосковался и от которой я сам отдалился. Словно мстя самому себе за погасшие субботние свечи на столе моей матери.
* * *
Хорошая, но непростая книжка.
Искусство ХХ века. Ключи к пониманию. А. Аксёнова. Издательство «Эксмо» («Бомбора»), 2021.
Ай, как мне нравится подход автора к анализу истории и развитию искусства! Всё как мы любим © Пересечение направлений творчества или их параллельное следование, биографии, переходящие одна в другую, связь с политикой, законами, институтами и тут же - мракобесие, консерватизм и тяга к прогрессу. Интересно!
Еще в процессе чтения ты словно становишься «зрячим», ты понимаешь, почему полотно с людской толпой от края до края шокировало публику в середине XIX-го, почему все удивлялись размытым контурам Ренуара или красноносым лицам священников на картинах Курбе. И спустя сотню страниц, тебе ясны пути и причины, по которым и из-за которых мы пришли к большой синей губке Ива Кляйна и постельному протесту Леннона и Йоко Оно. Да и к этой прекрасной глине Урса Фишера возле ГЭС-2 в Москве тоже.
В общем, последовательное и при этом разветвленное (ветвистое) повествование, широко и разнообразно охватывающее культурный слой периода, всегда даёт ощущение твоего личного открытия. Ты словно узнал этот мир заново… Цитатно.
* … Ощущение света создаётся за счёт лежащих рядом мазков синего и желтого, а также бледно-жёлтого и бледно-сиреневого, составляющих по отношению друг к другу контраст. Этот оптический эффект использовали художники ещё XVI века, но особым методом передачи яркости дневного света, являющегося важнейшим объектом изображения, это стало у импрессионистов.
* … благодаря африканским маскам Пабло Пикассо понял, что имитация в действительности может вообще не быть целью искусства… Вооружившись новым знанием, Пикассо выработал новый метод работы, когда любой объект мысленно разбирался художником на части до самых базовых, далее неделимых элементов. Затем эти элементы, превращённые в геометрическую фигуру, снова собирались в единый объект, но теперь он сильно отличался от своего первоначального вида. Так кубизм победил мимесис.
* Активное обращение к абстракции стало заметной чертой послевоенной живописи, стремящейся уйти от реальности с её войнами и атомными бомбами. Закономерным стало желание художников говорить не об окружающем мире, а о внутреннем, индивидуальном, живущем вне рамок объективной действительности. Язык предметного искусства для этого оказался неподходящим.
* Постмодернизм - не стиль и не совокупность стилей, а эпоха, пришедшая на смену модернизму, наступившая после двух войн, когда утвердилась бессмысленность надежд на какое-либо переустройство, обновление и поиск верного пути в искусстве… первыми и главными свойствами постмодернизма являются цитирование, повторение и творческая переработка образов и сюжетов, созданных ранее.
* … история с самоуничтожившейся сразу после покупки в аукционном зале работой Бэнкси - очередной трикстерский трюк, однако в этой исчезнувшей на глазах ошеломлённой публики картине… воплотились все черты современного искусства. В ней своеобразно переворачивается идея смерти автора, ставя новый вопрос: жив ли автор, если умерла его работа?..
* * *
Очень хорошая книжка. Чуть попсовая, но хорошая.
Ай, как мне нравится подход автора к анализу истории и развитию искусства! Всё как мы любим © Пересечение направлений творчества или их параллельное следование, биографии, переходящие одна в другую, связь с политикой, законами, институтами и тут же - мракобесие, консерватизм и тяга к прогрессу. Интересно!
Еще в процессе чтения ты словно становишься «зрячим», ты понимаешь, почему полотно с людской толпой от края до края шокировало публику в середине XIX-го, почему все удивлялись размытым контурам Ренуара или красноносым лицам священников на картинах Курбе. И спустя сотню страниц, тебе ясны пути и причины, по которым и из-за которых мы пришли к большой синей губке Ива Кляйна и постельному протесту Леннона и Йоко Оно. Да и к этой прекрасной глине Урса Фишера возле ГЭС-2 в Москве тоже.
В общем, последовательное и при этом разветвленное (ветвистое) повествование, широко и разнообразно охватывающее культурный слой периода, всегда даёт ощущение твоего личного открытия. Ты словно узнал этот мир заново… Цитатно.
* … Ощущение света создаётся за счёт лежащих рядом мазков синего и желтого, а также бледно-жёлтого и бледно-сиреневого, составляющих по отношению друг к другу контраст. Этот оптический эффект использовали художники ещё XVI века, но особым методом передачи яркости дневного света, являющегося важнейшим объектом изображения, это стало у импрессионистов.
* … благодаря африканским маскам Пабло Пикассо понял, что имитация в действительности может вообще не быть целью искусства… Вооружившись новым знанием, Пикассо выработал новый метод работы, когда любой объект мысленно разбирался художником на части до самых базовых, далее неделимых элементов. Затем эти элементы, превращённые в геометрическую фигуру, снова собирались в единый объект, но теперь он сильно отличался от своего первоначального вида. Так кубизм победил мимесис.
* Активное обращение к абстракции стало заметной чертой послевоенной живописи, стремящейся уйти от реальности с её войнами и атомными бомбами. Закономерным стало желание художников говорить не об окружающем мире, а о внутреннем, индивидуальном, живущем вне рамок объективной действительности. Язык предметного искусства для этого оказался неподходящим.
* Постмодернизм - не стиль и не совокупность стилей, а эпоха, пришедшая на смену модернизму, наступившая после двух войн, когда утвердилась бессмысленность надежд на какое-либо переустройство, обновление и поиск верного пути в искусстве… первыми и главными свойствами постмодернизма являются цитирование, повторение и творческая переработка образов и сюжетов, созданных ранее.
* … история с самоуничтожившейся сразу после покупки в аукционном зале работой Бэнкси - очередной трикстерский трюк, однако в этой исчезнувшей на глазах ошеломлённой публики картине… воплотились все черты современного искусства. В ней своеобразно переворачивается идея смерти автора, ставя новый вопрос: жив ли автор, если умерла его работа?..
* * *
Очень хорошая книжка. Чуть попсовая, но хорошая.
Жизнь Гюго. Грэм Робб. Перевод Л. Игоревского. Издательство «Центрполиграф», 2016.
Пожалуй, это одна из лучших биографий, когда-либо мною прочитанных. И пожалуй, только после этой книжки я осознала, что такое Виктор Гюго во французской и мировой литературе. И политике. И жизни вообще, ибо он, поистине, был явлением, пусть сейчас далеко не все в состоянии это понять и прочувствовать.
Британец и кавалер Ордена искусств и литературы Грэм давно пишет о французских писателях и делает это серьёзно-несерьёзно: с одной стороны, он препарирует время, общество, социальные и политические проблемы, с другой - рассказывает, сколько яиц на завтрак предпочитал описываемый, как он завоёвывал очередную любовницу или соревновался с талантами и заносчивыми эго прочих великих. В биографии Гюго этот микс чрезвычайно контрастен и цветаст, благодаря чему начинаешь ещё больше любить книжки, французов и ироничность британцев.
Книга про Гюго вышла в 1997 году, стала бестселлером и завоевала множество наград. И в этих достижениях не сомневаешься ни разу, потому как у Грэма получилась великолепная книга о великом таланте. Цитатно.
* В школе [Гюго] приучился перед сном запоминать по тридцать строк на латыни. Пробуждаясь, он переводил их все в рифмованные четверостишия… «Я был готов ко всему… На каждый случай у меня имелась древнегреческая пословица, классическая отсылка или строка из Вергилия».
* Первый полноразмерный роман Гюго [«Собор Парижской Богоматери»] свидетельствует об опьянении революцией, далеком от значительного мира политики; он демонстрирует постепенное самоубийство цивилизаций… человеческое мышление, изменив форму, изменит со временем и средства ее выражения. Одно искусство будет вытеснено другим; иными словами – книгопечатание убьет зодчество… Гюго добавлял свою «корзину, полную строительного мусора» ко «второй Вавилонской башне рода человеческого», Вавилонской башне книг. Тем самым он способствует уничтожению той цивилизации, которую воплощает собор…
* Мнение большинства выразил отец Адели [тесть Гюго], после премьеры [пьесы Гюго «Лукреция Борджа»] написавший зятю: «У всех зрителей бежали мурашки. Где были все враги? Ну а у меня от твоей пьесы едва не случился сердечный приступ. Теперь я окружен ванночками для ног и т. п.».
* В апреле 1853 года, когда Наполеон III посетил Англию, стены Дувра и Лондона были обклеены листовками, в которых Виктор Гюго просил англичан представить, как Риджент-стрит обстреливается из пулеметов, а Гайд-парк превратился в «могилу для ночных расстрельных команд». «По ночам, - обратился он к императору, - я спрашиваю мрак Божий, что он о вас думает, и мне жаль вас, месье, ибо я сталкиваюсь с ужасающим молчанием Бесконечности».
* … Гюго: «Как разум, я принадлежу Богу; как сила, я принадлежу человечеству. Но избыток обобщения ведет к абстракции в поэзии и к денационализации в политике. В результате отделяешься от жизни и перестаешь отождествлять себя с отечеством - двойная ошибка, которой я пытаюсь избежать. Я ищу идеал, но забочусь о том, чтобы одной ногой стоять на земле. Я не хочу терять ни соприкосновения с землей как поэт, ни соприкосновения с Францией как политик».
* * *
Отличная книжка.
Пожалуй, это одна из лучших биографий, когда-либо мною прочитанных. И пожалуй, только после этой книжки я осознала, что такое Виктор Гюго во французской и мировой литературе. И политике. И жизни вообще, ибо он, поистине, был явлением, пусть сейчас далеко не все в состоянии это понять и прочувствовать.
Британец и кавалер Ордена искусств и литературы Грэм давно пишет о французских писателях и делает это серьёзно-несерьёзно: с одной стороны, он препарирует время, общество, социальные и политические проблемы, с другой - рассказывает, сколько яиц на завтрак предпочитал описываемый, как он завоёвывал очередную любовницу или соревновался с талантами и заносчивыми эго прочих великих. В биографии Гюго этот микс чрезвычайно контрастен и цветаст, благодаря чему начинаешь ещё больше любить книжки, французов и ироничность британцев.
Книга про Гюго вышла в 1997 году, стала бестселлером и завоевала множество наград. И в этих достижениях не сомневаешься ни разу, потому как у Грэма получилась великолепная книга о великом таланте. Цитатно.
* В школе [Гюго] приучился перед сном запоминать по тридцать строк на латыни. Пробуждаясь, он переводил их все в рифмованные четверостишия… «Я был готов ко всему… На каждый случай у меня имелась древнегреческая пословица, классическая отсылка или строка из Вергилия».
* Первый полноразмерный роман Гюго [«Собор Парижской Богоматери»] свидетельствует об опьянении революцией, далеком от значительного мира политики; он демонстрирует постепенное самоубийство цивилизаций… человеческое мышление, изменив форму, изменит со временем и средства ее выражения. Одно искусство будет вытеснено другим; иными словами – книгопечатание убьет зодчество… Гюго добавлял свою «корзину, полную строительного мусора» ко «второй Вавилонской башне рода человеческого», Вавилонской башне книг. Тем самым он способствует уничтожению той цивилизации, которую воплощает собор…
* Мнение большинства выразил отец Адели [тесть Гюго], после премьеры [пьесы Гюго «Лукреция Борджа»] написавший зятю: «У всех зрителей бежали мурашки. Где были все враги? Ну а у меня от твоей пьесы едва не случился сердечный приступ. Теперь я окружен ванночками для ног и т. п.».
* В апреле 1853 года, когда Наполеон III посетил Англию, стены Дувра и Лондона были обклеены листовками, в которых Виктор Гюго просил англичан представить, как Риджент-стрит обстреливается из пулеметов, а Гайд-парк превратился в «могилу для ночных расстрельных команд». «По ночам, - обратился он к императору, - я спрашиваю мрак Божий, что он о вас думает, и мне жаль вас, месье, ибо я сталкиваюсь с ужасающим молчанием Бесконечности».
* … Гюго: «Как разум, я принадлежу Богу; как сила, я принадлежу человечеству. Но избыток обобщения ведет к абстракции в поэзии и к денационализации в политике. В результате отделяешься от жизни и перестаешь отождествлять себя с отечеством - двойная ошибка, которой я пытаюсь избежать. Я ищу идеал, но забочусь о том, чтобы одной ногой стоять на земле. Я не хочу терять ни соприкосновения с землей как поэт, ни соприкосновения с Францией как политик».
* * *
Отличная книжка.